WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

«ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ НАСИЛИЯ КАК ФАКТОР ОПРЕДЕЛЕНИЯ СОЦИАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА РОССИИ В ДИСКУРСЕ «ПОСТСОВЕТСКОГО» ...»

На правах рукописи

ТИМОШКИН ДМИТРИЙ ОЛЕГОВИЧ

ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ НАСИЛИЯ КАК ФАКТОР ОПРЕДЕЛЕНИЯ

СОЦИАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА РОССИИ В ДИСКУРСЕ

«ПОСТСОВЕТСКОГО»

22.00.04 — Социальная структура, социальные институты и процессы

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

кандидата социологических наук

Хабаровск — 2016

Работа выполнена в Федеральном государственном бюджетном образовательном учреждении высшего образования «Иркутский государственный университет»

Научный руководитель: Дятлов Виктор Иннокентьевич доктор исторических наук, профессор

Официальные оппоненты: Копцева Наталья Петровна доктор философских наук, профессор, ФГАОУ ВО «Сибирский федеральный университет», кафедра культурологии гуманитарного института, заведующая кафедрой Захаркин Роман Александрович, кандидат социологических наук, ФГАОУ ВПО «Дальневосточный федеральный университет», кафедра рекламы и связей с общественностью, доцент

Ведущая организация: ФГБУН Институт монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения Российской академии наук

Защита состоится 30 июня 2016 г. в 16.00 часов на заседании диссертационного совета Д 212.294.04 при ФГБОУ ВО «Тихоокеанский государственный университет»



по адресу 680035, г. Хабаровск, ул. Тихоокеанская, 136, ауд.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке и на сайте ФГБОУ ВО «Тихоокеанский государственный университет» www.pnu.edu.ru Автореферат разослан « » 2016 г.

Ученый секретарь диссертационного совета Ирина Анатольевна Гареева

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность исследования. Вопросы, связанные с формой, воспроизводством и функционированием социальных институтов, актуальны с момента появления понятия «социальный институт», предложенного Г. Спенсером 1. Под социальными институтами подразумеваются, в том числе, сложные формы социального взаимодействия, совокупности ролей и статусов, предназначенные для удовлетворения определенных потребностей групп. В данной работе «социальный институт» понимается как общепринятый порядок значений, определяющий границы социального приемлемого (одобряемого) поведения в той или иной ситуации, а также – возможные ожидания от подобных действий 2.

Важность исследования социального института определяется ресурсом символического насилия, которым он обладает: маркируя одни ситуации как социально приемлемые, а другие как табуированные, социальный институт становится существенным фактором, детерминирующим человеческую идентичность и деятельность. Социальный институт – и здесь уместна параллель с «псевдосредой» У. Липпмана – определяет направление коллективных действий. Действий, исходящих не из прямого и очевидного знания, но из усвоенных представлений о социальной реальности, позволяющих ее так или иначе интерпретировать. Институт предлагает систему идентификационных маркеров, позволяющих оценивать качество тех или иных интеракций 3.

Общие способы интерпретации реальности объединяют людей в «воображаемые сообщества», такие как, например, нации.4 Представления о социальных нормах передаются через коммуникацию, где высказывание не только обозначает объект (к примеру, социальную практику), но и предлагает несколько сценариев взаимодействия с ним.





В этом контексте огромный исследовательский интерес вызывают ситуации, когда, в силу тех или иных обстоятельств, прежние способы институциональной организации пространства объявляются неэффективными. Как следствие – переосмысливается весь комплекс «очевидного» знания о реальности. Современная Россия переживает это «здесь и сейчас». Крушение воображаемого сообщества «советский народ» привело к парадоксальной ситуации: новый «народ» так и не появился, а образование, возникшее на месте СССР, зачастую мыслится как нечто «бывшее».

Поскольку институционализированные практики социального взаимодействия существуют прежде всего в коммуникации, следовательно, вопрос изучения социальных институтов сводится (в контексте настоящей работы) к тому, какой именно тип коммуникации наиболее подходит для этого. Таковым представляется массовый художественный текст.

В устной коммуникации весь сложный комплекс смыслов и правил не обязательно воспроизводится полностью, зачастую это и невозможно, часть может остаться за рамками коммуникативного акта, более того, каждый из его участников может по-разному понимать «демократию», «национализм», «любовь» или «войну». Одновременно оба участника могут считать, что собеседник вкладывает в эти слова те же смыслы, что и он сам. Перечисленные факторы затрудняют интерпретацию текста, полученного в ситуации «лицом к лицу».

Спенсер Г. Основные начала / Г. Спенсер. – М.: Книга по требованию, 2013. – 476 с.

Парсонс Т. О социальных системах / Т. Парсонс. – М.: Академический проект, 2002. – 832 с.

Малинова О.Ю. Конструирование идентичности: возможности и ограничения / О.Ю. Малинова // Pro et contra.

– 2007. – № 3 (37). – С. 60–65.

Андерсен Б. Воображаемые сообщества / Б. Андерсен. – М.: Канон-Пресс-Ц, 1997. – 288 с.

Это актуально и для сообщений СМИ, которые выстраиваются вокруг «очевидного» и не подвергаемого сомнению знания о повседневности, «общеизвестных» событиях, персонажах и практиках, порой оставляя за скобками новостного сообщения его контекст.

Более того, чем раньше был создан текст, тем большей трансформации мог подвергнуться его смысл, что увеличивает степень субъективности интерпретации, особенно если речь идет о тексте, созданном в прошлом.

Художественный же текст не может не ссылаться на повседневность своих читателей, в противном случае последние могут не понять его. Это позволяет предположить, что массовый текст воспроизводит в той или иной форме социальную структуру создавшей его группы. Таким образом, массовый текст становится перспективным полем для исследования социальных структур и институтов. Дополнительным аргументом в пользу этого предположения может служить тот факт, что авторы массового текста следуют цензуре читательских ожиданий, создавая пространства в своих текстах согласно этим запросам 5, что признается и ставится себе в заслугу самими авторами.

Особенностью современного, особенно «постсоветского» российского массового художественного текста является то, что он создавался в ситуации социальной нестабильности, и одним из основных запросов его целевой аудитории был путеводитель по менявшейся на глазах социальной сцене. Отечественные авторы смогли удовлетворить этот запрос, в результате чего массовый художественный текст отечественного производства остается самым востребованным и распространенным на российском книжном рынке товаром.

Вопрос о том, насколько сцена «постсоветской России» в пространстве текста является авторской фантазией и насколько – артикуляцией «реально» существующих социальных практик представляется довольно спорным. Однако, если учесть тиражи отечественных авторов массового художественного текста, доходившие до 9 миллионов экземпляров в год и огромное количество популярных экранизаций, можно сказать, что они в любом случае стали частью повседневности огромного количества людей, населяющих «постсоветское» пространство.

Анализ современного российского массового текста позволит получить представление о том, каким образом здесь конструируется пространство «постсоветского», что служит его границами, и какие практики социального взаимодействия для него характерны.

«Если ситуации определяются как реальные, они реальны по своим последствиям» 6 – теорему Томаса с определенными оговорками можно отнести и к ситуациям, которые определяются как реальные в пространстве текста. Например, упоминание в бестселлере того или иного бренда, органично встроенного в контекст повседневности, существенно сказывается на его продажах. Читатели копируют поведение персонажей бестселлеров, покупая продукты, которые позиционируются в тексте как часть «реальности» персонажа, его повседневных ритуалов. Если читатели реализуют вне пространства текста рекомендации литературного героя касательно того или иного бренда, возможно, точно так же будет копироваться исполняемые персонажем социальные роли 7.

Степень изученности проблемы Попытки рассмотреть массовый текст через призму «театральной метафоры»

Лотман Ю. О русской литературе / Ю. Лотман. – СПб.: Искусство-СПБ, 1997. – 829 с.

Томас У. Цит. по: История теоретической социологии: в 3 т. / под ред. Ю.П. Давыдова. – М.: Канон, 1998, Т. 3.

– С. 275.

Березкина О. Product Placement. Технологии скрытой рекламы / О. Березкина. – СПб.: Питер, 2009. – 208 с.

встречаются крайне редко при постоянном интересе к массовому тексту как таковому.

Современный же российский массовый текст вовсе не исследовался с этой позиции. И, как представляется, отчасти именно из-за его массовости и низкой эстетической ценности.

Однако, если не оценивать его качество, именно современный российский массовый художественный текст отлично демонстрирует двойственность любого художественного произведения, выраженного в одновременном отражении и творении реальности, что позволяет рассматривать как единое целое автора, целевую аудиторию, и, собственно, текст. 8 У.

Липпман выдвигал определение, которое представляется подходящим для обозначения текста как процесса постоянного творения и трансформации реальности:

«псевдосреда». Ее необходимость обусловлена тем, что социальное окружение человека – «слишком сложное и часто изменяющееся образование, чтобы можно было познавать его напрямую» 9. Именно в коммуникации и создается «псевдосреда», посредник между субъективным и социальным, как отдельная, третья реальность – реальность текста.

Теоретически, любое изменение социальной структуры не может не отразиться на «псевдосреде» и, с другой стороны, любое, в том числе и намеренное изменение «псевдосреды» может спровоцировать изменение социального взаимодействия.

Поиск и сопоставление границ пространства текста с границами познаваемого мира можно встретить и в труде «Логико-философский трактат» Л. Витгенштейна 10 и в сочинениях А. Лосева, который обозначал аналогичные процессы как миф. А. Лосев одним из первых определил миф как попытку понять и обозначить непосредственно переживаемое эмпирическое откровение, подчеркивая, что под мифом понимает не абстракцию, а самую непосредственную действительность 11. Миф А. Лосева, как и «псевдосреда» У. Липпмана, является непосредственной реальностью для человека, который пытается артикулировать нечто, чему еще просто не придумано должного обозначения.

Теоретики мифа предполагали, что он является реакцией на радикальную трансформацию пространства, на попытку его переосмысления 12. Именно в таких «мифических ситуациях» возникают «воображаемые сообщества» Б. Андерсена, огромные группы людей, лишенных возможности лицезреть всю группу целиком, поэтому вынужденных ассоциировать свою лояльность, представления об общем происхождении с неким символом, по сути, политическим мифом 13.

Миф не только объясняет реальность, он и определяет ее. Трансформация мифа ведет за собой соответствующие изменения группы, которая идентифицирует себя с ним и наоборот 14. Существование группы в принципе невозможно без воспроизводства группового мифа, «нормальных» практик взаимодействия внутри нее 15.

Современный политический миф становится, таким образом, попыткой огромной человеческой группы объяснить себя, дать себе наименование и набор характеристик.

Политический миф Э. Кассирер сравнивал с первобытной магией, чрезвычайным средством Яусс Х.–Р. История литературы как провокация литературоведения / Х.–Р. Яусс // Новое литературное обозрение. – 1995. – № 12. – С. 34–84.

Липпман У. Общественное мнение / У. Липпман. – М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2004. – С. 39.

Витгенштейн В. Избранные труды / В. Витгенштейн. – М.: Территория будущего, 2005. – 440 с.

Лосев А. Диалектика мифа / А. Лосев. – СПб.: Издательская группа «Азбука-Аттикус», 2014. – С. 36.

Пивоев В. Функции мифа в культуре / В. Пивоев // Вестник МГУ. – Сер. 7 «Философия». – 1993. – № 3. – С.

37–45.

Андерсен Б. Воображаемые сообщества / Б. Андерсен. – М.: КАНОН-ПРЕСС-Ц,1997. – С. 177.

Greenfeld Liah. Nationalism. Five Roads to Modernity. – Cambridge: Harvard University Press, 1993. – 581 p.

Бурдье П. Практический смысл / П. Бурдье. – СПб.: Алетейя, 2001. – 562 с.

достижения желаемого с неясным механизмом действия, например, когда коллективная надежда воплощается в мистической власти лидера 16, который и становится одновременно символом и доказательством существования группы. В этом он схож с более ранними формами мифа 17;18;19.

Чрезвычайная ситуация, когда возникает реальная или воображаемая опасность, стимулирует мифотворчество, а мифы затем находят воплощение в конкретных действиях, повторяется из раза в раз, в различных масштабах. Миф порождает толпу, которая воплощает его в жизнь, идет ли речь о долгой армяно-азербайджанской войне, или о «благовещенской утопии»20.

Миф, организующий пространство, образовавшееся на месте СССР, можно обозначить как «постсоветское». Сам термин был введен А. Празаускасом, использовавшим его в статье «СНГ как постколониальное пространство». «Постсоветское» определяется автором именно как процесс, переходное состояние, кризис21. Аналогичные определения встречаются в ряде иных исследований, посвященных «постсоветскому».

Так, в статье З. Бахтуридзе «Опыт осмысления феномена постсоветского пространства»22, вышедшей в 2014 году, «постсоветское» также определяется как процесс, «время перемен», причиной которого стал «распад СССР», «крупная катастрофа».

З. Бахтуридзе ставит вопрос о том, насколько вообще применимо слово «постсоветское» по отношению к современной России и бывшим советским республикам, поскольку значение этого термина до сих пор не ясно.

Однако, подходящей метафорой для его обозначения представляется «социальный хаос», ситуация, когда система, поддерживавшая стабильность коммуникации исчезает, равно как и рецепты успешных интеракций 23, что порождает «разнонаправленный поиск новых оснований для проектирования, разрушающий прежнюю структуру» 24. Разрушение СССР как политического мифа привело к отсутствию языка описания нового образования.

Из-за этого «новая Россия мыслится как нечто «бывшее». Бывший СССР (постсоветское пространство), «возрожденная» империя»25. На место идентификационного маркера может быть помещен образ «врага», который начинает выполнять функцию горизонта, границы пространства, образуя феномен негативной идентичности 26. В такой ситуации «враг» становится архаичным механизмом конструирования солидарности перед Кассирер Э. Техника современных политических мифов / Э. Кассирер // Вестник МГУ. – Сер. 7 «Философия».

– 1990. – № 2. – С. 60.

Леви-Стросс К. Мифологики / К. Леви-Стросс. – М.: Университетская книга, 1999. – 390 с.

Элиаде М. Аспекты мифа / М. Элиаде. – М.: Издательский центр "ACADEMIA", 1994. – 240 с.

Пропп В. Морфология волшебной сказки / В. Пропп. – М.: Лабиринт, 2001. – 192 с.

Дятлов В. Благовещенская утопия. Из истории материализации фобий / В. Дятлов // Евразия. Люди и мифы / Сборник статей из журнала "Вестник Евразии". – М.: Наталис, 2003. – С. 123–141.

Празаускас А. СНГ как постколониальное пространство / А. Празаускас // Независимая газета. – 1992. – № 2 (25). [Электронный ресурс] – Режим доступа: https://www.ualberta.ca/~khineiko/NG_92_93/1141438.htm Бахтуридзе З. Опыт осмысления феномена постсоветского пространства / З. Бахтуридзе // Вопросы теории и практики. – 2014. – № 4 (42).

[Электронный ресурс] – Режим доступа: URL:

http://scjournal.ru/articles/issn_1997-292X_2014_4-2_04.pdf.

Бляхер Л.Е. Нестабильные социальные состояния / Л.Е. Бляхер // Русский журнал. [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://russ.ru/layout/set/print/Kniga-nedeli/Nestabil-nye-social-nye-sostoyaniya Бляхер Л.Е. Нестабильные социальные состояния / Л.Е. Бляхер // Русский журнал. [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://russ.ru/layout/set/print/Kniga-nedeli/Nestabil-nye-social-nye-sostoyaniya Бляхер Л.Е. Восточный поворот России. Возникновение и выживание естественного порядка в малых городах Дальнего востока России / Бляхер Л.Е. – Иркутск: Оттиск, 2013. – 111 с.

Гудков Л. Негативная идентичность. Статьи 1997–2002 годов / Л. Гудков. – М.: Новое литературное обозрение, 2004. – 816 с.

лицом общей опасности 27.

В этом контексте вырастает значимость силового ресурса, из-за чего группы, обладающие им, могут восприниматься как центральные символические институты 28, сообщество организуется за счет готовности каждого применить насилие для достижения своих целей 29. Возможности использования силового ресурса ограничены лишь силовым ресурсом других. Проблема в том, что простое насилие, будучи лучше организованным и технически оснащенным, становится на место всех ликвидированных институтов сразу, становясь единственным способом успешной социализации и контроля социальной коммуникации. Определяя «постсоветское» как социальный хаос, борьбу множества силовых группировок за доминирование, в том числе и символическое, возникает вопрос: как этот процесс отразился в массовом художественном тексте, и отразился ли он там вообще?

Язык обладает властью, писал Р. Барт 30, любой коммуникативный акт изначально властен, хотя бы потому, что для обеспечения взаимопонимания межу участниками коммуникации необходимо ограничить спектр возможных значений каждого сказанного слова. Миф также обладает властью определять реальность группы, переопределяя представления о «норме» в коммуникации и если социальный институт рассматривать через призму теорий мифа.

Механизмам взаимодействия реальности текста и пространства вне его посвящены, в том числе, труды М. Фуко, использовавшем для обозначения аналогичных процессов термин «дискурс». М. Фуко рассматривал его именно как связанные между собой коммуникативные акты, где значение каждого символа задается рядом сложившихся в группе правил. Правила определяют не только содержание, форму и возможные интерпретации высказывания, но и ограничивают сам спектр того, что в принципе может быть высказано «здесь и сейчас».

Иными словами, дискурс можно обозначить как постоянный процесс утверждения и определения группой в коммуникации собственной социальной реальности и своего места в ней, а также – отношения с другими группами. Таким образом, дискурс можно назвать способом сохранить целостность группы в условиях изменчивой окружающей среды. Под исследованием дискурса М. Фуко понимал выявление закономерностей, по которым в конкретной ситуации применяется конкретное высказывание, и правил, по которым они организованы 31;32.

Можно предположить, что аналогичный процесс описывали П. Бергер и Т. Лукман, обозначив его как изучение «социального конструирования реальности»33. В качестве базиса для воспроизводства социального авторы рассматривают «знание» групп о повседневности, где убежденность каждого в реальности чего бы то ни было базируется на уверенности в том, что остальные члены группы также считают тот или иной объект «реальным»34.

Несогласие с коллективным представлением о реальном будут исключаться из Образ врага / сост. Л. Гудков; ред. Н. Конрадова // Л. Гудков. Идеологема «врага». «Враги» как массовый синдром и механизм социокультурной интеграции. – М.: ОГИ, 2005. – С. 11.

Образ врага / сост. Л. Гудков; ред. Н. Конрадова // Л. Гудков. Идеологема «врага». «Враги» как массовый синдром и механизм социокультурной интеграции. – М.: ОГИ, 2005. – С. 12.

Волков В. Силовое предпринимательство, XXI век: Экономико-социологический анализ / В. Волков. – СПб.:

Издательство Европейского Университета в Санкт-Петербурге, 2012. – 352 с.

Барт Р. Избранные работы. Семиотика / Р. Барт. – М.: Прогресс, 1989. – 616 с.

Фуко М. Археология знания / М. Фуко. – СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия», 2004. – С. 311.

Фуко М. Археология знания / М. Фуко. – СПб.: ИЦ «Гуманитарная академия», 2004. – С. 308.

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания / П. Бергер, Т.

Лукман. – М.: «Медиум», 1995. – 323 с.

Фуко М. Археология знания / М. Фуко. - СПб.: ИЦ «Гуманитарная академия», 2004. – С. 307.

коммуникации, в том числе, с помощью принудительной изоляции или остракизма 35, однако не всегда эти меры оказываются эффективными и альтернативный способ занимает позицию «истинного». Так или иначе, каким бы несомненным не выглядело то или иное социальное «знание», сам факт его существования предполагает альтернативу.

Эти противопоставления могут служить границами групповой идентичности, а альтернативные способы интерпретации реальности станут критериями, по которым будет определяться включенность в группу, а, следовательно – и исключение 36. Групповые представления об отклонениях могут меняться, однако, чем жестче организация, тем строже группа будет проводить границу между собой и «другими».

«Век толп» ознаменовался политическими мифами, которые позволили проводить эти границы с помощью риторических приемов, когда символ, обозначающий группу, начинает предшествовать появлению группы 37, воплощая в себе те самые «страсти всех, перед которыми отступает разум каждого 38.. Из этого символического взаимодействия реальности текста и реальности «массы» родились «поля литературы» П. Бурдье 39.

В этом пространстве взаимодействуют интересы автора, следующего цензуре читательских ожиданий в попытках создать наиболее привлекательный для абстрактного большинства текст, интересы аудитории, и, собственно, субъективные представления одного человека о том «большинстве», для которого он пишет. Текст становится не просто пространством фиксации политического мифа, но самостоятельной «третьей реальностью», лежащей между «наблюдателем второго порядка», исследующим этот текст и реальностью вне его 40. Парадокс состоит в том, что, с одной стороны, «третья реальность» массового текста обязана своим существованием стремлением удовлетворить запросы аудитории, с другой стороны, сами запросы в определенном смысле становятся производным «третей реальности»41.

Изучение «третьей реальности» позволяет наблюдать за социальными мифами, институтами в непрерывном процессе их становления. Учитывая некоторую условность границы между «реальностью текста» и «реальностью социальной», подходящим для их исследования инструментом представляется театральная метафора И. Гофмана 42. Социальная реальность по Гофману – непрекращающаяся череда индивидуальных выборов репертуаров (ролей) в контексте той или иной социальной сцены. Каждый участник социальной сцены в каждый момент времени должен знать, где именно он находится, и какая роль ему предписана контекстом 43, именно это позволяет самой социальной сцене быть принципиально осмысливаемой и поддерживать относительную предсказуемость поведения

Дернер К. Гражданин и безумие. К социальной истории и научной социологии психиатрии / К. Дернер. – М.:

Алетейа, 2006. – 544 с.

Дернер К. Гражданин и безумие. К социальной истории и научной социологии психиатрии / К. Дернер. – М.:

Алетейа. 2006. – С. 37.

Московичи С. Век толп. Исторический трактат по психологии масс / С. Московичи. – М.: Библиотека социальной психологии, 1998. – С. 45.

Канетти Э., Московичи С. Монстр власти / Э. Канетти, С. Московичи. – М.: Алгоритм, 2009. – С. 48.

Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики / П. Бурдье. – М.: Институт экспериментальной социологии, 2005. – 576 с.

Луман Н. Реальность Массмедиа / Н. Луман. – М.: Праксис, 2005. – 256 с.

Бурдье П. О телевидении и журналистике / П. Бурдье. – М.: Институт экспериментальной социологии, 2002.

– 159 с.

Гофман И. Анализ фреймов. Эссе об организации повседневного опыта / И. Гофман. – М.: Институт социологии РАН; Институт Фонда «Общественное мнение», 2004. – 754 с.

Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни / И. Гофман. – М.: КАНОН-ПРЕСС-Ц, 2000. – 302 с.

участников.

В «третьей реальности» текста будет, с неизбежными искажениями, воспроизводиться социальная структура породившей его группы, или социальная сцена. В художественном тексте эта сцена будет более подробной, нежели в пространстве текстов СМИ, так как в них будет присутствовать контекст, актуальное на момент их создания социальное «знание», которое СМИ могут опускать как само собой разумеющееся.

Итак, театральная метафора И. Гофмана позволяет перебросить теоретический мост между «третьей реальностью» текста и пространством вне его, рассматривать литературного персонажа и социального актора как прототипов друг друга. И тот и другой будут играть одни и те же социальные роли на одних и тех же сценах, причем трансформация одного из них неизбежно повлечет за собой трансформацию его прототипа.

Предположение о том, что социальная роль, исполненная на социальной сцене в пространстве текста, рассчитанного на широкую аудиторию, будет исполнена вне его рамок, можно подкрепить утверждением Т. Ван Дейка 44 о том, что любой массовый текст обладает властью над читателем. Однако, подобное утверждение рождает следствие – исследователь также подвержен его воздействию, а следовательно – неизбежно субъективен. Один из способов снизить степень субъективности исследователя – открыто обозначать идеологические цели 45.

Таким образом, массовый текст становится идеальным материалом для изучения процесса трансформации «усредненных читательских представлений» 46 о реальности. Автор направляет свои усилия на то, чтобы определить содержание массовой коммуникации и передать в тексте именно те смыслы, которые будут поняты, а главное – восприняты 47.

Фоновое знание станет залогом того, что текст сможет осмыслить любой представитель группы, где оно распространено 48. Оно поможет читателю определить свое место в контексте данного времени 49 одновременно в реальности текста и вне его.

Автор может настолько преуспеть в «воссоздании народного языка» 50, что этим языком начнут говорить огромные группы, конструируя новые идентичности. Этот процесс может стать и неоднократно становился причиной конфликтов в обществах, проходящих стадию трансформации 51.

Объект исследования: Практики социального взаимодействия и зоны исполнения современной России в современном российском массовом художественном тексте.

Предмет исследования: Процесс конструирования, трансформации и институциализации практик социального взаимодействия «постсоветской» России в пространстве современного российского массового художественного текста.

Ван Дейк Т. Дискурс и власть. Репрезентация доминирования в языке и коммуникации / Т. Ван Дейк. – М.:

Либроком, 2013. – 344 с.

Laclau E., Mouffe С. Hegemony and Socialist Strategy. Towards a Radical Democratic Politics. – London: Verso, 2000. – 198 p.

Лотман Ю. О русской литературе / Ю. Лотман. – СПб.: Искусство-СПБ, 1997. – С. 383.

Зоркая Н. Проблема изучения детектива: Опыт немецкого литературоведения / Н. Зоркая // Новое литературное обозрение. – 1996. – № 22. – С. 65–77.

– [Электронный ресурс] – Режим доступа:

detective.gumer.info/txt/zorkaja.doc Волков В. О концепции практик(и) в социальных науках. / В. Волков // Социологические исследования. – 1997. – № 6. – С. 14.

Миллс Ч.Р. Социологическое воображение / Ч.Р. Миллс. – М.: NOTA BENE, 2001. – 264 с.

Загидуллина М.В. «Новое дело» интеллигенции, или Хождение в народ–2 / М.В. Загидуллина // Знамя. – 2003. – № 8. [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://magazines.russ.ru/znamia/2003/8/zagid.html

Шнирельман В. Войны памяти. Мифы, идентичность и политика в Закавказье / В. Шнирельман. – М.:

Академкнига, 2003. – 592 с.

Цель исследования: определить границы, социальные роли, социальную структуру пространства России в дискурсе «постсоветского».

Специфика эмпирического материала, а также – поставленная исследовательская цель определяют следующие задачи:

• Обосновать возможность использования современного российского массового художественного текста в качестве пространства для анализа дискурса «постсоветского».

• Обосновать применение фрейм – анализа И. Гофмана в качестве метода анализа текста.

• Описать социальные роли, социальную структуру сцены России в дискурсе «постсоветского».

• Определить наличие взаимосвязи между трансформацией пространства и социальными ролями в поле смыслов массового текста.

• Сопоставить социальную структуру и социальные роли «постсоветской России» в массовом художественном тексте с теми, что присутствуют в устной коммуникации.

• Определить границы и содержание дискурса «постсоветского» в пространстве современного российского массового художественного текста.

Методология диссертационного исследования:

В основе исследования лежит, в первую очередь, гипотеза о том, что социальное окружение человека формируется в зависимости от его представлений о нем. Человек познает окружающий мир посредством речи, где обозначаемое обретает форму лишь в единстве с обозначающим 52. Из этого следует, что социальное для каждого человека проявляется лишь ситуации коммуникации.

Социализация осуществляется параллельно с обучением языку, когда вместе с непосредственным обозначением объекта человек усваивает и некоторые его качественные характеристики, которые для него становятся неотделимыми от собственно обозначаемого.

Таким образом, каждое усвоенное значение исключает из коммуникации альтернативные варианты интерпретации ситуации.

Слова, или знаки в коммуникации приобретают значение в зависимости от того, как выстраиваются данные антитезы, каждый знак, используемый в коммуникации, неизбежно содержит ссылки на ранее сказанное, чему он противоречит или, наоборот, что он подтверждает. Дискурс формируется благодаря частичной и временной фиксации положений отдельных знаков по отношению друг к другу. Альтернативные значения вытесняются.

Каждый отдельный коммуникативный акт (в данном случае – массовый текст) будет также содержать ссылки на ранние высказывания, которые он будет опровергать или подтверждать, следовательно, в каждом коммуникативном акте будет присутствовать несколько дискурсов.

Задача анализа дискурса в рамках дискурсивной теории гегемонии Э. Лакло и Ш.

Муфф заключается в том, чтобы проследить ход борьбы за установление «правильного»

значения социальных маркеров, элементов социальной структуры. Отслеживая представления процесса осмысления социальной структуры в пространстве текста, исследователь, фактически, наблюдает процесс трансформации социального пространства (дискурса) в динамике.

Непосредственно методологическую базу исследования составляет комбинация двух

Йорrенсен М., Филлипс Л.Дж. Дискурс-анализ. Теория и метод / М. Йоргенсен, Л.Дж. Филлипс. – Харьков:

Гуманитарный центр, 2009. – 352 с.

подходов – анализ дискурса Ш. Муфф и Э. Лакло и фрейм-анализ И. Гофмана.

Использование постструктуралистского определения текста как социального процесса позволяет применить по отношению к нему метод анализа фреймов, который И. Гофман применял к анализу взаимодействия лицом к лицу, наблюдаемого исследователем непосредственно. В контексте теории дискурса Ш. Муфф и Э. Лакло массовый текст понимается как пространство, в котором воспроизводятся социальные процессы, происходящие в повседневности людей, читающих этот текст.

Театральные метафоры, используемые И. Гофманом, могут предоставить более простой, нежели используемый аналитиками-лингвистами, терминологический аппарат.

Социальные роли в таком случае будут интерпретироваться как дискурсивные практики в пространстве текста, а противоречивые роли или исполнения – как борьба за доминирование в поле смыслов. Взаимосвязь трансформаций «пространства» и исполняемых в его контексте ролей – как попытки переопределения знака, обозначающего реальность группы, в данном случае – «постсоветское».

Эмпирическая база исследования:

В данном исследовании в качестве поля для исследования выбран современный российский массовый художественный текст. Ту его часть, которая включена в эмпирическую базу диссертации, можно назвать современным российским криминальным романом из-за качества его сюжетов: преступление и наказание в контексте «российской повседневности».

Данный продукт неизменно пользуется широким спросом среди читательской аудитории, о чем говорят ежегодные отчеты федерального агентства печати и массовых коммуникаций о состоянии книжного рынка в стране 53.

Тиражи наиболее успешных авторов составляли в разные периоды от миллиона до девяти миллионов экземпляров в год 54. На основе сюжетов «криминальных» бестселлеров регулярно снимались фильмы и телесериалы, которые в разное время воспринимались как «символы» постсоветской России. Речь идет о сериалах «Бандитский Петербург», «Улицы разбитых фонарей», «Даша Васильева. Любительница частного сыска», фильме «Антикиллер» и многих других. Авторы, занимающие верхние позиции в рейтингах нередко сами становились медийными фигурами, вели шоу на телевидении, становились героями новостей, социологических опросов, всевозможных рейтингов55.

Возможной причиной столь широкой популярности данных текстов стали претензии авторов на описание неких «скрытых» от непосвященного взгляда причин радикальной трансформации пространства, критически важных для понимания социальных процессов в контексте «постсоветского». Учитывая то, что «постсоветское» как таковое до сих пор является объектом осмысления, такой «путеводитель» не мог не пользоваться спросом.

Эмпирическую базу данного исследования составили 60 текстов наиболее популярных авторов на российском книжном рынке по данным федерального агентства по печати и массовым коммуникациям: Д. Донцовой, В. Колычева, А. Бушкова, А. Марининой, Т.

Устиновой, Д. Корецкого, Ю. Шиловой, Н. Леонова, Е. Сухова, А. Кивинова, В. Доценко, Т.

Григорьев В.В. (ред.) Книжный рынок России: Состояние, тенденции и перспективы развития. Отраслевой доклад / В.В. Григорьев. – М.: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, 2010. – 96 с.

Григорьев В.В. (ред.) Книжный рынок России: Состояние, тенденции и перспективы развития. Отраслевой доклад / В.В. Григорьев. – М.: Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, 2011. – 78 с.

Итоги года: люди, программы, фильмы // Пресс–выпуск ВЦИОМ № 2484 от 26.12.2013 [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://wciom.ru/?id=459&uid=114659 Поляковой, созданные в промежутке с 1997 по 2014 годы 56.

К сожалению, точно определить тираж, а также — популярность конкретного текста довольно сложно, учитывая огромное количество переизданий, нелегальных изданий и электронных копий. Произведения, вошедшие в первую и вторую группу, входили в рейтинги бестселлеров Москвы по данным Росбизнесконсалтинга и газеты «Книжное обозрение».

Тексты третьей группы были отобраны случайным образом, выбирался первый результат, выдаваемый поисковыми системами по запросу с указанием имени автора и года издания книги. Все тексты написаны на русском языке.

Вторую группу эмпирического материала, необходимую для верификации ряда положений настоящего исследования, составили 30 полуформализованных интервью со студентами, учителями, журналистами и учеными, взятых в 2015 году. Также здесь были использованы материалы, полученные сотрудниками Лаборатории исторической и политической демографии в рамках проекта Института проблем правоприменения в 2013 году. Речь идет о 15 полуформализованных интервью с работниками различных отделов УМВД России по Иркутской области, преимущественно, следователями.

Данные собраны в рамках совместного проекта Лаборатории исторической и политической демографии ИГУ с Институтом проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге, реализованного при поддержке Фонда Алексея Кудрина по поддержке гражданских инициатив в 2013–2014 годах. Данные интервью были выделены из остального массива, прежде всего, в силу их сюжета – обсуждения практик применения «нормального», легитимного насилия.

Необходимость обращения к дополнительной группе эмпирического материала обусловлена тем, что исследование художественного текста само по себе означает анализ авторской интерпретации социальных процессов, которая может не соответствовать той, что существует в повседневной устной коммуникации. Предположение о том, что в массовом тексте зафиксировано именно присущее всей группе видение социальной сцены, а не авторская фантазия, требует проверки.

Для этого представления о социальной сцене «России», выделенные в художественном тексте, будут сопоставлены с теми, что были выявлены в интервью. При этом не была определена генеральная совокупность, в силу невозможности с точностью определить состав аудитории современного российского массового художественного текста в России, а также – из-за неопределенности (в контексте настоящего исследования) самого конструкта под названием «Россия».

Метод полуформализованного интервью был выбран в силу того, что он позволяет исследователю не ограничивать коммуникацию жесткой структурой вопросов. Полученные в результате тексты анализировались с помощью метода тематического кодирования. Данный метод позволяет не только выявить в нарративе структуру представлений респондента о социальной сцене, но и определить, какие социальные события (исполнения ролей, переключения) являются в контексте этих представлений ключевыми.

Научная новизна исследования:

Впервые театральная метафора И. Гофмана применяется в качестве метода исследования массового художественного текста.

Самые популярные книги в Москве за I квартал 2012 года. [Электронный ресурс] – Режим доступа:

http://rating.rbc.ru/article.shtml?2012/10/24/31227881; Самые популярные книги в Москве за III квартал 2006 года. [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://rating.rbc.ru/article.shtml?2006/10/24/31227881; Самые популярные книги в Москве за III квартал 2011 года.

[Электронный ресурс] – Режим доступа:

http://rating.rbc.ru/article.shtml?2011/11/17/33480400

Положения, выносимые на защиту:

Социальная структура современной России в поле смыслов массового художественного текста идентична той, что воспроизводится в устной коммуникации.

«Постсоветское» определяется качеством исполнения социальных ролей в его контексте.

Границы «Постсоветского» в массовом художественном тексте определены изменениями качества силового оператора, контролирующего социальную коммуникацию.

Социальная сцена России в массовом тексте перестает быть «постсоветской» после централизации насилия, появления понятия «допустимого насилия» и роли «врага».

Трансформация социального пространства России в поле смыслов массового текста характеризуется также трансформацией социальных ролей и их качеств.

Апробация исследования. Результаты исследования были представлены на научных конференция и семинарах, в том числе международном научном семинаре «Миграция и этнизация городского пространства» (Томск, 2015), международной конференции «Человек в меняющемся мире. Проблемы идентичности и социальной адаптации в истории и современности: методология, методика и практики исследования» (Томск, 2014), межрегиональной конференции «VIII Байкальские международные социально-гуманитарные чтения» (Иркутск, 2015), методологических семинарах Института проблем правоприменения Европейского университета в Санкт-Петербурге (Санкт-Петербург, 2013), Центра независимых социальных исследований (Санкт-Петербург, 2013), кафедры «Социология, политология и регионоведение» ФГБОУ ВО «ТОГУ» (2015). По теме диссертационной работы опубликовано 6 статей, включая 5 – в рецензируемых научных журналах, в которых должны быть опубликованы основные научные результаты диссертаций, в том числе 2 статьи в журналах, включенных в Russian Science Citation Index на платформе Web of Science.

Структура работы включает введение, четыре главы (8 параграфов), заключения, библиографии и приложений, содержащих описание использованной автором эмпирической базы.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается актуальность темы исследования, сформулированы его цели и задачи, определены его цели и задачи, объект, предмет и научная новизна, описана история изучения проблемы.

В главе 1 «Современный российский массовый художественный текст как пространство фиксации дискурса «постсоветского»» рассматривается механизм фиксации процесса генезиса и трансформации институционализированных практик социального взаимодействия в пространстве современного российского массового художественного текста, предлагается и обосновывается инструментарий для исследования этого процесса.

В параграфе 1.1 «Массовый текст как дискурсивный процесс» обосновывается применение к объекту исследования теории дискурса.

Предположительно, любой массовый текст содержит «обращение» к идентичности потенциального читателя. Автор предлагает набор идентификационных маркеров, которые позволяют потребителю распознать социальный контекст происходящего в романе действия.

Чтобы, в свою очередь, такое «обращение» было понятным, оно должно относиться к существующим в «реальности» социальным ролям. Таким образом, в массовом тексте реконструируются представления группы людей, участвующих в его создании, о социальной сцене, в контексте которой проходит их повседневность, в том числе и социальные конфликты за символическое доминирование.

Конфликты между различными социальными ролями в пространстве текста можно рассматривать в рамках теории Лакло-Муфф как борьбу дискурсов за доминирующую роль в процессе конструирования социальной сцены «постсоветской» России. Каждая новая «фиксация» дискурса становится основой для последующих актов артикуляции, которые будут подтверждать или оспаривать уже сказанное ранее. Поскольку один текст не может содержать в себе описание всего комплекса смыслов, которые делают его существование возможным, в нем приводятся ссылки на ранние коммуникативные акты, содержащие некоторые «очевидные» договоренности о способах понимания реальности и действий в ее контексте.

Каждый текст в определенном смысле идеологичен, так как любой автор, выстраивающий в своем тексте «обращение» к социальной идентичности «среднего»

потребителя, будет стремиться достичь определенных результатов. Результатом будет конструирование особой «реальности», отличающейся от повседневности каждого из его читателей в отдельности, но схожую с теми моделями, с помощью которых она может восприниматься и интерпретироваться группой.

Следовательно, потребитель текста может быть не только наблюдателем, но субъектом, над которым осуществляется акт символического насилия и одновременно объектом, чье влияние на массовый текст трудно переоценить. Итак, массовый художественный текст содержит в себе совокупность групповых представлений о социальной среде обитания от «вершин банальности» повседневных ритуалов до «воображаемых сообществ», а также отражает процесс изменения «переопределения» значений составляющих этой среды, а именно - «социальных ролей» И. Гофмана, или «обращений»

Л. Альтюссера и пространства, в котором происходит социальное действие.

В параграфе 1.2 «Применение дискурсивной теории Лакло-Муфф и анализа фреймов И. Гофмана в исследовании дискурса текста» обосновывается применимость социологических «драматургических» метафор к пространству массового текста.

Современный российский массовый художественный текст является перспективным материалом для изучения дискурсивных (социальных) процессов. Будучи коммерчески ориентированным, массовый текст в собственном пространстве смыслов воспроизводит структуру социальных ролей, практик и зон исполнения, доминирующую в коммуникации «здесь и сейчас». Подверженность цензуре читательских ожиданий позволяет рассчитывать на то, что в массовом тексте присутствует богатый нарратив, содержащий образ актуальной на момент его создания социальной сцены России: «типичные» социальные роли, зоны исполнения, практики власти.

Анализ устной коммуникации возможен в том случае, если существует уверенность, что и интервьюер, и респондент включены в единый дискурсивный контекст, который сделает возможным взаимопонимание. Однако, это позволяет зафиксировать в исследовании лишь состояние дикурса на момент акта коммуникации, без ссылок на контекст. Решением может быть «включение письменной коммуникации в понятие “дискурс” дает возможность описывать динамические — деятельностные и ситуативные/контекстные — аспекты этого типа языковой интеракции и, таким образом, рассматривать оба типа дискурса под одним углом зрения, несмотря на очевидные и существенные различия между ними»57.

Применяя дискурсивную теорию гегемонии, можно предположить, что каждая подобная артикуляция за счет выстраивания определенной иерархии, порядка исполнений, будет располагать субъектов внутри социальной сцены, условно обозначенной как «постсоветская Россия». Субъекты будут представлять собой определенные артикулированные позиции, или социальные роли, а сам текст как единое целое будет представлять собой зафиксированный момент коммуникации между носителями различных социальных позиций.

Автор текста, особенно художественного, в пространстве его смыслов разыгрывает сцену «представления» своих персонажей «зрителю», или, в данном случае читателю.

Теоретически, при этом будут использоваться одни и те же «репертуары» социальных ситуаций, маркируемые с помощью тех же знаков, что и в устной коммуникации, то есть, автор будет имитировать «реальные» ситуации лицом к лицу в пространстве текста.

Социальные роли в этом контексте можно рассматривать как дискурсы, взаимодействующие между собой в процессе постоянного переопределения сцены58, где он будет исполнять функцию когнитивной границы, разделяющей как места действия (или зоны исполнения 59) так и, собственно, действия участников (или акторов). Применение данного подхода позволяет установить, каким образом организована социальная сцена, обозначаемая как «постсоветская», на какие зоны исполнения можно ее поделить и какие «типичные» роли (персонажи) в ней присутствуют, а также какие исполнения промаркированы как «уместные», а какие исключаются из коммуникации: выделить в пространстве текста Цурикова Л. В. Проблемы когнитивного анализа дискурса в современной лингвистике / Л.В. Цурикова // Вестник ВГУ, 2001, №2. с. 128 — 157.

Ван Дейк Т. Язык. Познание. Коммуникация. - Благовещенск: ЗАО «Полиграфкомплекс», 2000. 310 с.

Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. - М.: КАНОН-ПРЕСС-Ц, 2000. 302 с.

«практики власти», иными словами деконструировать миф.

Во второй главе «Социальная сцена России в художественном тексте: зоны, переключения и зональное поведение» анализируется процесс трансформации социальной сцены России, включенных в него ролей и зон исполнения.

Можно с уверенностью говорить о трансформации зон исполнения на социальной сцене России в период с 1997 по 2013 годы в пространстве массового художественного текста. В ранних текстах пространство представляло собой агрессивную по отношению к включенным в него персонажам трансцендентную силу, в поздних текстах оно обретает границы и формы, ассоциируясь с «государством». Появление «Государства» совпадает с появлением качественной оценки исполнений на сцене «постсоветской» России.

«Государство» начинает играть роль гаранта соблюдения представлений о приемлемых и неприемлемых исполнений, используя насилие как основной ресурс.

В параграфе 2.1 Структура и внешние границы социальной сцены «постсоветской России» из эмпирического материала выделяются «типичные» для «постсоветской» России зоны исполнения, представления о пространстве в ранних текстах сопоставляются с более поздними.

Социальную сцену «постсоветской» России можно условно разделить на две противоречивых зоны исполнения. «Внешняя», открытая зона исполнения – благополучные, богатые центральные улицы городов, по которым ходят «уверенные в себе мужчины»

скрывает голодающий, обманутый и нищий «народ». «Скрытые» зоны исполнения пространства, в которых допустимо применять «недопустимые», «неприемлемые» действия для достижения ожидаемого результата.

Под «скрытыми» и «демонстрационными» («закрытыми») зонами исполнения понимаются «противоречивые зоны». Это понятие встречается в «Представлении себя другим в повседневной жизни» И. Гофмана. Под этим подразумевается определенные исполнения, которые необходимы для существования группы, однако, если информацию об этих исполнениях получат другие группы, это может поставить под сомнение, подорвать или уничтожить впечатление от исполнения группы, которое последняя пытается навязать остальным. 60 «Внешняя» зона исполнения социально-успешных ролей крайне мала, и доступ к ней имеет лишь небольшое количество «избранных» ролей, которые декларируются как социально-успешные. Пространство разделено на «современное» и «советское». Все действия в контексте «современной» России сопоставляются с «советским» прошлым, затем выносится оценка приемлемости, качества той или иной роли.

В «современности» социально-приемлемые исполнения более не гарантируют стабильного хода коммуникации, чем обусловлено его разделение. На втором плане, в «серых зонах», персонажи имеют возможность совершить неприемлемые, но необходимые действия, результаты которых обмениваются на социальный капитал на первом плане исполнения. И если в «серой зоне» статус выстраивается за счет силового ресурса, то на «первом плане» он измеряется в уже по иным критериям.

Переключение пространства здесь невозможно без постоянных ссылок на Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. - М.: КАНОН-ПРЕСС-Ц, 2000. С. 179 «советское», которое определяет саму приемлемость исполнений. Когда персонаж совершает нечто, «ненормальное» в «советском» прошлом, он действует в скрытой зоне. На примере «переключения» пространства России в дискурсе «постсоветского» можно сказать, что здесь наблюдается процесс, который А. Шюц обозначал как «реификацию»61.

В поздних текстах пространство меняется. Оно перестает быть «постсоветским», так как приемлемость исполнений оценивается уже не путем сопоставления с прошлым, теперь их качество определяет «государство». Ситуация «постсоветского» меняет смысл, становясь «прошлым», с которым, в свою очередь, сравнивается настоящее. Если ранее в качестве границ пространства выступало «советское прошлое» и «запад», то теперь эту функцию выполняет «враг». Меняется и набор типичных социальных ролей.

В параграфе 2.2 «Зональное поведение: трансформация практик социального взаимодействия при «переключениях» пространства», подвергаются анализу изменения, которые происходят с типичными для массового текста социальными ролями параллельно с трансформацией пространства «постсоветского».

На «постсоветской» социальной сцене, в отличие от «советской», несмотря на колоссальную важность идентификации себя с группой для любого персонажа, собственно, сами группы практически не обозначаются. Их можно свести к двум типам, «статисты» и «не-статисты». На «советской» сцене вариативность была несколько выше, равно как и в «настоящем» текстов 2010 — 2013 годов.

Самым типичным для ранних текстов исполнением можно назвать поиск субъекта подчинения, как правило, группы, обладающей силовым ресурсом. Стандартной ситуацией, конструируемой в пространстве текста «девяностых», становится включение персонажа, покинувшего «СССР», в новую, «постсоветскую», реальность. Персонаж не имеет представления о том, какие роли в ее контексте уместны, а какие нет.

Эта ситуация сопровождается разрушением или изначальным отсутствием группы, с которой он мог бы себя идентифицировать. Персонажи находятся в перманентном поиске группы, «в которой возможно обретение желательной статусной ренты, воссоздание наглядности картины мира, интерсубъективной реальности» 62. Постоянная опасность — неотъемлемая часть «постсоветской» социальной сцены. В этих условиях объединение с группой — единственный способ выжить, практически, единственное приемлемое исполнение.

Как правило, новую роль персонаж оценивает как неприемлемую (опять же сравнив ее с «тем, как было в СССР» однако исполняет, аргументируя это тем, что он должен сопротивляться «кризису» с помощью чрезвычайных мер. Когда на место мифической катастрофы, разрушившей социальную структуру «СССР», пришло «государство», исполнения изменились. Как и прежде, большая их часть совершается в «скрытых зонах», однако «государство» становится единственным оператором силового ресурса и в «скрытых зонах» осуществляет его распределение. Как и прежде, исполнения в «скрытой зоне»

определяются как чрезвычайные, «не соответствующие закону», однако теперь гарантом

Шютц А. Смысловая структура повседневного мира. Очерки по феноменологической социологии. - М.:

Институт фонда «Общественное мнение», 2003. С. 119.

Бляхер Л.Е. Нестабильные социальные состояния / Л. Е. Бляхер // Русский журнал. [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://russ.ru/layout/set/print/Kniga-nedeli/Nestabil-nye-social-nye-sostoyaniya успешности исполнений также становится «государство»: неработающий закон подменяется личной лояльностью.

Появление «государства» не означает, что пространство тут же оформилось окончательно, оно лишь обрело более четкую форму, на роль символической силы, определяющей приемлемость тех ли иных исполнений претендуют, помимо «государства» и «милиции», «районные администрации», «воровские общины», «армия», «спецназ».

Социальная сцена оказывается столь же раздробленной, каждая из отдельных ее частей может контролироваться отдельными группами, однако от имени «государства» персонажи высказывают претензии на всеобъемлющий контроль над всем пространством «постсоветской» России. Однако позже все конкуренты «государственных силовиков»

исчезли.

С усилением роли «государства» зоны исполнения и социальные роли в их контексте приобретают способность быть «плохими» или «хорошими», появляются четкие представления о том, какие практики являются «здесь и сейчас» нормой, а какие — нет. Что характерно, в поздних текстах «государство» прямо ассоциируется с силовиками. По сути, любой силовик воспринимается в пространстве поздних текстов как «государство», в намного большей степени, нежели, к примеру, «судья», или «депутат», или даже «президент».

Главная трансформация пространства, таким образом, заключается в том, что появился силовой оператор, монополист силового ресурса, который сумел навязать обществу собственные представления о том, какой должна быть социальная структура современной России. Теперь приемлемость исполнений определяется не «советским» прошлым, а «государством». Помимо этого, сменилась мотивация и порядок действий в «скрытых зонах».

Если раньше такую возможность имел любой желающий, обладающий даже минимальным силовым ресурсом, оправдывая «кризисом» чрезвычайность своих действий, то теперь действовать здесь можно лишь по санкции «Государства» и его представителей, которые осуществляют силовое прикрытие, или санкционируют применение силы.

Одновременно в пространстве массового текста появляется «враг».

В главе 3 «Способы организации социальной структуры России в дискурсе «постсоветского»» рассматриваются практики власти, определяющие иерархию социальных ролей в массовом тексте.

В параграфе 3.1 «Насилие как основной социальный ресурс в поле смыслов современного российского массового художественного текста» анализируются приемлемые практики установления взаимного доминирования групп, устанавливается структура подчинения исполнений в пространстве массовых текстов, а также — определяются места «врага» и «государства» в этой иерархии.

Создание образа «врага» является одним из распространенных способов негативной мобилизации воображаемого сообщества. Необходимость уничтожения определенной группы, маркированной как «враг», в такие периоды фактически становится частью представлений мобилизованного сообщества о самом себе 63. Процесс конструирования образа «врага» в массовой коммуникации часто приводится исследователями в качестве Образ врага / сост. Л. Гудков; ред. Н. Конрадова // Л. Гудков. Идеологема «врага». «Враги» как массовый синдром и механизм социокультурной интеграции. – М.: ОГИ, 2005. с. 17 примера осуществления символического насилия в дискурсивном пространстве 64. С помощью подобного манипулирования общественным мнением группы, обладающие символической властью, добиваются выгодных для себя действий со стороны объекта манипуляции.

Характерной особенностью групп, обладающих властью (силовым ресурсом), в пространстве текстов является их подчеркнутое «меньшинство», во-вторых – разделенность исполнений на первую и вторую зоны. Первая зона исполнения здесь — пространство социально приемлемых действий, ограниченных оставшимися еще с «советских» времен институтами: «закон», «семья», «государство». Во второй зоне исполняются «новые», «непривычные» роли, которые признаются неприемлемыми, но в то же время они имеют высокий престиж: «рэкет», «убийства конкурентов», «крышевание» и прочее.

Первая зона исполнения предоставляет весьма ограниченные возможности для действия, в ней лишь можно демонстрировать социальный статус, впрочем, заработанный в «скрытых» зонах с помощью насилия. Властью в пространстве массового художественного текста обладают именно группы, располагающие наибольшим и лучше организованным ресурсом насилия. Групп, обладающих властью («политиков», «бандитов», «воров» и «ментов») – меньшинство, им авторы бестселлеров противопоставляют «большинство», «народ», «всех остальных». Первые обладают наивысшим социальным статусом, опять же, полученным в «скрытой» зоне, вторые пытаются следовать их примеру. Те, кто смог применить насилие в «скрытой» зоне, получает такой шанс.

В то же время, как только персонаж переключается на вторую зону исполнения, он вынужден начать поиск группы, которая позволила бы ему выжить среди множества гораздо более сильных и лучше организованных конкурентов. Таких групп в массовых текстах немного и их можно разделить на две категории: «государственные» силовые структуры (армия, ФСБ, МВД) - «негосударственные» формирования (бандиты, воры, «иностранные шпионы»). Отдельно можно расположить группы, которые находятся между «государственными» и «негосударственными» – формирования, по тем или иным причинам взаимодействующие с «государством» (бывшие сотрудники силовых структур, бизнесмены, адвокаты, позднее - «домохозяйки»).

«Скрытые» зоны исполнения становятся не только способом выстраивания новой структуры социальных взаимоотношений, но и единственным пространством, в котором «государство» и «закон» – «слабые» и «неэффективные», могут взаимодействовать с новыми, «неприемлемыми», но социально-престижными типами исполнений. В качестве примера можно привести ситуацию «беспредела». Здесь «офицер милиции» вынужден встречаться со знакомым «вором в законе» скрытно от глаз сослуживцев, более того, выказать почтение к социальному статусу «вора» для того, чтобы выполнить приказ начальства и найти «преступников».

Можно сказать, что вся социальная сцена «постсоветской» России в пространстве массового художественного текста находится «по ту сторону закона»: прежние механизмы социальной организации одинаково критикует и «вор в законе» и «мент». Первая зона Ван Дейк Т. Дискурс и власть. Репрезентация доминирования в языке и коммуникации. - М.: Либроком,

2013. с. 82 — 83.

исполнения для них становится «карнавальной», досадной формальностью, которая только отнимает время. Однако все исполнения легитимизируются в ней, поэтому играть «потешные» роли приходится играть «вору», который хочет стать депутатом, чтобы легализовать свой бизнес и «менту», который убивает подозреваемых, чтобы исключить возможность их побега. Фактически, борьба в поле смыслов текстов 1997 года разворачивалась вокруг того, чье насилие считать приемлемыми, а чье — нет.

В параграфе 3.2 «Централизация насилия и роль «Врага»: трансформация социальной сцены «постсоветской России» в поле смыслов массового художественного текста» приводятся примеры трансформации практик власти в связи с переопределением пространства: из «постсоветского» в «государство».

На протяжении всего рассматриваемого периода основным способом организации социального пространства «России» в пространстве рассмотренных текстов остается насилие. Отличие сцены России в текстах «девяностых» от тех, что появились в «двухтысячных» заключается в системе распределения насилия. В ранних текстах существовало два статуса: имеющий доступ к силовому ресурсу, и не имеющий такового.

Последние безоговорочно подчиняются первым, без всяких исключений. Поэтому, для того, чтобы исполнение считалось эффективным, оно должно осуществляться от имени любой группы из множества обладающих силовым ресурсом.

В поздних текстах структура усложняется: теперь залогом успешного исполнения становится лояльность «государству» как «системе», или же личная лояльность конкретным представителям «государства». Таким образом, на передний план в пирамиде социальных статусов выходят различные «сотрудники государственных силовых структур». Именно данная группа имеет возможность «легально» определять то или иное исполнение как неприемлемое и, как следствие, присваивать тем или иным персонажам статус «подозреваемого», а также — заставлять всех принимать такое определение ситуации как верное.

Ниже в иерархии исполнений находятся «бывшие сотрудники», обладающие, в принципе, теми же способностями, что и «действующие» - разница исключительно в статусе.

Далее расположены группы, которые имеют возможность установить личный контакт с нужным представителем «государства» и тем самым заручиться его поддержкой:

«бизнесмены», «домохозяйки», «адвокаты».

Если ранее любое силовое исполнение могло быть расценено как «приемлемое», особенно, если оно происходило в «скрытой» зоне, то теперь приемлемым может быть расценено только совершенное с санкции «государства». Нарушения порядка гарантируют получение статуса «врага», являющегося более категорической разновидностью статуса «подозреваемого»: если второй рассматривается как субъект подчинения, контролируемый с помощью насилия, то второго контролировать невозможно, только убивать. Таким образом, в «войне всех против всех» появилась линия фронта, которая и стала границей новой, «постпостсоветской» России. «Враг» переопределил пространство России в массовом тексте, превратив его из «постсоветского» и «не-западного» в пространство окруженное и ограниченное «врагами».

«Враг» частично взял на себя функцию, которую ранее выполняло само «постсоветское», как оправдание чрезвычайных действий. В конце «девяностых» «сотрудник МВД», собираясь убить «подозреваемого», выносит причину происходящего в некий расположенный в прошлом момент, лежащий на пределе его понимания, который спровоцировал «кризис», и, как следствие, чрезвычайные меры. «Развал СССР»

спровоцировал «беспредел», который позволяет «негодяям» избегать наказания, персонаж берет на себя функцию отправления «внесудебного правосудия».

В «двухтысячных» же причина обретает форму и название — таковой может быть объявлена любая группа, промаркированная как «враг». У «хаоса» появляется вектор, направление действия, «извне» в пространство «России». Это говорит о том, что в пространстве текста оформилось само пространство, «постсоветское» приобрело новые границы, и этими границами буквально стал «враг». Практически «враг» заменил собой «СССР» и «Запад», теперь «Россия» определяется не как «не-Запад» и «не-советское», а как «пространство, окруженное врагами».

Было бы вернее сказать, что многие «новые» группы являются перевоплощенными «старыми». «Бандиты», которые не смогли переключится на иные исполнения, также получили маркер «врага». Слово «бандит» осталось, однако теперь это значит нечто совершенно иное. «Бандит» больше не носит черную кожаную куртку, теперь он становится «депутатом» и прикрывается депутатским мандатом вместо бронежилета.

В главе 4 «Социальная сцена «постсоветской России» в устной коммуникации:

анализ интервью» проводится сопоставление социальной сцены и включенных в ее контекст исполнений в пространстве массового текста и в текстах интервью.

В параграфе 4.1. «Зоны исполнения «постсоветской России» в интервью»

выполняется анализ второй группы эмпирического материала, использованного в диссертации. Основой главы стали 30 интервью, взятых в рамках данного исследования, в июне — августе 2015 года, еще 15 интервью были взяты в рамках проекта Института Проблем Правоприменения в Санкт-Петербурге в 2014 году. В первый блок вошли интервью с респондентами, принадлежащими к нескольким группам, представленным в пространстве массового текста, и имеющим возможность как потреблять, так и производить смыслы в пространстве масс-медиа. Речь идет о сотрудниках НИИ, преподавателях школ и ВУЗов, а также журналистах.

Второй блок интервью был включен в массив эмпирического материала для выявления структуры подчинения социальных ролей на социальной сцене современной России в представлениях членов группы, которая как минимум претендует на монополию физического и символического принуждения в ее границах: все респонденты являются следователями различных территориальных отделов МВД РФ.

Выборка нерепрезентативна, работа проводилась методом полуформализованного интервью. Выбранный теоретический подход предполагает, что любой текст, ориентированный на то, что его прочитают и поймут и, в особенности, массовый текст, предполагает наличие в нем обращения к тем или иным идентичностям. Иными словами, текст должен быть связан с контекстом общей для автора текста и предполагаемого читателя «реальности», иначе он не будет понят, и обращение не достигнет своей цели. Это предположение делает возможным построение анализа, опираясь даже на один текст, содержащий отсылки к общему предполагаемому контексту.

Для обработки полученного нарратива был использован метод тематического кодирования: выделения из нарратива типичных ключевых тем и присвоение каждой из них определенного маркера. Выбранные из нарратива темы в свою очередь разграничиваются на исполнения и роли, выстроенные в иерархическом порядке.

Все три периода в ответах респондентов разделены, даже если определенные маркеры присваиваются одновременно «советскому» и «постсоветскому», они имеют разное значение или качество. Например, упоминаемые в контексте «страны» 30-летней давности «очереди» и «недостаток продуктов», схожи с «бедностью» «постсоветской» России, однако если последние определения представлены как свидетельства «ненормального» состояния пространства, то первые не имеют негативного оттенка.

«Советское» в незначительной части ответов представляется как эталон «нормального» социального состояния. При этом в большинстве ответов «советское» и «постсоветское» представлены как части единого процесса негативных изменений, которые и привели «страну» из «советского» в «постсоветское» состояние. Можно сказать, что, несмотря на артикулируемую разницу в определениях, эти два пространства представляются респондентам как части единого «прошлого», где одно состояние является закономерным продолжением другого.

Сопоставляя пространство «России» в массовом тексте и массиве интервью, можно говорить о ряде совпадений. В обоих типах эмпирического материала началом «постсоветского» пространства стала некая не упоминаемая и слабо рефлексируемая катастрофа, которая привела к тому, что социально-приемлемые исполнения перестали обеспечивать ожидаемый результат. «Постсоветское» в обоих случаях связано с отсутствием единого силового оператора и, как следствие, определением насилия в любой его форме единственным залогом «социально-успешного» исполнения.

В двух группах эмпирического материала констатируется трансформация пространства. Этот процесс не связывается с конкретными событиями, однако так или иначе этот процесс ассоциирован с усилением «государства», вернувшего себе роль единственного силового оператора. Это привело к тому, что пространство перестало быть «неблагоприятным» для своих обитателей: в массовом тексте это выражено в смене декораций «России» и появлении новых социальных ролей, в интервью — в трансформации образа «Типичного россиянина». Таким образом, можно констатировать, что и в массовом тексте, и в интервью, «современная Россия» не воспринимается как «постсоветская», теперь это — качественно новое образование.

В параграфе 4.2 «Социальные роли и практики власти в интервью»

анализируется иерархия социальных ролей, выстраиваемых респондентами в интервью с выявленными в первой группе эмпирического материала конструкциями.

Представления о «личных связях» как основном социальном ресурсе современной России в массовом художественном тексте воспроизводятся и в интервью, однако не столь явно, как в первом блоке эмпирического материала. Единственным основанием утверждать, что подобное сходство есть, является признание респондентами «неэффективности»

обращения к «силовикам» с использованием «официальных», регламентированных «законом» исполнений. Данный контакт считается эффективным в том случае, когда у «силовиков» возникает «желание помочь».

Со своей стороны, представители силовых структур, чьи интервью были использованы в данном исследовании, также как и респонденты - «штатские» определяют себя как группу, имеющую право принимать решения о применении насилия по отношению к «штатским», находясь вне зоны исполнения, регламентируемой «законом». «Закон» при этом остается объектом лояльности, однако это скорее лишь формальность, ведь «закон не работает». Аналогичные примеры можно встретить и в массовом тексте: исполнения силовиков четко разграничены на демонстрационные, ограниченные законом, и «скрытые», ограниченные лишь «правом» силовика на применение насилия.

«Усиление государства» в интервью оценивается как «положительное» переключение пространства, в результате которого оно перестало восприниматься как находящееся в состоянии кризиса или «хаоса» и обрело более-менее устойчивую структуру. Произошло также переопределение «власти»: вместо людей с крепкими кулаками «проблемы» стали решать суды и «силовые структуры». Помимо этого, «усиление государства» респонденты связывают с ростом идеологического давления, признавая, что идеологические сообщения в СМИ имеют большое влияние на «Большинство».

Несмотря на то, что сами респонденты подчеркнуто дистанцируют себя от «большинства», можно сделать вывод о том, что их высказывания также содержат следы идеологических образов СМИ. Это выражается в четком разделении ранее разделенного лишь по экономическому признаку «населения» на «врагов» и «друзей», а также в присвоении некоторым абстрактным группам маркера «враг».

Можно сказать, что «усиление государства», спровоцировавшее переключение пространства «постсоветского», проходило параллельно с усилением идеологического прессинга: за счет появления идентификационного маркера «враг» социальная сцена России получила относительные границы. «Враг» - это то, что за пределами «страны», а также то, что позволяет «населению» идентифицировать себя с одним из способов определения ситуации, при этом каждая группа считает своего оппонента «врагом».

Можно сделать вывод о том, что «усиление государства» касается, прежде всего, «силовых структур». Их не всегда ассоциируют с последним, однако их воздействие на социальную сцену кажется намного более существенным, нежели других групп, обозначаемых как «представители государства». При этом, пространство по аналогии с художественными текстами можно разделить на две зоны исполнения: первая, открытая, в которой действуют акторы, и вторая, скрытая, в которой происходит «реальное»

взаимодействие акторов и «государства». Если выделить «государство» как отдельного актора, то это разделение кажется более структурированным.

В «открытой» зоне исполнения действуют и акторы, и «государство», однако исполнения, ограниченные буквой «неработающего» закона не приносят (да и не могут принести: «закон» не работает) желаемого результата. Однако, «скрытая» зона, где исполнения регламентированы наличием/отсутствием силового ресурса, в «современности»

находится полностью под контролем «государства», поэтому любое действие в «скрытой зоне» теперь возможно лишь с санкции последнего. Поэтому к «скрытой» зоне относятся любые «эффективные» исполнения, которые в «современности» так или иначе ассоциированы с «государством».

Во второй зоне происходят процессы, которые определяют саму форму и содержание социальной сцены, но акторы считают себя непричастными к этим процессам. Возможно, именно поэтому «страна», получившая новое обозначение «государственная», разделена с включенным в ее контекст «населением», которое противостоит идеологическому давлению, сначала проявляя лояльность идеологии («враг есть»), а затем утверждая, что «враг» может быть скорее у «государства» нежели у человека.

Признавая, что именно «государство» стало фактором, определившим переключение пространства «постсоветского», а также его право на символическое насилие, респонденты, тем не менее, предпочитают не контактировать с «представителями» власти. Эти контакты описываются как «опасные», поскольку «сотрудники силовых структур» имеют возможность присваивать статус «подозреваемого» любому актору, что может привести к потере последним свободы. Только «силовые структуры» вызывают у респондентов страх, только они в их представлении способны силовым путем переопределить их статус, что позволяет поставить определения «государство», «страна», «силовые структуры» в один семантический ряд.

Более того, определение «силовых структур» как «власти» и как «государства»

совпадает во всех группах эмпирического материала. Респонденты-следователи присваивают себе в точности такой же статус, что определяется им «штатскими» респондентами, а также — что определяется авторами современного российского массового художественного текста.

«Интуиция», «инстинкт» сотрудника МВД становится «законом» на социальной сцене России: на этапе доследственной проверки, по сути, в скрытой зоне исполнения, сотрудник должен определить перспективы присвоения тому или иному актору статуса «подозреваемого».

Этот статус переключает актора на иное исполнение: он перестает быть субъектом, «лишается свободы», начинает исполнять роль статиста. В скрытой зоне исполнения «закон»

не работает, или работает «чуть-чуть немножечко не так», что и «заставляет» сотрудников МВД брать на себя всю ответственность за присвоение человеку статуса «подозреваемого», руководствуясь не «законом», а «шестым чувством».

В первой, «официальной» зоне исполнения, актор может рассчитывать лишь на роль «статиста», субъекта силового воздействия со стороны «государственной силовой структуры». Возможно, именно поэтому столь большой значимостью в пространстве современного российского массового текста обладает система взаимоотношений «человека»

и «государства», выстроенная на персональной взаимной лояльности «штатских» и «сотрудников МВД».

Предположительно, появление «врагов» в дискурсе «постсоветского» стало фундаментом, на котором выстроилась эта система. Появление последних в массовой коммуникации помогло объяснить монополизацию власти в руках «государственных силовиков» необходимостью «спасать общество от хаоса», от возвращения в «девяностые», которые связаны с «хаосом», «разрухой» и огромным количеством рисков.

В Заключении представлены основные выводы диссертационного исследования.

Прежде всего, необходимо отметить совпадение границ и основных способов определения социальной сцены современной России в двух группах эмпирического материала. Это пространство отделено от «советского» также как и от «постсоветского», несмотря на то, что приемлемость некоторых исполнений и на сегодняшний день оценивается лишь в сопоставлении с «советским» опытом.

Основное отличие заключается в том, что современная социальная сцена, в отличие от «постсоветской» не является хаотической. Здесь появились вполне определенные представления о приемлемых и неприемлемых исполнениях, причем эта структура детерминирована «усилением государства». Под «усилением» понимается как усиление буквальное, монополизация доступа к силовому ресурсу (в пространстве текста) так и усиление идеологическое, отмечаемое в интервью.

Благодаря этому переключению «силовой» контроль социального пространства воспринимается как неприемлемое исполнение, право на переопределение ситуаций при этом делегируется «государству», а точнее - «государственным» силовым структурам.

Монополизация силового ресурса привела к тому, что вместо хаотического взаимодействия между множеством силовых операторов, и это отражается в обеих группах эмпирического материала, пришла структура, в которой силовые структуры занимают наиболее высокий статус.

Маркер «врага» используется и как аргумент централизации насилия вокруг «государственных силовиков» (необходимость защиты «страны» от внешних и внутренних врагов) и как способ идентифицировать Россию и включенное в ее контекст «население». Как можно судить по рассмотренным массовым текстам, условием размещения маркера «врага»

на той или иной группе является показная нелояльность этой группы тем определениям, которые навязывает «силовое государство».

Однако, и в этом заключается существенное отличие социальной структуры «России»

в тексте и интервью, в устной коммуникации респонденты четко противопоставляют, дистанцируют себя как от «государства», так и от маркера «враг», демонстрируя лишь внешнюю лояльность подобным определениям ситуаций. С другой стороны, признается на всех уровнях исполнения право «государства» определять исполнения как допустимые и недопустимые. В тексте же маркер «врага» не оспаривается, равно как и право «сотрудников силовых структур» на присвоение подобных маркеров.

Несмотря на то, что «власть» государства признается, респонденты предпочитают действовать в пространстве, где смыслы детерминированы им лишь в крайних случаях. В двух группах эмпирического материала переключение пространства России можно связать также с тем, что у насилия, как основного социального ресурса «постсоветского» периода, появился вектор применения: насилие теперь может исходить только от «государства».

Доступ к нему для «населения» означает де-факто получение права действовать от имени государства. В первую очередь таким правом наделяются «силовые структуры», которые затем за определенную плату или демонстрацию лояльности могут делегировать его любому желающему.

Определение «врага» существенно разнится в двух группах эмпирического материала.

В случае с массовым текстом «враг» – это дегуманизированная группа, представители которой из-за органического неприятия представлений о реальности в целом группыоппонента, стремятся к полному физическому уничтожению претендентов на альтернативное определение «реальности». В интервью «враг» – это обязательный атрибут «государства», или «страны», определение, которое все признают, но при этом не считают его относящимся к «людям вообще».

Однако, «государственные» силовики аргументировали монополизацию насилия, определив себя как «спасителей общества от хаоса», которая оправдывает применение любых чрезвычайных мер представителями этой группы, а их оппонентов автоматически маркирует как «угрозу безопасности страны», собственно, «врага», в итоге в обоих группах эмпирического материала «силовики» признаются основным субъектом применения насилия на социальной сцене России, имеющим наиболее высокий социальный статус среди всех групп, представленных в эмпирическом материале.

Поскольку «государство» теперь является единственным источником столь необходимого ресурса, как насилие, частые контакты с ним неизбежны. Поэтому (по выражению Л.Е. Бляхера) очевидна необходимость «карнавального» института, где будет осуществляться взаимодействие между данными группами, имеющего ряд формальных правил и ограничений (закон) которые не будут работать в этом пространстве, поскольку «законом» при сложившейся иерархии в пространстве массового художественного текста становятся сами «сотрудники МВД».

Именно этим можно объяснить столь явный акцент на «неформальные», исполняемые в скрытой зоне сцены России социальные практики, которые позволяют «государству» и «простому народу» в обход «неэффективных» правил и ограничений обмениваться важными ресурсами без каких-либо препятствий. Эта система позволяет первым контролировать насилие на «своей «территории», (играть роль «стационарного бандита»), а вторым дает возможность самостоятельно переопределять ситуации в контексте социальной сцены России в свою пользу.

Список работ, опубликованных автором по теме диссертации:

1. Тимошкин Д.О. Этнический стереотип в современном российском криминальном романе / Д.О. Тимошкин // Известия Иркутского государственного университета. Серия Политология. Религиоведение. – 2012.

– № 2(9), ч.2. – С. 76 — 84.

2. Тимошкин Д.О. Мифология российской повседневности: социальные стереотипы в современном российском криминальном романе (На примере произведений Дарьи Донцовой) / Д.О. Тимошкин // Полития. Журнал политической философии и социологии. – 2013. – №1(68). – С. 127-137.

3. Тимошкин Д.О. «Дивный новый мир»: миф о постсоветском пространстве в современном российском криминальном романе. / Д.О. Тимошкин // Известия Иркутского государственного университета. Серия Политология.

Религиоведение. – 2013. – № 2(11), ч.2. – С. 179–191.

4. Тимошкин Д.О. Правовой карнавал. Образ сотрудника правоохранительных органов в современном российском криминальном романе / Д.О. Тимошкин // Известия Иркутского государственного университета. Серия Политология.

Религиоведение. – 2014. – №10. – С. 217–232.

5. Тимошкин Д.О. Этническое как маркер «врага» в современном российском криминальном романе. / Д.О. Тимошкин // Вестник Томского государственного университета. История. - 2015. - № 5(37). - С. 91 — 98.

6. Тимошкин Д.О. Образ «кавказца» в пантеоне злодеев современного российского криминального романа (на примере произведений Владимира Колычёва) / Д.О.

Тимошкин // Диаспоры. - 2013. – №1. - С. 65-83.



Похожие работы:

«УДК 556.3(569.1) Салих Касем Омар Закономерности формирования ресурсов подземных вод в сложных геологотектонических условиях на территории равнины Забадани (Сирийская Арабская Республика) Специальность 25.00.07 – гидрогеология АВТОРЕФЕРАТ Диссертации на соискание ученой степени кандидата...»

«Греднева Татьяна Владимировна СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ УПРАВЛЕНИЯ МУНИЦИПАЛЬНЫМ ОБРАЗОВАНИЕМ г. РЯЗАНЬ 22.00.04 – социальная структура, социальные институты и процессы Автореферат Диссертации на соискание учной с...»

«МАТАСОВ МИХАИЛ ВЛАДИМИРОВИЧ Взаимодействие органов власти и крупной промышленной корпорации: социолого-управленческий аспект 22.00.08 – Социология управления АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени...»

«Рачилина Мария Владимировна ИННОВАЦИОННЫЕ ПРАКТИКИ В СТРУКТУРЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПРЕПОДАВАТЕЛЬСКОГО КОРПУСА СИСТЕМЫ ОБЩЕГО ОБРАЗОВАНИЯ Социальная структура, 22.00.04 социальные институты и процессы Авторефера...»

«Покровский Виталий Дмитриевич ИССЛЕДОВАНИЕ ПРОЦЕССОВ ПОДТОПЛЕНИЯ УРБАНИЗИРОВАННЫХ ТЕРРИТОРИЙ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ ГЕОИНФОРМАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ (НА ПРИМЕРЕ ГОРОДА ТОМСКА) Специальность 25.00.07 – Гидрогеология АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соиск...»

«Политов Сергей Иванович Современный международный терроризм как угроза национальной безопасности России Специальность 23.00.02: политические институты, этнополитическая конфликтология, национальные и политические процессы и технологии Автореферат Диссертации на соискание ученой степени кандидата политических наук Москва – 2007 Работа выполн...»

«Патина Ирина Станиславовна ГЕОЛОГИЧЕСКОЕ СТРОЕНИЕ МАЙКОПСКИХ ОТЛОЖЕНИЙ КАСПИЙСКОГО СЕКТОРА ВОСТОЧНОГО ПАРАТЕТИСА ПО РЕЗУЛЬТАТАМ СЕЙСМОСТРАТИГРАФИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ Специальность 25.00.01 – Общая и региональная геология АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата...»

«СИМАКОВА Александра Николаевна РАЗВИТИЕ РАСТИТЕЛЬНОГО ПОКРОВА РУССКОЙ РАВНИНЫ И ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ В ПОЗДНЕМ НЕОПЛЕЙСТОЦЕНЕ – СРЕДНЕМ ГОЛОЦЕНЕ (33-4,8 тыс. л.н.) (по палинологическим данным) Специальность 25.00.02 – Палеонтология и стратиграфия Автореферат диссертаци...»

«КУН ЦЯОЮЙ БОРЬБА С МЕЖДУНАРОДНЫМ ТЕРРОРИЗМОМ В СОВРЕМЕННОМ ПОЛИТИЧЕСКОМ И ПОЛИТОЛОГИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ РОССИИ, КНР И США Специальность 23.00.04 – политические проблемы международных отношений, глоб...»

«Шаповалова Наталья Сергеевна Социальная память в закрытых и открытых обществах: социально-философский анализ 09.00.11 – социальная философия по философским наукам Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук Саратов 2012 Работа выполнена в ФГБОУ "Саратовский госуда...»

«Верхоланцева Ксения Владимировна РАЗВИТИЕ СОВРЕМЕННОГО ТРАНСГРАНИЧНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА РОССИИ И СТРАН ЕВРОПЫ: СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ Специальность 23.00.04 – политические проблемы международных отношений и глобального развития АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата полит...»

«ФЕДОРОВА ЕЛЕНА АЛЕКСАНДРОВНА ОСОБЕННОСТИ ОСАДКОНАКОПЛЕНИЯ В КОТЛОВИНАХ ВОДОХРАНИЛИЩ РАВНИННОГО И ПРЕДГОРНОГО ТИПА НА ПРИМЕРЕ НОВОСИБИРСКОГО И КРАСНОЯРСКОГО ВОДОХРАНИЛИЩ Специальность 25.00.25 – Геоморфология и эволюционная география Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата геог...»

«СМИРНОВА Елена Михайловна РИТМИЧЕСКИЙ СТРОЙ МУЗЫКАЛЬНО-ПОЭТИЧЕСКОГО ФОЛЬКЛОРА ТАТАР-МУСУЛЬМАН ВОЛГО-УРАЛЬЯ Специальность 17.00.02 – Музыкальное искусство АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора искусствоведения Санкт-Петербург – 2010 Работа выполнена на кафедре гармонии и методики преподавания музыкаль...»

«БЛИНОВА Юлия Михайловна РОЛЬ ГЕОМОРФОЛОГИЧЕСКИХ ПАМЯТНИКОВ РОССИИ В РЕКРЕАЦИОННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Специальность 25.00.25 – геоморфология и эволюционная география АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата географических наук Москва — 2014 Работа выполнена на кафедре геоморфологии и палеогеографии географического факультета федерального г...»

«Морозов Владимир Петрович СЕДИМЕНТОГЕНЕЗ И ПОСТСЕДИМЕНТАЦИОННЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ ПАЛЕОЗОЙСКИХ КАРБОНАТНЫХ ОТЛОЖЕНИЙ ВОСТОКА ВОСТОЧНО-ЕВРОПЕЙСКОЙ ПЛАТФОРМЫ Специальность 25.00.06 – литология Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора геолого-минера...»

«Бондаренко Ольга Васильевна СОЦИАЛЬНЫЕ ЦЕННОСТИ В СОВРЕМЕННОМ РОССИЙСКОМ ОБЩЕСТВЕ: АНАЛИЗ СИСТЕМНЫХ ИЗМЕНЕНИЙ Специальность 09.00.11.социальная философия Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора социологических наук Ростов-на-Дону 1998 Работа выполнена в институте по переподготовке и повышению ква­ лификации преподавателей гу...»

«С авельева Ю лия Николаевна М ОРСКИЕ ОСТРАКОДЫ П ОГРАНИЧНЫ Х О ТЛО Ж ЕН И Й М ЕЗОЗОЯ И КАЙНОЗОЯ Ю ГА СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ Специальность 04.00.09. Палеонтология и стратиграфия АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата геолого-минералогических наук...»

«АЙДАМИРОВА ЗИНА ГЕЛАНИЕВНА ЛИТОЛОГО-ПАЛЕОГЕОГРАФИЧЕСКИЕ КРИТЕРИИ НЕФТЕГАЗОНОСНОСТИ ПОНТ-МЭОТИЧЕСКИХ ОТЛОЖЕНИЙ СЕВЕРНОГО БОРТА ЗАПАДНО-КУБАНСКОГО ПРОГИБА Специальность: 25.00.12 – Геология, поиски и...»

«АЛЕКСЮТИНА ДАРЬЯ МАКСИМОВНА ЗАКОНОМЕРНОСТИ РАЗРУШЕНИЯ БЕРЕГОВ, СЛОЖЕННЫХ МЕРЗЛЫМИ ДИСПЕРСНЫМИ ПОРОДАМИ, В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ИХ СОСТАВА, СТРОЕНИЯ И СВОЙСТВ (НА ПРИМЕРЕ ЗАПАДНОГО ПОБЕРЕЖЬЯ БАЙДАРАЦКОЙ ГУБЫ) Специальность 25.00.08 – инженерная...»

«Грачев Николай Дмитриевич Суверенность в контексте постнеклассической социальной философии 09.00.11 Социальная философия по философским наукам Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук Саратов – 2013 Работа выполнена в ФГБОУ ВПО "Саратовский государственный универс...»

«Андриянова Елена Вячеславовна ЭВОЛЮЦИЯ ФОРМ СВОБОДЫ: СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЙ АСПЕКТ АНАЛИЗА Специальность 09.00.11 – социальная философия АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук Екатеринбург, 20...»

«Шиловский Олег Павлович КАЗАНСКИЕ ЦЕФАЛОПОДЫ ВОЛГО-УРАЛЬСКОГО РЕГИОНА 25.00.02– Палеонтология и стратиграфия Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата геолого-минералогических наук Казань 2007 Работа выполнена на кафедре региональной геологии Казанского государственного университета им. В.И. Ульянова-Ленина и в Палеонтологическом институте РАН (Москва) Н...»

«Захаров Сергей Михайлович СТУДЕНЧЕСКАЯ МОЛОДЁЖЬ КАК ПОЛИТИЧЕСКИЙ АКТОР В ПОСТСОВЕТСКИХ ТРАНСФОРМАЦИЯХ Специальность 23.00.02 – Политические институты, процессы и технологии АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидат...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.