WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 |

«ИЗбранное Стихи 1977–2011 Харьков «права людИнИ» ББК 84.4 УКР-РОС З 38 Художник-оформитель Б. Е.Захаров Захарова И.Б. З38 Избранное / ...»

-- [ Страница 1 ] --

Инна Захарова

ИЗбранное

Стихи

1977–2011

Харьков

«права людИнИ»

ББК 84.4 УКР-РОС

З 38

Художник-оформитель

Б.

Е.Захаров

Захарова И.Б.

З38 Избранное / Харьков : Права людини, 2011. — 472 с.

ISBN 978-617-587-047-1.

ББК 84.4 УКР-РОС

© И.Б.Захарова, 2011

© В.А.Маринчак, вступительная статья, 2011

ISBN 978-617-587-047-1 © Б.Е.Захаров, художественное оформление, 2011

ЧЕЛОВЕК ИСТОРИИ

Этоберегбеды.Ивнегомыврослидоконца— Дораспадавремен,гдевиднаобнаженнаяглина.

Разными бывают предназначения людей. Человек искусства.

Человек культуры. Человек науки. Инна Захарова, как и некоторые другие представители её и соседних поколений, с самого начала своего жизненного и творческого пути выбрала призвание: быть человеком истории. Это жизнеобразующая, это духовная и нравственная позиция противостояния миру, преодоления его косности, сопротивления его материальности, противления злу. Это позиция тех, кто готов к несогласию с господствующим в этом мире. Но в таком случае история вторгается в твою личную судьбу, да ты и сам выбираешь судьбу, сопряженную с историей.

Может быть, именно поэтому стихи И. Захаровой захватывают с первых даже не строк — слов. «Мой горький Бог», — этими словами она открыла свою первую книгу («Тишина», 1977–1982). После такого начала становится ясным, что случайных слов дальше не будет, что речь пойдет о самом насущном. Именно так, ведь в этой книге она как бы прослеживает то, как прокладывается ею свой неповторимый путь к Богу. И уже в этой книге обнаруживается важнейшая характеристика ее поэтического мышления — историзм.

—  — В начале книги — как предвестье всех дальнейших параллелей и пересечений — «Средневековая картина»:

И время, как веретено, Прилежно тянет нитку страха.

За ним — обращение к декабристу Лунину, с фиксацией переклички времен, актуальной и поныне:

Все Ваши сны мне снятся вновь Такой же ночью без исхода,И слово горькое — любовь, И слово тайное — свобода.

Везде и всюду тот же снег, И солнце кружится слепое, И с той же вечною тоскою Я вижу, как уходит век.

«Что нам в прошедших временах?» — спрашивает себя поэт.

Да дело в том, что поэт (во всяком случае подобной творческой направленности) не может без истории, без прошлого — своего и общечеловеческого. Мы — это и есть наша память.

Узнать себя, постичь свою душу можно только благодаря истории <

–  –  –

Тут нужно помнить еще, что и современность Захаровой всегда воспринималась (и по собственной воле, и в силу не зависящих от нее обстоятельств) как совершающаяся на ее глазах, претерпеваемая и творимая близкими ей людьми история.

Таким людям (среди них в первую очередь Генриху Алтуняну) она тогда, уже тогда обращала слова:

–  –  –

Чуткому к движению истории поэту видно, что она неотвратимо уносит в прошлое все, что было, есть и будет, что она отнимает у нас близких, оставляя их за той чертой, где перфект становится плюсквамперфектом:

–  –  –

История в таком случае воспринимается и как связь поколений, и как трагические разрывы, вызванные утратами, разломами времени.

Наконец, индивидуальная судьба — это ведь тоже в восприятии поэта история, повторяющая в чем-то историю народа и человечества, в чем-то историю священную.





Отсюда переход к метаистории и метафизике:

–  –  –

На такой волне совершенно по-новому поворачивается все казалось бы сугубо личное, и любовь предстает как явление спасительного начала (верующий сказал бы: Бога-Спасителя) в твоей судьбе:

–  –  –

Уже первая книга И. Захаровой поражает единством, цельностью — ее и нужно воспринимать как целое, реконструируя поэтическую логику развертывания цепи стихотворений, тот скрытый —  — внутренний сюжет, который объединяет и выстраивает эту последовательность, эту мировую линию истории и судьбы, эту художественную ленту.

Книга «Зимние сны» (1983–1987) начинается с прикосновения к истокам — жизни, века, тысячелетия, истории, культуры, судеб людей, о которых пишет и к кому обращается поэт. На таком фоне символично и значительно все, что окидывается поэтическим взором.

Человек, большой, или даже крошечный ребенок, — в центре истории, в центре бытия, ему «дана неведомая власть / Измерять собою ход времен».

Это создает особую напряженность в переживании существования, обостренность взгляда, преувеличенность требовательности и к себе, и к другим, парадоксальность мысли:

–  –  –

Во второй книге бытие предстает как бы в разрезе, а когда видны все его срезы, все напластования, его трагизм и абсурдность вызывает гротескные символы, сюрреалистические образы:

–  –  –

Здесь именно в столкновении с реальностью появляется как закономерная реакция — ярость:

Тяжелая ярость моя, как волна, Что в стену глухую летит без оглядки.

Грандиозны неразрешимые проблемы, которые встали перед современниками поэта.

Может быть, поэтому Захарова обращается к грандиозным образам минувших эпох (которые, впрочем, остаются нашими вечными современниками), среди них, например, к Антигоне (Софокла и Ануйя):

Зачем нам мертвых хоронить — Себя мы заживо хороним, Мы души в мертвый Стикс уроним, Чтоб по теченью плыть и плыть.

Так задается масштаб прямой речи, в которой из-за ее вполне реального содержания выглядывает нечто сюрреалистичное и жутковатое:

—  — А домой возвращается кто-то, Ни себе, ни другим не знакомый, Возвращаются голые души, Потрясенные тем, что вернулись… В то же время тела наши бродят, Превращаясь в безликие клетки Существа, что зовется толпою, Существа, о котором все знают Только то, что оно безголово И бессмертно, как мох или плесень.

Рядом со всем этим так естественно звучит вопрос, с которого начинается последнее стихотворение книги:

Ты знаешь ли, зачем и в тихом доме Собой ребенка закрывает мать.

Что ж, если мы живем в Содоме, если жизнь — театр абсурда, то мы должны не впустить ни содомии, ни абсурда в наши души и уберечь от этого, прикрыв их своими телами, наших детей.

Все так просто. На словах. Насколько это трудно в исполнении, раскрывает следующая книга «Холодное солнце» (1986–1989), вся пронизанная тревогой, ощущением разрыва времени — «перед прыжком в неизвестность», в «момент отрыва». Чувство, что нарастает хаос, что приходят растерянность и отчаяние, что данностью является «сон разума, сон сердца, сон души», — все это требовало осмысления, упорядочивания. Может быть, поэтому рефлектирует здесь поэт по поводу тоски и страха, времени и памяти, но особенно остро по поводу безгласности, невыразимости, которая оборачивается неопределенностью, по поводу потребности в «вечном слове», которое в силу его логосной природы, его поэтической действенности, может преобразить твой внутренний, а стало быть, и внешний мир.

Упорядочить образ мира, в слове явленный, — таково предназначение музы поэта:

Только в черном и белом тебя я видала всегда.

Как спокойно и строго всегда на меня ты смотрела.

Страх не страшен с тобой, и беда при тебе — не беда.

И высокий покой не имеет ни дна, ни предела.

Поэтическая экзистенция в катастрофическом контексте и переживание личностью тектонических сдвигов исторического бытия представлены в книге «Остров»(1991–1996), безусловно, этапной для поэта. И потому, что была она реакцией на минуты (и годы) роковые.

И потому, что в ней сполна проявилось то, о чем шла речь в том самом стихотворении Тютчева: поэт, «высоких зрелищ зритель», «допущен был в совет» тех, что олицетворяли движущие силы бытия.

В этой книге И. Захарова выстраивает свою «мифологию истории». Поэт, безусловно, почти всегда — мифотворец. Он творит свой философский миф, свою мифопоэтическую реальность.

И именно так всей полнотой интуиции охватывает самое непостижимое в истории:

то, чем движется история и судьба:

В мире, все убывающем, вдруг загорелась звезда.

И сверкает, как рыба на дне обмелевшей запруды.

Все смешалось, мой друг, все смешалось уже навсегда — Мир плывет и плывет на глазах в никуда ниоткуда.

— 11 — Есть предел насыщения даже у этой земли.

Есть предел насыщения страхом, и горем, и верой, Вон, смотри, тополя, как речная трава на мели, Хоть и живы еще, но подернуты патиной серой.

Так, наверно, и мы. Тут не станешь о прошлом жалеть, И надежды свои вспоминаешь все злее и реже.

Это новое время над нами раскинуло сеть.

Мы попались в нее. Мы попались. Но где же мы? Где же?

Именно тогда И. Захарова активно обращается к библейской традиции, что вполне закономерно, ведь именно в Ветхом Завете (впервые в мире!) бытие предстает как история, на смену языческому космизму приходит библейский историзм, на первый план выходит человек исторический.

Древнейшие исторические повествования и коренятся в мифе, и переплетены с ним. Но и это привлекательно для поэта, который ищет не только описания, но и объяснения исторических и индивидуальных судеб. История повествует, миф объясняет. Трудно представить себе такую философию истории, которая бы объясняла загадку исторического бытия столь же успешно, как это дано в Библии.

–  –  –

Библейский дух, дух времени, дух истории особенно явственно ощутим в последних трех книгах И. Захаровой: «Остров» (1996), «Пустыня» (2004), «Концепция света» (2010). Они образуют тоже своеобразный триптих.

Первая книга здесь тезис, сгущено представленный в замыкающем ее стихотворении:

Все проходит на свете. И даже большая беда.

Из нее родились мы, и с ней мы росли и взрослели.

Все проходит. Как будто бы в землю уходит вода, И плакучая ива над сушею плачет без цели.

Как нам вспомнить теперь, почему наши рвались сердца, Как теперь нам понять, в чем бессмысленной жажды причина?

Это берег беды. И в него мы вросли до конца — До распада времен, где видна обнаженная глина.

В книге «Остров» явлен в первую очередь трагизм личностного бытия на разломе времен: боль и пронзительность разрыва, распада, разлуки, прощанья. Боль и тревога в предчувствии беды.

Основная тема книги «Пустыня», по формуле И. Захаровой, — духовная катастрофа ХХ века. Осознать, осмыслить, представить ее в поэтическом слове было главной задачей автора. В этой формуле дано главное в осмыслении катастрофической эпохи: причины общественных, исторических катастроф — в падении духовных устоев бытия, в крушении традиционных ценностей культуры.

Духовная катастрофа личности — в неспособности противостоять объективному (внешнему) катастрофизму, в неспособности устоять перед ним, одолеть его, сохранить идентичность (что могло бы составить достойный ответ вызовам вывихнутого века). Опыт борьбы с опустошающим временем и с самим собой, с пустыней опустошения в своем внутреннем мире и в своей личной бытийной сфере — это очень горький опыт.

Отсюда ирония, сарказм, гротескные, сюрреалистические образы (весьма узнаваемые):

–  –  –

...

Прочитанная в детстве сказка о добром гноме Каждый раз оказывается мифом про людоеда-карлика.

И сколь же убийственна самоирония:

Самозабвенность — славянское счастье. Иначе как объяснить, что все до сих пор не сошли с ума мы.

— 1 — Таков антитезис, данный в книге «Пустыня», где подводятся итоги минувшего века, где производятся окончательные расчеты с прошлым:

Жили чудовища в своих страшных пещерах-странах в прошлом веке, которому нет примера.

Но прошло короткое время, и начался, наконец, не календарный, настоящий ХХI век. Новая эпоха потребовала, чтобы был сформирован в духе и истине и сформулирован в поэтическом слове ответ на вызовы исторического и духовного катастрофизма. Этот синтез, этот ответ — в книге «Концепция света». Книге о нашем времени и нашем безвременье, о тревоге, которая живет с поэтом, о предчувствии скорбей и свершений, о памяти и прошлом, о «слоистом пространстве», которое «все меняет и ставит свои витражи», о том, как «распыляются молекулы времени на лету», как «в горечи вечной мгновение тонет», как «в тайном скрещеньи небесных дорог / вдруг пробивается тропка земная».

В эти столь хорошо знакомы нам дни, на переходе от времени к безвременью, человеку духа впору было застыть в оцепенении, в отчаянии, в безнадежности. Но поэт (а вместе с ним и адресат его стихов, и читатель) устремляется к любви, к любящему, к любимому «в отважной бессмертной тоске». Устремляется, хотя и мир этот, и наше положение в нем, да и наше состояние таковы, что порою думается: «И душа теперь вовеки веков до себя не дотянет».

— 1 — Однако тоска и отвага поэта, его тревога и вдохновение, любовь и память вызывают к жизни энергию духа и творчества, возбуждают стремление, вопреки господствующим тенденциям современности, постичь, запечатлеть, передать через поэтическое слово то, что важно, дорого, существенно.

«Жизнь символична, потому что она значительна», — писал Б. Пастернак. Поэзия неизбежно становится символичной, если она стремится передать значительность жизни.

В лирике И. Захаровой, безусловно, присутствует стремление схватить и отобразить значительность бытия — исторического и космического, значительность человеческой судьбы, значительность внутреннего мира, духовной жизни личности. Она живет «в своем безжалостном краю», но живет, как ею сказано, упрямо.

И держит ее в этом упрямстве ее горькая память, в которой оказывается «так много света», способность увидеть, как «звездная сверкающая пыль / веков вдруг засияет под ногами», как «минуты нанизываются на спицы пространства», держит присущий ей «инстинкт свободы — дар нелепый», держит все то, что она называет «концепцией света».

Переживаемое поэтом бытие — это наше настоящее, наше недавнее прошлое, судьба личности в мире, судьба народа в истории.

Значительность здесь неизбежна, поскольку поэт проходит душою и сознанием через эти космические провалы, геологические и исторические разломы, через катастрофичность бытия, которая, как и любовь, «никогда не перестает».

И. Захарова всем существом своим знает, что такое «черного времени черные дыры», знает, как это было: «И на глухих болотах черные годы жили». Она неоднократно устремляла взгляд «на обломки старого мира». Она знает, что непреодоленное прошлое, как тот самый орел, из своих когтей не станет отпускать нас, свою добычу. Знает, что в этом нашем нынешнем мире, вопреки А. Блоку, «и возможное невозможно», чем мир нашего безвременья отличается от миров и эпох, когда цивилизация и культура господствовали над хаосом.

Отсюда так легко прийти к заключению: «В безнадежности нет обмана». Так естественно сказать: «Печаль — основа всей вселенной». А ведь сумма неразрешимых экзистенциальных проблем, вставших перед поэтом, далеко еще не исчерпана.

На эти вызовы рациональных ответов нет. Автор и не ищет их.

Ответ поэта надо искать в поэтике его лирики, в живом бытии его поэтического мира.

Вот ключевое для книги стихотворение, расположенное в центре ее композиции:

–  –  –

За этим текстом стоит пространство бытия, исторического и метафизического, пространство духовного мира — и еще нечто, невыразимое, невоплотимое, но интуицией схватываемое. В этом и являет себя символичность этой образности, приверженность автора к неосимволистской традиции.

Присущая И.Захаровой поэтика символичности берет от символизма главное: стремление вырваться из оков детерминизма — физического, биологического, социального, прорваться к запредельному, к невозможному и немыслимому, но крайне необходимому, т. е.

к трансцендентному — в себе, в бытии, в сверхбытии, прорваться к Смыслу, к Логосу. Прорваться, потому что это необходимо, ведь разрушительным тенденциям окружающего мира может противиться только укорененная в невыразимом — иррациональная («нелепая»!) воля к свободе, свету, правде.

Особенно это актуально в нашем временном интервале, напоминающем «доисторический кошмар», когда «все саблезубы и опасны», в нашем межвременье, о котором с горечью сказано: «Настоящее — это ежесекундная плаха».

Для И. Захаровой поэтика символичности это не рациональный выбор, не теоретическое решение. Это органическое свойство ее поэтического мышления, это суть ее личностной и творческой экзистенции. Не случайно ей так близок А. Блок третьего тома — 1 — и «Возмездия». Ведь с ее точки зрения его образный язык стал языком позднейшей поэзии.

Но главное, он оставил завет: значительность (или по слову о нем того же Пастернака) «настоятельность сказанного» — вот прямое назначение поэтической речи. Он оставил духовный опыт, в первую очередь опыт духовной стойкости. С него, а вместе с ним и с не менее любимого И. Захаровой Н.

Бердяева, началось то, что она теперь закрепляет в афористичных строках:

Я узница своей же воли, своей свободы непреклонной.

Исходя из этих предпосылок, как из начальной точки своего пути, И. Захарова, перерабатывая материал собственного экзистенциального опыта, закономерным образом формирует свой модус восприятия, переживания и осмысления бытия, которым обусловлено появление в книге соответствующих тем, проблем, мотивов.

Тут есть естественно возникающий в современном сознании эсхатологизм. Тут есть поэтическая философия времени, философия истории, ищущая разрешения неразрешимых проблем современности в большой исторической перспективе. Есть столь необходимые в состоянии безнадежности религиозные созерцания. Есть погружение в антиномии внешнего мира и внутреннего бытия личности. Особенно характерны и естественны для автора — порою по понятным причинам мучительные — рефлексии на тему времени, соотнесенного с вечностью и памятью, историей и судьбой. И все — 1 — это в сфере действия важнейших экзистенциалов человека — духовности, ответственности, свободы.

Но главное — атмосфера книги, в которой драматизм и трагизм бытия взрываются разрядами, наполняющими ее пространство светом и духовным озоном.

Пространство культуры и поэзии, пространство истории и внутреннего мира поэта, пространство, в котором «дух веет, где хочет», в котором, значит, можно дышать, хотя бы когда он дохнет на тебя, — вот то, что дает возможность жить человеку культуры, автору и его читателю.

Поэт, выполняя свою миссию, не только фиксирует данность значительного в своей трагичности и неразрешимой проблематичности бытия. Поэт устремляется к невыразимому и непостижимому, увлекая за собой читателя, чтобы он внутренним взором увидел то, что для нас, с нашим прошлым, с нашей памятью, в наших условиях (да и в любых иных обстоятельствах, может быть) недостижимо, но столь настоятельно необходимо, так может к себе тянуть душу, что она когда-нибудь все-таки хотя бы до себя дотянет.

Исходя из цельности поэтического мира книги, читатель сохраняет (а если утратил, обретает вновь) эту, и не только эту надежду:

–  –  –

Сам по себе такой синтез прекрасен. Но он очень скоро оказывается промежуточным итогом. Жизнь не останавливается. Начинается новый виток исторического бытия, новый этап существования поэта в истории.

Новые стихи И. Захаровой — очередной тезис. Все опять узнаваемо, опять стало горьким слово любовь, опять стало тайным слово свобода. Надо думать, потому, что История ходит кругом, и, возвращаясь вспять, тем же железным плугом хочет наш мир вспахать.

И опять вспоминаются декабристы, потому что снова у нас «небо в клетку, а в клетке свобода».

Прямое слово открывает нам:

«Мы в катастрофе родились, живем мы в катастрофе». Отчаяние говорит: «Нам не вырваться из этого замкнутого круга».

Но мысль остановить невозможно, и она схватывает: «Это времени зигзаг нелепый»; «время вяжется наизнанку и наоборот».

То есть — наблюдаемое вне нормы. Наблюдаемое — вне закона, во всяком случае, закона Божьего. Это люди придумали миф о вечном — 21 — возвращении, чтобы обессмыслить противление и сделать нас рабами. Это языческая доктрина, это варварство. Потому-то и говорит поэт: «История вертит свой варварский круг».

Но с точки зрения Божьего закона по кругу нас водит дьявол.

И, значит, для того, чтобы история двинулась дальше, мы должны разорвать этот круг.

Такова миссия человека истории, такова миссия, которую выбрал для себя поэт, смеющий сказать о себе:

«Я горькой свободы дочь». Таков нынешний тезис, выдвинутый поэтом, таков ответ человека истории на вызов времени:

–  –  –

ТИШИНА

1977—1982 — 2 — — 2 —

ВЕЧЕРНЯЯ МОЛИТВА

Мой горький Бог, уже на землю дня Роняет вечер лепестки заката.

Пригрелась боль, и ветер пахнет мятой.

Всю память мира ты мне дал когда-то, Так помолись, о Бог мой, за меня.

— 2 — *** Мир переписан от руки, Но в слове «свет» была ошибка — И потому пространство зыбко, И дней привяли васильки.

А в облаках темна вода И вечны тайные чернила, А мы все пишем то, что было, О чем не знали никогда.

И в ученичестве своем Живую суть приняв за слово, Решив, что в мире все не ново, В ошибке, как в грехе, живем.

— 2 — *** Игру минут мы назовем судьбой.

В мою печаль чужой мотив вплетется, И день, как шут, на грани тьмы смеется И желтый плащ волочит за собой.

И никогда мы не узнаем дом, Где время наше празднует рожденье И дарит нам земных часов биенье И вечной сказки нераскрытый том.

— 2 —

СРЕДНЕВЕКОВАЯ КАРТИНА

И время как веретено Прилежно тянет нитку страха.

Дождь целый день стучит в окно, И мокнут дом, собор и плаха.

Но не дано мне, как на грех, Прясть вековую паутину.

В горячих пальцах мну я глину, Чтоб новый мир слепить для всех.

По окнам пробежали тени:

На плаху грешника ведут.

В немом созвучии рождений Освободится он от пут.

Успеть бы мир слепить сначала, Еще до взмаха топора… Но чья там голова упала Сегодня, завтра и вчера?

— 2 —

МИХАИЛУ ЛУНИНУ

Минувшей были полумгла, Где нас столетье разлучило.

Я от рожденья Вас ждала, Я от рожденья Вас любила.

И звезд крупицы солоны В ночи глухой и отрешенной, И снег Сибири, опаленный Дыханьем ветра и вины.

Все Ваши сны мне снятся вновь Такой же ночью без исхода, — И слово горькое — любовь, И слово тайное — свобода.

Везде и всюду тот же снег, И солнце кружится слепое, И с той же вечною тоскою Я вижу, как уходит век.

— 2 — *** Склонилась солнца голова На плаху желтого заката, Беда свою поставит дату, И боль оденется в слова.

Что нам в ушедших временах?

Но острием смертельной муки Очерчен круг земной поруки, И в нем, как пламя, пляшет страх.

–  –  –

Какое слово перескажет боль?

В каком дыму глухим векам отрада?

На сцене мира каждый миг награда, И каждый помнит, что не вечна роль.

Но шелест крыльев легкий и глухой, И замирает горькая потеха, И древних ритмов оживает эхо, И памяти медлителен прибой.

— 1 —

ГОРОДСКАЯ СИМФОНИЯ

–  –  –

* Утихнет ветер на закате.

И, отстранившись, высота Напомнит миру о расплате Чертами тонкого креста.

Но город — шут в цветном наряде, Забыв часов тревожный бой, Кружится в странном маскараде, Меня таская за собой.

Легко кружиться, сердце вынув,

Но вдруг увидишь невпопад:

Глухим стыдом горит рябина, И бледен от стыда закат.

— 2 — * Сын на моих руках уснул, И музыки прозрачен лепет, Но боль свое пространство лепит, И всех ветров доносит гул.

За нашей хрупкой тишиной Уже в свои права вступила Чужая призрачная сила, Но ты со мной, мой сын, со мной..

* И в чутком сумраке ночном Есть шепот тайного страданья, И ни природы, ни названья, Лишь ветер бродит за окном.

Горюет кто в уютной мгле, Где даже свету сладко спится?

Что может в мире приключиться, И что случилось на Земле?

—  — Но безответен ночи вздох, И навсегда я виновата, Что моего оставят брата Без этих горьких звездных крох.

* Со мной мой город не знаком, И я с ним больше не знакома.

Как беззащитен был твой дом, Как одинок ты был вне дома.

И стерегла беда зарю, И в зимней горечи капели По ноябрю, по декабрю Как в пустоте, шаги звенели.

Из окон вырывался свет, И звал, и падал мне под ноги.

Но не было к тебе дороги… А вот уже и света нет.

* Недугом тем же я больна,

Которым все больны в России:

—  — Своя неволя — не вина, И каждый сам себе мессия.

Стыда трепещущая плоть Мне с детства сердце заменила, Но отдал звезды мне Господь, Но даль ветрами заманила.

Тоскою скованный простор, Зачем ты мне всего дороже?

И день сверкает, как топор, И ночь прийти в себя не может.

В стыде отвагу обрести, Родного не щадить порога.

Нам крест один на всех нести, И каждому — своя дорога.

* Все о тебе, весь день с тобою, Во мне живет твоя беда, И тем ли сердце успокою, Что нынче в мире, как всегда, —  — Что люди людям чашу боли, Не дрогнув, поднесут к губам, Что зерна душ в крутом помоле Сотрут, и вечность сунут в хлам?

Я так за все века устала, Язык страданья так же нем.

Мой Бог, построй свой мир сначала Или разрушь его совсем!

* Вдохну спросонья воздух горький, И сны растаявшие жаль.

А снился мне другой февраль, Где свет не стыл колючей коркой, Где в наше белое окно Летела ветреная вьюга, Где не ждала неволя друга, И это было так давно…

–  –  –

Этой белой тоске, как метели, не видно конца.

И секунд кутерьма, и беды потаенное соло.

Всей нелепостью мира оплавлены наши сердца.

И не трогает души священное право глагола.

Знаю, как Вам помочь, о мой друг, моя вера и боль.

Пусть летать не умеет бессильем рожденное слово.

В сердце ярость и свет, а губам остается лишь соль, Но и солью земной будем живы мы снова и снова.

Что же делать нам всем, если люди забыли слова,

Но запомнят века то, что ветру сейчас я сказала:

В книгу жизни вольется и Ваша живая глава, И неласковый Бог поглядит на страницы устало.

*

–  –  –

В набежавшую тучу укрылась от ветра заря.

Не видать тебе солнца, мой город, Иуда и грешник.

В середине весны наступает конец ноября, И средь голых ветвей одинок и бездомен скворешник.

—  — Город, предавший Сына, сегодня хоронит Отца, В ритуале земном пересечены накрест дороги, И бумажный венок, и горячие иглы венца, И одной тишиною укрыты гробы и остроги.

Тридцать звонких монет уплатил себе город вперед, Чтобы мертвых своих помянуть на положенной тризне.

И навеки сковал эти улицы каменный лед, И холодное небо не дарит ни света, ни жизни.

—  — *** Мой друг Мефистофель, Нам тяжко вдвойне.

Очерчен твой профиль В небесном окне.

Ты тень у добра — Я же тень у души, Все вечные споры — пора! — Разреши!

Кто в мире заметит Твое искушенье?

На оклик ответит Лишь ветер осенний.

В лимонном свеченьи Неоновых луж Плывут отражения — Тени без душ.

— 0 — И сам уже пленный В кольце пустоты, Мой враг неизменный, Что маешься ты?

Быть телу лишь тенью Живого огня.

Что наши сомненья!

Их нет у меня.

— 1 — ***

Мы глубинные тихие рыбы:

Воду времени тронь плавниками — Воды мира бушуют над нами, И веков осыпаются глыбы.

Тонут дней золотистые лодки И груженые звездами ночи.

Каждый миг из грядущего соткан.

Каждый миг до рожденья просрочен.

Наши губы с младенчества пили Эту горькую воду столетий.

Мы беды первородные дети.

Тени дней, что когда-то остыли.

— 2 — *** Земное время — талая вода.

Зерно души живет в глубинах боли, И прошлого еще белеет поле, Где вы без нас остались навсегда.

Мои живые — мертвые на миг, — Как руки мира вас не удержали?

В высоком дне горит свеча печали, И в тишину бесшумно канул крик.

—  —

ПАМЯТИ ДЕДА

* Пусть красная рябина дня И черная рябина ночи В молчаньи станут у обочин, Земную память сохраня.

Я наклонюсь к истоку лет, Умоюсь горькою водою.

Ты ранней вел меня тропою, Но не найти знакомый след.

* Тебе ли этот отдых От света и труда?

Еще дрожала в ведрах Вчерашняя вода.

И колокольни кленов В себе таили звон, И медленно по склону Сползали зори в сон.

—  — Венки забытых весен, И ленты белых зим… Закутывает осень Твое надгробье в дым.

А мир так чист и светел, Что не согреть души.

Лишь молча бродит ветер И плачут камыши.

–  –  –

* Закрой калитку за собой, Там сны и тени… Уткнулось солнце головой Земле в колени.

Нам, здесь рожденным, уходить, Им — оставаться.

Себя вовек не повторить И не дозваться.

Одной мы призваны судьбой Из тьмы зачатья.

Закроем память за собой Одной печатью.

Чужим не видеть наши сны, Не спутать тени.

Здесь только мы обручены Кольцом видений.

—  — * Моей тоски сухой песок Засыпал лунную дорожку, И тихая промчалась кошка Сквозь старый сад наискосок.

Там в шумных кронах детских грез Минуты, как черешни, зрели, И легких дней моих качели Сбивали гроздья синих гроз.

* Печаль очерчивает круги.

Она, как циркуль, обвела Фрагмент февральской нервной вьюги И предвечерний блеск стекла.

Весь мир горит на углях белых, Уносит ветер легкий прах.

Я помню запах дров горелых, И я — у деда на руках.

Я помню сонное движенье Какой-то тени за окном.

Как снег, осыпались мгновенья На светом выбеленный дом.

—  — * В белом мареве раннего детства Оплывают грядущие зори, И души вековое наследство Первобытно и горько, как море.

Пел петух, и набухшие двери Трудно было открыть спозаранку.

До весны, до вины, до потери Лишь далекий призыв полустанка.

Каждый день свои «поздно» и «рано»

Приносил мне еще до рассвета.

Как на дне золотого стакана, Я в луче незабытого света.

* Где белый полдень воскресенья?

Где детства чистая вода?

Там, мимо зелени селенья, Бегут в пространство поезда.

Земное, зыбкое движенье Совьет дорог тугую нить, —  — Ее одну со дня творенья Не оборвать, не повторить.

Забыты сны, забыты цели, И пересказана тоска… А вдоль дорог все те же ели, И в ту же даль течет река.

—  — *** Благодарю тебя, мой Бог, За совершившееся чудо, За реку снов из ниоткуда, За прочерки пустых дорог.

И тайны вечное сиянье — Причина звезд и гроз глухих, Как бережно ее молчанье, Как воздух предрассветный тих… Пусть над Землей сомкнулась тень, И век, как свечка, оплывает, Пусть ветер с ветки не взлетает — Я знаю — ясным будет день.

— 0 — *** Я заклинательница дней, В моих словах сухая сила.

Лучей горячие стропила — Опора памяти моей.

И я живу у алтаря Не мною созданного света, И мне вопросы без ответа Приносит каждая заря.

Родился новый день во тьме — Лишь эту истину я знаю, И первый отблеск различаю В глухой и горькой кутерьме… — 1 — *** Колышет ветер зыбку дня, Запеленала время вьюга.

Под снегом сонная округа, И нет дороги для меня.

В тоске свернешься, как в постели, Огонь в душе не развести.

От колыбели — до метели, А дальше некуда идти.

–  –  –

Мы не услышим ветер из полей, Мы не увидим, как река смеется, Но под крыло души твоей забьется Моя душа. И будет ей теплей.

—  — *** Все оставалось, как всегда, И только ветры онемели, Когда грядущий день отпели, И Вифлеемская звезда Падучей сделалась звездою.

Но кто же скажет нам с тобою:

«Оставь надежду навсегда»?

И ни на шаг мы не ушли От старых истин и вопросов, Застряло время на мели Среди молчанья зыбких плесов.

Все то же небо без глубин, И так же призрачно движенье… Мой друг, ты слышишь ветра пенье Мой друг, ты можешь быть один?

—  — Забыли памяти поля Кочевье наше вековое, Здесь даже Каин на постое, Здесь спят немые тополя Над серебристою травою.

Какая тихая Земля, Мой друг, досталась нам с тобою.

—  — *** Как аукнется — так откликнется.

Не поднимется ил со дна.

И с немыми жильцами свыкнется Многослойная тишина.

Мир глядится в пустое зеркало, И заката запекся рот.

Вас неволя не исковеркала, Но и воля вас не берет.

Вечной жертвы святое правило — Слепоты просветленный дар.

Что же вас разбудить заставило В наших душах такой пожар?

—  — *** Надели истин власяницы И взяли посохи забот.

А что за всадник мимо мчится?

Вчерашний день? Грядущий год?

Черствее хлеба стало слово, И память — легкая сума.

Все так не вечно и не ново, И смотрит даль в себя сама.

—  — *** От веков ни отдыха, ни прока, — Только помни все наперечет.

Под зеленым знаменем пророка И под красным время протечет.

И волной о камень будет биться Вечная и темная вода, Но опять из той же мглы родится И протянет тонкий луч звезда.

Разобьются страны, как кувшины, И потомки, черепки собрав, Слепят мир из той же самой глины, Как и раньше «смертью смерть поправ».

—  — *** Янтарь тоски в твоих глазах.

Сехмет тряхнула рыжей гривой.

Горит огонь ее ревнивый.

Минуты обращая в прах.

Нас кружит хоровод гробниц, Где мы с тобой живые фрески.

И мирозданье ставит пьески Под шелест будущих страниц.

О, как нестрашен бренный Рим Тому, кого пленило время.

Заманчивой неволи бремя Отбросим вмиг — и вмиг сгорим.

—  — *** Вдруг разорвав пространство снов, Упало яблоко средь ночи.

Мой день вчерашний был непрочен, А день грядущий не готов.

Мир между мигом, между делом, И между телом и душой.

Подол мой полон яблок спелых, Зачем-то собранных тобой.

— 0 — *** Мне проще с ним — вам проще с нею,— В дорогу, милый пилигрим.

Свое пространство мы творим Не как хотим, а как умеем.

Мой тихий друг, моя печаль, Мы стольких снов не досчитались, Над нами ветры посмеялись, И зим осыпался хрусталь.

За белым маревом вины, За черным призраком дороги Нас ждут остывшие пороги, Которым мы обречены.

— 1 — *** И корень зла уже искать не надо, И боль, как дым.

Нам друг на друга посмотреть — награда.

Но не глядим.

Запутал ветер серых ливней пряжу, И мокнет сад.

Тебя шутя я назвала пропажей, И невпопад.

В воде тоски ворон немая стая, А тонут врозь.

Я думала, что мы с тобой летаем.

Не довелось.

— 2 — *** Сложила песню я тебе, Но пела я ее другому.

Была ровна дорога к дому, Но не верна твоей судьбе.

Мгновений порванные четки Ты теребил еще спеша, Но грани улиц были четки, И в плоскость вписана душа.

И, пленник собственных строений, Ты — слепок прежнего лица Оставил мне для сновидений, Которым нет и нет конца.

—  — *** О любовь моя, горькая мята, Я узнала тебя невзначай.

Дети шли, и шагали солдаты, И движенье текло через край.

Город слеп в нахлобученной туче, И отчаянно-красный трамвай

Все дразнил меня звоном певучим:

«Поспевай, поспевай, поспевай!»

Но трамваи, солдаты и дети Обогнали меня на ходу… Ничего, я одна в целом свете.

Постою, и домой побреду.

—  — *** Поговорить и посмеяться, Узнать часов зовущий бой….

О, как легко теперь прощаться!

Мой милый друг, где мы с тобой?

Вот город на ветру танцует, И нашей боли вопреки Нас заморочит, заколдует День без печали и тоски.

И мы сойдемся мимоходом На перекрестке длинных лет.

Вчерашним дням и талым водам До нас сегодня дела нет.

—  — *** С утра хлебнув из водостока, Раскиснет к вечеру зима.

Мы захмелеем ненароком И вместе с ней сойдем с ума.

И нам теперь одна отрада — Себя не помнить и не знать, Когда часы нам — не преграда, И в безвременьи — благодать.

И в безвременьи тихо капли По стенкам радужным ползут, И сам ты, в их движенье вкраплен, Не видишь гаснущих минут.

—  — *** А вечер грел над свечкой дня ладони.

Янтарным соком полон был покой.

Я вылила его своей рукой, И серых лет перелистала сонник.

Мне толковать несбывшиеся сны, Настоем трав поить больное счастье, Когда его минуты сочтены, А мир найти к нему пути не властен.

Молиться о победе устаю, Молиться о пощаде не пристало.

Так дай мне, Бог, в конце искать начало, И в темной силе светлую струю.

—  — *** Оазис в горестной пустыне — Черешни отрешенный цвет.

Кто здесь старается доныне Отцовский сохранить завет?

Как будто бы вчера Иаков Здесь гнал стада на водопой.

Мир так же прост и одинаков С его весельем и тоской.

На солнце греется старуха, Пчела качнулась на стебле.

И тополя бормочут глухо О том, что было на земле.

—  — *** Словно капля, луна висела На мохнатой древесной лапе.

Я бродила по водам белым В царстве древнего Хаммурапи.

Я будила гусей крикливых, Я из глины лепила лица.

Разве знала я в час прилива, Что морозный мне сон приснится?

Даль стеклом оказалась тонким, И застыли узоры были.

В заоконной глухой сторонке Бродит ветер по снежной пыли.

—  — *** Покорна пальцам глина, И вечен труд Богов, Земная сердцевина Своих не знает слов.

Мы мир слепить готовы, И снова глиной стать, Чтобы живое слово Немым векам отдать.

— 0 — *** И мне б, над пяльцами склонясь, Ремеслам древним научиться, И за водой ходить к кринице, Где травы никнут, серебрясь, Но снов томительная вязь Мне наяву все время снится, И сердце выпорхнуть стремится И петь, над буднями смеясь.

О праздник слова потаенный!

Теряет миг запечатленный Над временем немую власть, И хмель пространства голубого Я пью отныне не боясь.

Мой Бог, в начале было слово.

— 1 — *** Люблю того, кто дан мне Богом, Живу, скучаю ни о ком, И дразнит все меня дорога Шершавым, влажным языком.

Скучаю так, как ночь по свету, Как шумный день — по тишине, И все, что манит жизнь эту, Движеньем каждым близко мне.

Не в жизни — так в себе ты волен, И голой ветке глаз мой рад, Когда тоскою воздух болен И белым паром дышит сад.

–  –  –

О, гнева чуткая струна, О, молния Ильи Пророка, Тобой навек покорена Земная сонная морока.

Отец ты ритму или сын, Рожденный собственным созданьем,— Ты так двулик и двуедин, Как вдох и выдох мирозданья.

В отмеченном тобой кругу Немеют наши пасторали.

Твой гнев верней моей печали, Но чем помочь тебе могу?

–  –  –

Тебя своим он пленником считал, Сжимал он улиц тесные объятья, И посылал мгновенья рать за ратью, А ты ряды их сомкнутые рвал.

Но сам тобою он давно пленен.

И, сняв с него бесславье, как заклятье, Ты дал ему твоей тоски распятье И вечных ритмов колокольный звон.

—  — *** В душе навек заключена

Глухая жажда совершенства:

Единый миг достать со дна И спутать горе и блаженство.

Пространства яростная власть, Неволя памяти горячей.

Слепой, как все, я родилась — Зато мне мир достался зрячий.

—  — *** Вовек служить не будет дух В земной обедне.

За то, что Бог к молитвам глух — Сожгите ведьму!

Лишь тело лунное мое Прольется в пламя — Сорвется с веток воронье, Смеясь над вами.

И лягут тени прошлых бед На ваши лица.

Что с нами было сотни лет, Что вновь случится?

Здесь данный каждому предел Бессилье множит.

За пыл и пепел наших дней Прости нам, Боже !

—  — *** В сплетеньи напряженных вен Дороги тайна вековая.

Живет в нас обреченный ген Супругов, изгнанных из рая.

Какой тропою ни пойди, Душа другую песню спрячет.

Мы век оставим позади, Решив, что дальше все иначе.

Но вновь родившись, и опять Даль разбудив в крови тревожной, Мы будем вечно выбирать Лишь то, что выбрать невозможно.

—  — *** Давно пришел земной успех, Послушно стадо.

Но так же первороден грех, Мой Торквемада.

О, инквизиторская честь, Где прах — награда — И все останется как есть, Мой Торквемада.

Одна нам истина дана, И в недрах ада Одна на всех лежит вина, Мой Торквемада.

—  — *** Вы — пламя темного костра, Вы — Божье имя, Вы — наше вечное вчера В грядущем дыме.

Здесь каждый тополь опален Пожаром синим.

Но на вершине всех времен Белеет иней.

И вновь сгорите вы дотла В тоске высокой.

Но так же будет даль светла И одинока.

–  –  –

Кто против темного теченья Одежд и лиц пустился вплавь?..

Забудь жрецов глухое пенье И тайный жертвенник поставь.

Пусть одиночества лампада Горит под сводом высоты, — Нам суждена одна награда, — Свободна я, свободен ты.

— 0 — *** Рабами предки не были мои Ни в Риме, ни в Египте, ни в России.

И мне знакомы тропы вековые, И хрупок плен привычной колеи, Но Севера печальное чело Избороздили ранние морщины, Он подарил мне детских лет тепло, И дал душе закон Отца и Сына.

И не уйти от зыбких тополей, Во тьме горит моей тоски лучина, И с каждым днем я повторю верней Земной закон, закон Отца и Сына.

— 1 — *** В клубке племен моя двойная нить, По Аврааму плачет Ярославна.

В ковчеге дня до суши не доплыть.

Кибитку ночи сон качает плавно.

Я — дней забытых горький пересказ, Египта пыль на Куликовом поле.

И только Бог, собою недоволен, На всех на нас не поднимает глаз.

— 2 —

МОНОЛОГ ВЕДЬМЫ

Забыли вы костер зажечь На площади пустого неба.

Смотрите же, кого испечь И с кем сыграть на корку хлеба.

Мой Бог высок и нелюдим, Я вашим — нищим — не молилась, И небу верная, как дым, Лишь к темным звездам уносилась.

Быть искрой горнего огня В волне извечного прилива.

Вам не пройти по склону дня — Там жгучих слов моих крапива.

—  — *** Неспешно вечера теченье В размытом русле облаков.

Нам день в момент самосожженья Подарит вечности покров.

И над татарскими степями Оседлый курится дымок.

Но память вышитое знамя Для всех для нас готовит впрок.

Какие сны, какие раны Несет зачатья злая власть?

И в колыбельках Чингис-ханы Пьют молоко и плачут всласть.

Детьми оплаканные зори Пойдут под нож других времен.

Полынь, песок, печаль и море — Татарский первобытный сон.

—  — *** Солнца щит на небесных вратах.

Мы стоим у ворот Цареграда.

Но зачем нам земная награда Там, где все превращается в прах?

И — опять мы играем отбой.

И победа нам давит на плечи.

И без нас соберут свое вече Эти ветры в дали голубой.

И пройдут и снега, и дожди Мимо нас, не любя и не глядя.

О единой прошу я награде:

От побед нас, Господь, огради.

—  — *** Муравьиная Азия мой растревожила сон.

Давней русской бедою решили века поделиться.

Тот же ветер сухой, тех же трав обреченный поклон, И у конского черепа вещая правда в глазницах.

Муравейник кипит и вскипает тяжелой волной, И на гребне времен оживают и пенятся строки.

На страницах Земли не дописан единственный бой, Вот уж тысячу лет нам его обещают пророки.

Ну, а здесь как всегда петухи окликают зарю.

Доордынского утра молочная нежная спелость.

Но опять и опять я забытой виною горю И бессилье терплю, и за тысячу лет притерпелась.

–  –  –

«ЗИмНИе сНы»

1983—1987 —  — —  — *** В начале жизни есть село Среди полей над мелкой речкой.

Там семь сверчков поют за печкой — Семь дней, что дарят нам тепло.

Там детства желтое зерно Хранит украинское поле, И в этот свет, и в эту волю Мое дыханье вплетено.

Там живы все и навсегда.

Там всех встречают на пороге.

Но сбиты в кровь босые ноги У всех, кто ищет путь туда.

—  — *** Тот, кто родился в начале двадцатого века, К старости трудной доплыл на дрейфующей льдине.

О, никогда не научит Нерона Сенека Видеть в пунктире оборванных жизненных линий Собственный путь, что когда-нибудь так же прервется.

Мир под ногами невиданно хрупок и тонок.

Но в двадцать лет моя бабушка звонко смеется, И из кровати к ней тянется сонный ребенок.

— 0 —

ЗИМНИЕ СНЫ

* Умолкла тревожная скрипка, И весел случайный мотив.

В замок превратилась улыбка, Беду в моем сердце закрыв.

И тени тоскуют о плоти, Бессонница мучает сны, В полете, в полете, в полете, Как птицы, надежды видны.

Далекое сонное поле, Недавняя память утрат.

На волю, на волю, на волю Надежды, как птицы, летят.

* И дремлют тихие снега, И темен лес крылатый.

Какому свету берега?

Какой печали — дата?

— 1 — И мелом выбеленный день, И старая осока… Над сонной тайной деревень Восходит день высоко.

И горьким куполом покрыт Весь мир, что с детства знала.

Одна струна звенит, звенит И так душа устала… — 2 — *** Я устала любить. О, как сердце мое тяжело!

Это темная жалость его до краев наполняет.

Словно вечное время мне разом на плечи легло И грустить обо всех, и жалеть меня всех заставляет.

Я к усталости этой привыкла и с нею живу.

И легко, и светло этот мир мне себя открывает — То подарит мне реку, то пса, то сухую траву, Лишь тебя мне всегда, и везде, и во всем не хватает.

—  — *** О, нет души, ты прав, Есть только сердце света.

Из всех земных отрав Зачем ты выбрал эту?

Наш спор забудь, забудь,— Все сказки равноправны.

Изменчивая суть Нам не изменит в главном.

И в круговерти лет, Пути не выбирая, Один мы видим свет, Душа моя родная.

—  — *** Вода в сиреневом кувшине, Как ночь, прозрачна и темна.

Здесь я стою посередине Пустого комнатного сна.

Я жду отчаянно кого-то, И кто-то так же ждет меня, Но даже в сон вошла дремота, И мыслям здесь не до полета, И дни мои не знают счета, И лампе здесь не до огня, И я уже не жду кого-то, И он давно не ждет меня.

И скудных мыслей рвутся нити, И не соткать мне полотна Из тех дорог и тех наитий, Какими жизнь была полна, Когда она еще не снилась, Ни мне, ни прочим и когда «На мутном небе мгла носилась», И даль текла, и сердце билось, И разбивалось навсегда.

—  — *** Как отдают листву Живому огню костра, Горькую дань родства Я отдаю тебе.

Нас оно прежде жгло И не давало жить.

В странной моей судьбе — Ты, как земная ось.

Прочее все прошло — Братом или сестрой Жить на Земле легко.

Только в твоих глазах Вижу себя насквозь.

Боже, какой покой!

Вечер, как молоко.

Прошлое глубоко.

Прочее не сбылось.

—  —

ЕВПАТОРИЯ

* Высота нам не дарит ответа, Глубина в глубину уплыла.

Но из воска горячего лета Лепит мир золотая пчела.

И горит, отражаясь в глубинах, Высоты очарованный свет, В двух зеркальных живет половинах Вечный праздник, которого нет.

* Полдня розовая крыша Над кварталом караимов.

Мы не видим, мы не слышим, Как века проходят мимо.

Под горячей этой кровлей Жили мы в миру когда-то.

Морем, солнцем и любовью Оживают снова даты.

—  — Стали пылью под ногами Наши каменные стены, Разошлись в волне кругами И победы, и измены.

А трехтысячное лето Все рукой тяжелой гладит Порыжевшие от света Улиц шелковые пряди.

* Этот город — как песочные часы, — В днях прозрачных — золотистая струя, Здесь одной песчинкой стала я — Там, где море задремало у косы.

Только миг, который глубже всех глубин, Только воздух — выше всякой высоты.

Здесь другой песчинкой стал и ты — Мой горячий, золотистый сын.

Нам дана неведомая власть — Измерять собою ход времен.

Вот волна лениво поднялась И лизнула белый небосклон.

—  — *** «Жена чужая», — скажешь мне, — Чужая, верно, виновата… Не по земле — так по луне С тобою мы идем куда-то.

И невесомость нам далась Трудней, чем прочие науки, Но как душа к душе рвалась, Когда мы отпускали руки.

Пусть эти лунные поля Зальет Земля лиловым светом.

Там наши плачут тополя, И наше там вздыхает лето.

—  — *** О сплошное самосозерцанье!

Что увидел ты в своих глазах?

Так внезапна кара за всезнанье, Так нечаян перед жизнью страх… В глубину зрачков твоих случайно Я однажды, тихая, вошла

И узнала отражений тайну:

Мы с тобой друг другу зеркала.

— 100 — *** Я в эти глаза не хотела смотреть — На сон моя нежность похожа.

Набросила осень прозрачную сеть, И вырваться сердце не может.

На влажный песок осыпаются дни, И листья горят под ногами.

О горькая осень моя, сохрани Покой, не нарушенный нами!

— 101 — *** Неужели все в жизни случайно?

Штора зыбкая, синяя мгла… Никого никогда так отчаянно Я на свете еще не ждала.

Но уже фонари-пилигримы Принесли за плечами рассвет, И дорога, бегущая мимо, Мне сказала, что прошлого нет.

— 102 — *** Этой музыкой светлой и зыбкой Был наполнен тоскующий двор.

И, сверкнув, поднималась улыбка — Твой умелый и точный топор.

Жертвы я и тогда не любила.

Я улыбку твою отвела.

И апрельское утро застыло В отраженьи немого стекла.

Жертвы я не люблю и поныне, Мне чужая душа ни к чему.

Для меня ты, как ветер в пустыне, Где не нужен никто никому.

— 10 — *** Я облик выберу любой И уложусь в любые сроки, И лишь тогда мы одиноки, Когда расходимся с собой.

Чужая женщина — в свой дом Иду знакомым переулком.

И в сердце холодно и гулко, И я не помню ни о ком.

— 10 — *** И зыбкий воздух, как вода, Над суетой стоит вокзальной.

Разлуки нашей миг зеркальный Все отражает навсегда.

Здесь оборвались провода, И солнце вытекло на шпалы, Но в том же круге дальний путь — Конец прикинулся началом… Увидимся когда-нибудь.

— 10 — *** Нет надежд безнадежнее тех, что сбылись, Нет любви безответней счастливой.

Нам с тобой не взлететь в заповедную высь Воплощенной любви сиротливой.

Семь небес — семь квартир по четыре угла, Золотистых минут паутина.

Но тебя я в открытом просторе ждала, Где ветрами плескалась равнина.

Пусть надежды надеждами будут всегда, Пусть сбывается то, что случайно.

Эти слезы — не в счет, эта боль — не беда, И светла наша легкая тайна.

— 10 — *** А время пахнет древесиной, И свежий срез его смолист.

И все живет в минуте длинной Зародыш речи — птичий свист.

И дали тонкая бумага От длинных прописей чиста, И льется солнечная влага На плечи сонного куста.

Но губ твоих прикосновенье Опять — начало всех тревог, И плен души, и дня смятенье, И узел спутанных дорог… — 10 — *** В ночном кошмаре раскололась явь, И на полу желтела лужа меда.

И как оса, увязнув без исхода, Я все на волю рвалась влет и вплавь.

А утро было целым, как всегда — Я это сразу поняла спросонок.

Летала стая голубых пеленок, И в трубах пела о своем вода.

Мир просыпался и горел в окне, И обещал прекрасную погоду — А мне казалось — я уже на дне В янтарной и прозрачной толще меда.

— 10 — *** Бредет слепой старик Вдоль гулкой автострады.

Его беззвучный крик Нам понимать не надо.

На слом — свое отжив, Как стадо самосвалов, Морочим свой мотив Бетонов и металлов.

И каждый знает сам :

Букашку — на булавку, А память — только хлам, Негодный в переплавку.

— 10 — *** Он смерти ждал, как почтальона, Который пенсию несет.

На грани жизни застекленной Уже дремал усталый год.

Уже чужими были дети И не его горели дни, А ночь, забрасывая сети, Ловила редкие огни.

А он был сам за той чертою, За тем единственным стеклом, Где, оставаясь сам собою, Смотрел на свой последний дом.

— 110 — *** В горячей жажде фонарей Весенний растворился вечер.

Когда печаль моя острей, Глубокий миг открыт и вечен… И в этот миг попала я, Не угадав его значенья, И темной улицы струя Меня несет в своем теченьи.

Нам всем дано одно «сейчас», Но спит в грядущем свет вчерашний, И знают каждого из нас В лицо часы на старой башне.

— 111 — *** Стань мертвой водою, живая вода!

Поля наших душ опустели.

Над черной землею гудят провода, И дремлют старухи в постели.

И снятся старухам горячие сны, И тают замерзшие годы.

И сходятся зимы к подножью весны, И тянутся к Солнцу подводы.

Но внуки не помнят чужое тепло, Которое мир не согрело.

Что было — то было, и мимо прошло, И ветром в полях просвистело.

— 112 — *** На дно горячих глаз Навеки ярость спрячу.

Но буду я на вас Теперь смотреть иначе.

И в призрачном кругу, И в яблочке мишени Я разглядеть смогу Все контуры и тени.

Но знайте: целясь в вас, Сама в себя стреляю.

И в каждом каждый раз Живу и умираю.

— 11 — *** «Уйти в бега, сойти с ума»

Я и на краткий миг не смею, Когда тоскую и жалею О чем не ведаю сама.

И вдруг в угаре золотом Увижу — Солнце снова встало, И открываю мир сначала, Оставив горечь на потом.

А кто-то шьет мою печаль, Лучей распутывая нити.

И больше всех других открытий Мне солнца утреннего жаль.

И, как подсолнух, я тянусь И слезы черные роняю В полынь и пыль родного края, И вдоволь света не напьюсь.

— 11 — *** Тяжелая ярость моя, как волна, Что в стену глухую летит без оглядки.

Я в миг столкновенья на свете одна, И привкус беды не соленый, а сладкий.

Глухая стена, о которую вновь Разбиться готова — стоит нерушимо.

Идите вдоль берега — дальше и мимо, Не зная, что рядом соленая кровь.

Я стену себе выбирала сама, И было вольно о нее мне разбиться.

И снова волна, поднимаясь, клубится, От ярости белой лишаясь ума.

— 11 — *** Качались ветки за окном, Мне передав свое смятенье… В порыве перевоплощенья Дождь по стеклу стекал огнем.

По воле ветра плыл мой дом, И не было в ночи спасенья.

Сквозь сеть густую тишины Струясь, просеивались звуки… Я знала боль чужой разлуки, Чужой неведомой вины, И с кем-то прочной нитью муки Мы были там сопряжены.

— 11 — *** Когда метель упала с ног, Не сделав белым снег, Когда до сердца мир продрог И сутью стало — «нет!», Я, дав себе обет молчать, И, не вступая в хор, Пошла одна рассвет встречать На дальний косогор.

И новой жизни красный сок Был горек, как всегда, Но я, земной ее росток, Одна сказала: «да!».

— 11 — *** А город, как сердце больное, В тяжелой тоске кумачей Своей захлебнувшись виною, Не твой он, не мой — и ничей.

Остывшая сила вулкана Под пеплом сожженных времен.

Господь ему не дал тумана — Прикрылся покровом знамен.

И, призраки прятать не смея В багряных своих лоскутах, На вечном ветру каменеет, — Сам ветер, и призрак, и прах.

— 11 —

АНТИГОНА

* Ну, что ты шепчешь, мой суфлер, Ты видишь, я не помню роли.

Не мне диктуй чужую волю — Здесь каждый сам себе актер.

О, что мне зрителей укор!

Идет игра до первой боли.

На сцене я одна, как в поле, Где дальний теплится костер.

Нас ослепил софитов свет!

Здесь сцены не было и нет, Мое не замкнуто пространство.

Иду на дальний свет огня.

Поют метели для меня Земную песню вечных странствий.

–  –  –

Зачем нам мертвых хоронить— Себя мы заживо хороним.

Мы души в мертвый Стикс уроним, Чтоб по теченью плыть и плыть.

Чужой вины хлебнув из чаши, Я этой горечью полна.

Что брата мертвого вина?

Ведь правота виновней наша.

Под зыбким золотом песка Я погребла его измену, Чтобы в ошибке сокровенной Осталась жить его тоска, И вечный страх земного плена.

На все грядущие века Бессмертны мы. Не плачь, Исмена!

* Когда героя нет, Что делать героине?

Когда горячий свет В глазах бессонных стынет.

— 120 — Любовь моя, беда!

Есть этот край Вселенной, Где мы с тобой всегда В трагедии нетленной.

Где вместе мы умрем, Чтобы опять родиться, Где вечности проем Откроет наши лица.

О, сонных дней сюжет В минутной мелодраме… Когда поэта нет, Не быть Прекрасной Даме.

* У театрального крыльца Горят сентябрьские клены.

А мне б Офелии влюбленной Не видеть бледного лица.

Мечтала всех соединить Она в одном просторном доме И стол большой на всех накрыть, Не зная, что живет в Содоме, Не ведая, что всем н е б ы т ь.

— 121 — Зачем же девочке безгласной Трагедии суровой нить?

Таким ли Гамлетов любить В тоске убийственно напрасной?

Когда на части мир разъят И над бедой кричат вороны, Пусть Гамлет вместе с Антигоной Минут последних выпьют яд.

В огне сентябрьские клены.

Горят сердца. Миры горят.

— 122 —

ВЕСЕЛЫЙ ЧАС

ГенрихуОванесовичуАлтуняну Я подавилась собственным молчаньем И все слова навеки потеряла.

Их произносит кто-то за меня, А я кричать и выть могу. И только.

И вижу я: от крика моего Срывает ветки ошалевший ветер, И стаи птиц испуганных летят, И, содрогнувшись, гром в ответ грохочет.

И только вам не слышно ничего:

Вы от рожденья слепы, глухи, немы.

Такой и я была еще вчера, Пока молчанье горло не сдавило И чуть совсем не задохнулась я.

И лишь пространство криком прошибая, Я вновь свое дыханье обрела, Как будто бы я родилась еще раз.

Узнайте же: о тех кричу, кто умер, Кого молчаньем убивали мы, И кто в молчаньи нашем задохнулся.

Узнайте же: о тех кричу, кто жив, Но кто еще так выть не научился, Чтоб гром гремел и сыпалась земля На головы глухих, немых и тихих.

— 12 — * И лучше не знать никогда, Кто здесь перед кем виноват, Поскольку, решенье приняв, Ты с правым разделишь вину.

Как лодка, качает тоска Меня на высокой волне И медленный-медленный день Сквозь круглое солнце течет.

И смертной тоскою полны Глаза у любого из тех, Кто тысячу раз обрекал Другого на ту же тоску.

Но этого я понимать Не смею вовеки веков, Когда на своих и чужих Нас делит упрямая боль, Когда на своих и чужих Нас делит дорога одна, Где каждый в своей колее С которой ему не свернуть.

А, главное, делит нас то, Что памятью в мире зовут, Что в мутном растворе беды Растет, как прозрачный кристалл.

— 12 — Я жалость, как суку, гоню, И ей же бросаю куски, И слушаю вечный скулеж, Что каждый во всем виноват.

–  –  –

Одно из двух мы помним ремесло, Одно из двух нам суждено призванье.

Куда тебя в потоке занесло И как придумать этому названье?

Живем в бреду. И чем реальней он — Тем призрачней становимся мы сами, И каждый день расходимся кругами, И сам себе ты жалок и смешон.

И этот смех в бреду — всего страшней.

И жертвы здесь, и палачи смеются, И вместе пьют, чтоб часом не очнуться, И общий бред связал нас, будто клей.

–  –  –

Мы теряем себя среди улиц И дороги домой не находим.

Белым оловом зимнего полдня Заполняются медленно взгляды.

А домой возвращается кто-то Ни себе, ни другим не знакомый, Возвращаются голые души, Потрясенные тем, что вернулись… В то же время тела наши бродят, Превращаясь в безликие клетки Существа, что зовется толпою, Существа, о котором все знают Только то, что оно безголово И бессмертно, как мох или плесень.

Из своих завороженных комнат Мы за ним наблюдаем украдкой.

Каждый помнит, что стал его клеткой, Каждый знает, что сам себя спрятал.

И вина первобытной амебы Перед кровью убитого зверя, И голодная волчья усталость — Все слилось в одинокой молитве, Что душа посылает в пространство.

— 12 — Диалог — Вам больше всех надо?

— Да, времени мало… — Чего вам неймется?

— Мгновенья легки… — Известно ли вам, что последний смеется?

— Смотрите, как мы от себя далеки… Смотрите, у самого края сознанья И вас, и меня пустота стережет.

Но души свое совершают призванье — Свободный, огромный и вечный полет.

— Куда вас несет?

— А туда, куда рвется Душа моя, чтобы себя же найти.

— О стену ударитесь — лоб разобьется!

— Лишь сами мы — стены на нашем пути…

–  –  –

* Когда к отчаянью привыкнешь так, Что спишь, не просыпаясь, по ночам, Обед готовишь, сына водишь в сад, И в праздники друзей к себе зовешь, — То кажется, что твой спокойный дом Стеклянной банкой оказался вдруг.

И в этой банке наглухо закрыт, Ты видишь мир сквозь толстое стекло, Хоть лоб разбей, хоть криком изойди, — Ни от кого не отведешь беду, Как будто это фильм или сон, Где только умирают наяву.

Я со своей бедой разлучена, Отчаянье — дыхание мое, Вздохнешь — и затуманится стекло, На краткий миг стирая контур дня.

— 12 — * На пулю в затылок не станем пенять.

Здесь каждый лишь сам в себя выстрелить может.

Что принял ты сам — никому не отнять, Что знаешь ты сам — стало собственной кожей.

Здесь каждый себя под конвоем ведет, И каждый боится себя до икоты, И каждому сзади мерещится кто-то, Кто шага неверного хочет и ждет.

–  –  –

В конце концов, и, солнцу задан путь.

Над памятью еще никто не властен.

Закрыть глаза — и вспомнить что-нибудь, И что ни вспомнишь — то и будет счастьем.

Себя не жаль — известен ход игры, И он вовек не может быть нарушен.

У них в саду уже созрели груши, И яблоки срываются с ветвей И падают в засохшую малину, И старый дом подставил солнцу спину И вспоминает всех своих детей — Отца, и мать, и умершего деда.

— 12 — И памяти горячие лучи Сквозь сотни лет пронизывают души, Навек друг с другом сопрягая их, И жаркой ночью воздух глух и тих, И, призрачные, в нем витают беды Тюрьмы, сумы и горькой той победы, Которую отвергнуть не посмел.

Да примет в мире каждый свой удел… * А дальше степь, и эти перелески Чернеют, будто траурные ленты, И солнце на большой цветок похоже, Который прямо у дороги вырос… Из всех дорог, всегда ведущих к Риму, Есть лишь одна, что от него уводит, И провода над ней полны той силы, Что может вмиг их оборвать и вскинуть Десятки щупалец в звенящее пространство.

И рельсы той дороги так лукаво Блестят вдали, и кажется, готовы Вдруг от колес тяжелых уклониться, И уползти в траву глухих обочин, Или обвить состав холодным телом, И превратить в немую груду лома Все то, что к цели движется и рвется… — 10 — Пути себе никто не выбирает, И я, стремясь душой своей и сердцем Идти по той единственной дороге, Что путником тебя навек избрала, — Я еду в Рим, и звонкие вагоны Спокойную рассказывают сказку, Как жить и быть совсем легко и складно.

Но вижу я лишь встречное движенье, Которое тобою управляет, — И боль твою который год глотая, Давясь виной и яростью бессильной, Я забываю о предназначеньи, Тебе навек подаренном судьбою, За то, что ты светлей меня и прочих.

И погружаясь в горькую минуту, Опять я вижу степи, перелески, И дымный свет коварного пространства, Которое, впитав твою неволю, Еще вольней под белым солнцем дышит.

— 11 — *** Ты знаешь ли, зачем и в тихом доме Собой ребенка закрывает мать, И сон пространства хочет удержать, Когда светлеет ночь на переломе?

Мы все проснемся в яслях на соломе, Нам всем дано дары волхвов принять, Но как в себе свой первый сон понять И сохранить в Эдеме и в Содоме?

Темно, тепло, — глаза привыкли к мраку, И где-то лает за окном собака… Но этот миг уже необратим, И потому, вовек не веря стенам, Собой дитя закрыв от всей Вселенной, Встречает мать рассвета серый дым.

–  –  –

«ХолодНое солНце»

1986—1989 — 1 — — 1 — *** Бог жил в просторном и высоком дне, И потому и я жила на свете, И потому трепал деревья ветер, И пел петух, и таял снег к весне.

И потому, что я была жива, Дышал и жил со мною кто-то снова, И я свое произносила слово, Лишь откликаясь на Его слова.

— 1 — *** Деревни площадь в час перед закатом… Притоптанный спорыш и стая уток, Лениво спящих возле желтой лужи.

Я с дедом шла вдоль площади куда-то, И зыбкий свет, как воздух, был мне нужен.

Как дерево, пила я всею кожей Горячие оранжевые капли, И дед мой солнцу поклонялся тоже, И солнцем к жизни был мой род разбужен.

Зимою солнце было невесомо, И мне всегда согреть его хотелось.

Тебе должно быть это так знакомо, Как ты, я к лютой стуже притерпелась.

— 1 — *** Над робким зигзагом речного песка В пространстве пустом и высоком Над черным ручьем под названьем «река»

Так солнце сейчас одиноко.

Так солнце сейчас одиноко, как я, У этой земли на ладони.

Печаль великана, печаль муравья В одном океане утонет.

— 1 — *** Еще я помню холод свой и страх, И ветер, бьющий ставней незакрытой, И я стояла тихо у двора, Чтоб человека спрятать от погони.

Но кто его ловил и почему?

Я не узнаю никогда об этом.

И так недавно бабушка моя Мне о призваньи нашем рассказала, Когда она и мать ее — тайком От прадеда — в своем скрывали доме Всех ото всех, кто б ни стучался к ним В горячечной и смертоносной смуте.

Мне на роду написано скрывать Тех, кто бежит, и прятать тех, кто ловит, Когда черед им убегать пришел, И, ни вины, ни прав не разбирая, На стук тревожный — двери отворять.

— 1 — *** Послушница-муза, я снова на час От мира с тобою укрылась, И взгляд твоих светлых внимательных глаз Мне дарит надежду и милость.

С тобою могу я того пожалеть, Кого вспоминать не пристало.

Пусть боль потускнела, как старая медь, Пусть сердце от боли устало.

С тобою могу помолиться о тех, Кто всех мне на свете дороже.

Одной Нелюбви моей горечь и грех Обеим прости ты нам, Боже!

— 1 — МУЗА Только в черном и белом тебя я видала всегда.

Как спокойно и строго всегда на меня ты смотрела.

Страх не страшен с тобой, и беда при тебе — не беда.

И высокий покой не имеет ни дна, ни предела.

В беспредельности этой горит восковая свеча.

Ты на стол мой опять ее ставишь усталой рукою, И так счастлива я. И так ярость моя горяча — От тебя от одной никогда ничего я не скрою.

Знаешь ты, что упорство мое не имеет границ.

Ты меня научила любить первобытную глину.

И тяжелая боль, и стремительный шорох страниц — Все твое. И пути твоего никогда не покину.

— 10 — *** Разбила я песочные часы И на свободу выпустила время, И на моей ладони шевельнулась Пустыня, золотистая и злая.

Но в миг один ее развеял ветер, И сердце сжалось от тоски знакомой, Что уходящий миг не повторится.

И вспомнился от зноя тесный полдень, И цепь верблюдов, уходящих к солнцу, И пот колючий от песка, и тело, Сожженное тоскою о прохладе… Там высыхала на моей ладони Случайная и дорогая капля Воды, которой измерялось время, А боль казалась просто белым диском, К зрачкам навеки прикипевшей мукой.

Восток и Юг всегда боятся света, К себе их тянут тени и глубины, И потому в такой тени, как эта, Мне жаль лишь тех, кто ни о чем не помнит.

— 11 —

ПЕСНЯ МЫШЕЙ

* Ни себе — ни миру.

Ни земле — ни небу.

Ни ночам текучим И ни дням чеканным.

Больше слов не надо.

Больше слов не надо.

Будет все — как будет.

Все облезут краски.

Серый путь — он самый Хоженый и дальний, Ни тройных развилин, Ни камней замшелых.

Выбирать не станешь — Прямо все да прямо… Тот кто раз родился Средь такой дороги Будет все, что знает, Прятать по карманам, Будет вечно гладить Сам свое же темя, Чтобы кругло было, Чтобы было гладко.

— 12 — * Отведены древние страхи.

Задобрены грозные боги.

Их можно забыть и оставить Под небом холодным друг другу.

А мы о себе не забудем.

А мы между тем повоюем.

Потом, помирившись, поплачем Над нашей беспомощной болью, Над тем, что мы пьем и едим.

И в небе мы вырыли норы.

И дыры мы в солнце прогрызли.

И наше подземное счастье Над серыми нами горит.

* Египетский тихий божок, Сын древней горячей пустыни, Ты только мурлычешь о чем-то И смотришь сквозь нас в пустоту.

Ты сыт и мышей ты не ловишь, Но песня твоя невесома, И светятся холодом звездным Твои золотые глаза.

Божественна гибкая праздность.

— 1 — Ленива веков вереница.

Жалей же мышей и не трогай В своем отрешенном раю.

Жалей же мышей и не трогай!

Они в суете бесконечной Затем лишь плодятся на свете, Чтоб ты невесомость воспел!

* До рассвета проснувшись, ветер Разбудил и меня, и иву, Чтобы вместе мы сны смотрели, Чтоб один нам приснился сон.

Все увидела я на свете Хлорофилловыми глазами, Не зеленой, а красно-серой Вдруг земля показалась мне.

Трепетала живая влага.

В каждой клетке рождалось солнце.

И минута текла спокойно, Словно часом она была.

И была высота огромна И свободна, как легкий выдох, И не ветер, а я летала

Над землей и шептала я:

«Ставши деревом, ставши ветром, — 1 — Что отдам я взамен на это, Что они, мои сны увидев, Будут знать о своей земле?»

И узнали тугиекорни, Из костей добывая фосфор, Что подземная их работа Дарит фосфор другим костям.

Сок древесный, как слезы, горек.

Ветер гладит легонько иву, Три души, как одна, притихли, Ожидая, что день придет.

* Лоб в лоб мы сшиблись Не до крови — до мозгов, до мыслей.

Назад, как было, нас не соберешь.

Твой нос мышиный, И мордочки твоей улыбчивый оскал Я ненавижу, как я ненавижу!

Но почему меня к тебе тянуло так, И так неудержимо мы сближались?

В мышиный рай хотелось мне попасть.

Зачем? Сама, как следует, не знаю.

Но что тебе хотелось от меня Узнать, увидеть? Песня невесома.

— 1 — Как шар воздушный, вмиг она умчит Тебя туда, где холод и пространство, И каждый среди всех навек один.

Таким вам ад мерещится ночами, Когда ложатся мыши на покой В своем уюте скученном и сером.

И защищенность миллионов шкур — Гарантия надежности Вселенной.

Но тянет холодом из вечных белых дыр.

Вот так-то, брат. И как нам разобраться, Где ты — где я?

И что нам ад и рай?

— 1 — *** Город полон тоской железной, Страхом ржавчины, жаждой дегтя, Одиночеством всех деревьев, Завершенностью всех пространств… Город сердце хватает в когти И катает его он в лапах, Но, горячее, не удержит.

Золотое искрится сердце, И, огни рассыпая, всходит Над холодным и тусклым миром, Отражаясь в вечерних стеклах… И реки неживое тело Нам покажется вдруг ожившим И текучим, как свет и время, Что о городе и не вспомнит.

— 1 — *** * Я в Риме — гречанка-рабыня, Храню я хозяйские книги, Софокл, Эсхил, Аристотель — Здесь, в Риме, вы тоже рабы.

Как лавры черны на закате Под солнцем слепым и тяжелым, И белое тело дороги Простертое навзничь лежит.

Хозяева здесь не бывают:

Ни я не нужна им, ни книги, И раб-финикиец считает Своею хозяйкой меня.

Он ужин, склоняясь, приносит Сюда, где собрались мы вместе, Овидий, Катулл и Вергилий — Презренного Рима рабы.

— 1 — Мятеж мы затеяли с вами

Такой, что Земля не видала:

Над прахом сожженного Рима В веках вы останетесь жить.

А я — я храню ваши души Для будущей вечной минуты, И темную муку простора Глаза мои терпят всегда.

–  –  –

Не раба я, и не в Вавилоне, Но к восходу повернув лицо, Вижу я, что злое солнце тонет, И ложатся тени на крыльцо.

Как закат я спутала с восходом И куда отсюда мне бежать?

Только здесь со мной моя свобода, Здесь, где солнце повернуло вспять.

— 1 — * И милость царя горше казни казалась тебе… Но тихие жены счастливо и робко глядели, И дети играли у ног, и невольницы пели, И не было выбора в этой проклятой судьбе.

О, плен этих дней в паутине его золотой!

Друзья, и вино, и внезапные сполохи смеха, Как будто все то, что случилось, была лишь потеха, Лишь шутка, которая всем показалась простой.

А смерти смотрел ты спокойно и жестко в глаза, И миг, разрастаясь, наполнил пространство пустое.

Но жизнь привязалась и снова бежит за тобою, И падает солнце, как горькая злая слеза.

— 10 — *** Вода стояла в ведрах запотевших, И на веранде яблоками пахло, И пахло прелью, мелом и мышами.

С младенчества осенний этот запах Будил во мне тупую боль утраты.

Еще до смерти и отца, и деда И до рожденья памяти — я знала, Что нет на свете ничего дороже Минут, случайно собранных в ладони.

Они, как зерна спелой кукурузы, Желты и круглы. И любую вспомнишь Потом отдельно. Миг запечатленный, Как смерть для смерти. Жизнь в нем хранится, Чтоб прорасти потом в другое время И много раз в том времени умножить Живое солнце канувшей минуты.

Но как их мало, собранных мгновений, И как печален запах яблок спелых!

— 11 — *** Кто научил меня молитве, если я Явилась в мир, когда забыл он Бога, И бешено вокруг оси вертясь, В тот миг он за своею гнался тенью.

Но до того, о, как задолго до (За 200–300 лет до своего рожденья), Я вспоминаю воск тяжелых свеч, Который жег мне сомкнутые пальцы, Когда, свечу не смея уронить, В процессии текучей шла к собору, И ужас, и восторг души своей В чужом, еще не повзрослевшем теле… И как молитвой ласковой пыталась Я чью-то душу от греха спасти… Куда я шла? — теперь себя спрошу, И чьи грехи замаливать хотела, Когда еще сама не знала, что живу?

— 12 — *** Из всех невероятностей на свете Невероятней всех мы на земле.

Из каменной колоды сотни карт, Раскрывшись веером, мне память предсказали, И так же всем, кто жили до меня.

И с этих пор я часто узнаю Другой набор все тех же повторений И с той же суммой выпавших очков И в глубь веков нырнув, и вдаль умчавшись, И выучив все сказки наизусть, Я памятью очерчена своею.

И всюду вижу: тот же длинный день, И ночь, что как волна его скрывает,

И я сама, как лодка, на волне:

Куда прибьет — туда я и пристану, Чтоб снова узнавать любовь и боль И снова биться в твердой оболочке, Которую кто временем зовет, А кто еще того страннее — телом, Как будто в жизни не один закон, И не одно у смерти содроганье… Ведь вся невероятность на земле Досталась нам, хоть мы о том не знаем.

— 1 — *** Не при мне этот лес вырубали И деревьями крыли дорогу, Черных леших и робких русалок Не при мне утопили в болоте.

Но при мне плачет в голос кукушка На единственной старой осине, Той, что под ноги бросить забыли.

Но при мне в этом мертвом просторе Годы хмуро бредут по дороге Прямо к тусклому желтому диску, Что не сдвинется с места вовеки.

И, тоскуя по бывшему лесу, Каждый год окликает кукушка, Но, забывши все то, что случилось, Память им по себе не оставить.

— 1 —

БЕЛОЕ ОЗЕРО

* Сон разума, сон сердца, сон души — Родимое, горючее болото.

Здесь воздух спит и сохнут камыши, И в этом сне все время плачет кто-то.

Под этот плач я родилась на свет.

Под тот же плач во сне качала сына.

Но нет меня. И никого здесь нет.

Лишь белый свет. И голубая тина.

* Здесь кровь уходила в горючий песок И слово на ветер летело.

И прятался страх, среди старых осок Храня свое старое тело.

И были у страха глаза велики, И в них отражались мы сами.

И плыли над миром пустые зрачки, И снова всходили над нами.

— 1 — И прятались мы среди тех же осок, И страхом был всякий и каждый, И время впиталось в горючий песок, И высохли травы от жажды.

* Над Белым озером встает Звезда холодная чужая И вместо солнца свет свой льет На воду, на песок у края.

–  –  –

И старый сом-библиофил, Латыни звонкой научаясь, Тоскою философской маясь, На дне усами шевелил.

На Белом озере вода — Чужого солнца отсвет алый.

Та жизнь, которой я не знала, На дне осталась навсегда.

* Тревога, от которой никуда Не спрятаться, пока живем на свете.

И снова треплет обреченный ветер Гудящие и злые провода.

И мы с тобой несемся, как всегда, К черте чужой, проведенной не нами Затем, что родились мы близнецами, И на двоих у нас одна звезда.

— 1 —

Ты в небо можешь не смотреть, поверь:

Ей, как и нам, на свете одиноко.

Звезда дневная — сонная морока, В миры другие запертая дверь.

Ну, что же делать, если двое нас.

Мы улыбнемся и поймем друг друга.

У нас с тобой единый счет потерь В едином центре замкнутого круга.

* И я однажды поняла, Что здесь учиться жить не надо.

И я жила и не жила В нелепом сне на грани ада.

Здесь умирать училась я У вас, так горько мной любимых, Моим отчаяньем хранимых На самой грани бытия.

— 1 — *** И тень, как бутон, распустилась, И стали видны мне тычинки, Покрытые рыжей пыльцою.

И молча мохнатые пчелы Слетались, роились, кружили, И был горизонт бахромою Высокого леса закончен.

Пыльца золотого заката Ссыпалась по крышам и листьям И в темно-оранжевом свете Я вдруг увидала дорогу С идущим по ней человеком.

И сразу его я узнала, Хоть видела точно впервые, И сразу я вспомнила вечер, Где вслед я смотрела другому, Где плакал забытый кузнечик И золотом боль отливала.

О горечь земных сопряжений!

Любви непонятной и скрытой, Как будто натянуты струны, Которых вовек не коснешься, Но знаешь, что если их тронуть, Мелодия вмиг бы возникла.

Но вот и мелодию слышишь, Натянутых струн не касаясь.

— 1 — *** Мне приснилось, что я — это ты.

И тяжелый узнала я страх.

Ледяные раскрылись цветы На стеклянных холодных полях, И осыпалась звездная пыль С отрешенных и белых небес.

И не сон это вовсе, а быль В нашем крае красот и чудес.

Он такой же, как ты — этот край.

Заблудиться в нем может любой.

Здесь родившись — живи, умирай, Чтобы не было жизни другой.

— 10 — *** Ни верой, ни безверием моим Я не могу с тобою поделиться, И если сон твой мог бы мне присниться, То явь твоя бесплотна, словно дым.

Слова, слова — частицы в пустоте.

Ты создаешь пространство вне простора, Твои слова за гранью разговора Живут в своей бессонной маяте.

Но я, мой друг, совсем не слышу слов.

Я лишь смотрю и вижу их движенье.

Не двойники друг другу мы, а тени, Две бедных тени из двойных миров.

— 11 — *** Двоящиеся странные черты, И я, крестясь, бегу от наважденья.

И никогда мне не понять, кто ты, И как ты понял, что живу в смятеньи.

О, как ты ловишь души на блесну Неверного и раннего светила !

О, как ты шепчешь, отходя ко сну, Про женщину, что мир тебе открыла!

Но я не стану открывать миры.

Я дни ловлю, пока ты ловишь души, И ты мое сомненье не разрушишь, А я твоей не разберу игры.

Ловец души, с тобой нельзя шутить:

Тебя легко поймать на день вчерашний, На этот свет, на белый дым над пашней, На то на все, чем сердце будет жить.

— 12 — *** В твоем текучем мире столько света, И суеты, и нервного биенья Горячей мысли и горячей плоти.

И треплет ветер красные деревья, И стаи птиц кружатся в жестком небе, И город, как вулкан, дрожит от гула, И этот гул твое питает сердце.

А в темных окнах отрешенных зданий Вдруг проявляясь, проступают лица Прекрасных женщин, что тебя любили, Глаза их слепы ко всему на свете, В них лишь огней текучих отраженье.

Но, кажется, я в сон чужой попала, Где ускользают в робком страхе тени, Чтоб на глаза тебе не попадаться.

О, как свое ты осветил пространство, И обнажил в нем все углы и грани !

Но я, жалея тени, их скрываю В своей душе — и ты о том не знаешь.

Лишь изредка, со мной встречаясь взглядом, Ты ловишь их случайное движенье

И в беспокойстве смутном повторяешь:

«О чем, скажи, так долго можно думать?»

— 1 — *** Я прятала вечное слово И муку молчанья терпела.

А день повторял себя снова, Как будто пластинку заело.

И ты в этом дне повторялся Бессмысленно и непрестанно.

А в небе печально и странно Осеннее солнце горело.

И я уплывала куда-то Из этого странного мира, Где время, как мягкая вата, Где стала вселенной квартира, Где Богом себя нарекая, Ты мир себе создал в неделю.

Но я не из этого рая, И листья давно облетели!

— 1 — *** Так Бог велел и так хотела я.

Ну, что же делать: видно, не судьба мне.

И времени холодная струя Уже покрыла дней горячих камни.

Какая пропасть в слове «никогда», Но для меня оно в секунде каждой.

И этот вечер, серый, как вода, Не утолит и не остудит жажды Другого мира и другого дня.

Мой милый друг, не вспоминай меня!

— 1 — *** Неведомой власти покорна всегда, Тебя я любить не могу, как другие.

А зимняя боль холодна, как вода, И правда, что все в этом мире чужие.

И правда, что я, не грустя о тебе, Гуляю по улицам, мне неизвестным, И вижу, как ветер и ветки в борьбе Пространство тревожат и делают тесным.

Я вижу, как тени дрожат на стене, И мир попадает в тревожные сети.

И горечь твоя прорастает во мне, И нет никого мне роднее на свете.

— 1 — *** Да, я безгласна. Сто витков молчанья Свилось в одно несказанное слово, Чтоб это слово, вырвавшись нечаянно, Своею волей в мир не улетело.

Все сто витков для одного лишь слова, Для имени, для вспыхнувших созвучий, Которыми судьба моя назвала Саму себя. И что могу я сделать?

Я лишь покорна этому заклятью, Я это имя молча называю, Открыв пространство белой-белой боли, И хрупких льдин, и медленного снега.

И в том пространстве так мне одиноко, Как дереву зимой. И так же тихо.

— 1 — *** Так было уже не со мною, а с кем-то.

Дождь лился на землю, и пахли цветы.

Там лето кончалось, и кто-то уехал, А кто-то грустил и с друзьями шутил, И горечь разлуки скрывал и пытался Он дни, как закладки, вложить в свою грусть, Чтоб помнить, когда и о чем он подумал, Чтоб горький напиток тянуть и тянуть.

Но я здесь причем? И к чему вспоминаю Чужое страданье, чужую любовь?

Дождь льется и льется, но астры не пахнут.

И скоро из школы вернется мой сын.

И муж на закате вернется с работы, И будем мы вечером тихим втроем.

Дождь льется и льется — пусть дождь, а не слезы.

Я права на грусть не имею, и вот О ком-то, о чем-то я все вспоминаю И день я сминаю, как белый листок.

— 1 — *** Мне бы память другую и сердце другое, — Никуда от тебя я уйти не смогла бы И, ослепнув от счастья, я бы шла за тобою, Как же счастливы те, кто покорны и слабы.

Тяжесть вечных высот, что на женские плечи По ошибке легла — мне не сбросить до смерти.

Ты дорогой своею иди, человече, — Мне никто не поможет ступать по невидимой тверди.

Тяжесть вечного неба и холод пространства пустого Ни тебе, никому, не могу я на свете доверить.

Друг мой милый, ты знаешь, как смутно и ветрено слово.

Лишь глазами скажу: задержись на секунду у двери.

— 1 — *** …Остался в далеком дне Странно близкий мне человек, Отраженный в моем окне, За которым вода и снег.

Нелюбимый, он дорог мне, Чем-то странным, чего боюсь, Отражаясь в чужом окне (То ли, что не туда вернусь, То ли, что не себя найду).

Зыбко зеркало без лица.

Мне в тоске не найти конца.

Только Бог мой отвел беду.

— 10 — *** В холодном мире выбелены стены, И в замкнутом пространстве зимней стужи Сидит ворона на высокой ветке И с наслажденьем мерзнет и тоскует, Качаясь и кивая длинным клювом.

И мне ли не понять, как это просто Совсем забыть, что ты летать умеешь, И, дух смирив, мгновенью покориться, Чтоб, черным камнем падая на землю, Вдруг ощутить сухую силу крыльев, Помимо воли вверх рванувших тело.

— 11 — *** Этот город глухой и чужой.

Здесь никто мне не будет звонить.

Я на свете одна. Бог ты мой !

Как длинна моей памяти нить!

Из клубка Ты ее потянул, Чтобы вновь я смотала в клубок И пространство полей, и разгул Обреченных на верность дорог.

Неверны мне лишь ночи и дни.

Чуть привыкнешь — уходят, и вот Нужно помнить и эти огни, И того, кто уже не придет.

— 12 — *** Я увидала, что в осеннем полдне Я вдруг одна на свете оказалась.

И ветер шевелит страницы книги, Лежащей тихо на моих коленях, Хоть в ней кипят в котле земные страсти, В привычный плен берущие сознанье.

Но так сейчас легко чужое бремя, И отголоски вещих снов прозрачны.

Я растворяюсь в странном белом свете, И зыбкий мир плывет навстречу солнцу.

И в хороводе разноцветных пятен И я, и свет — уже одно и то же… Но вдруг в сознаньи проплывает строчка «И в этот миг»… И черных букв стая Взмывают ввысь и надо мной кружат.

И тень моя у ног моих ложится, А зыбкий свет вдруг обретает плотность И прочность дня, в котором все мы смертны.

— 1 — *** Как резко контур мой в пространство вписан, Как жестки грани… И как нелепо Мое желанье с этим миром слиться И стать водой или дремучим кленом, Или змеей, ползущей в листьях прелых, Как злой ручей, холодной и текучей, Быть тишиной, чтоб раствориться в звуке, И темнотой, что днем грядущим станет.

Но в мире мне дано одно уменье:

Вбивать в пространство клинья, и ограду Между своим и прочим вечно строить, И в той ограде быть собой, и только, И ничего не выпустить на волю.

–  –  –

Но мы живем… И на заре В дыму забытой папиросы Все те же плавают вопросы И век все тот же на дворе.

И те же редкие огни, И в мыслях путаница та же… И это все не жизнь даже, А миг, в котором мы одни.

— 1 — *** Дом на горе ты помнишь?

В омуте летней ночи Дух постигает тяжесть И отрешенность тела.

Сквозь вереницу комнат К свету нам путь короче, Но тишина нас вяжет Сетью случайных звуков.

Все, что душа велела То позабыть, то вспомнить — Выпадет солью белой На берегу рассвета.

Все, что душа велела, Нам не понять вовеки, Но и покорность наша В омуте зыбком спит.

–  –  –

А время все мерит слепую неволю, Которая здесь называется «счастье», И губы твои потемнели от боли, И нет у любви ни дыханья, ни власти.

А снег заметает бугристое поле, И мимо ползет ледяная машина.

Мы оба с тобой у часов на приколе — Две стрелки, которые с места не сдвинуть.

— 1 — *** Н.М.

Помнишь ли ты фильм «Расемон»?

Сколько совместимо точек зренья?

Наша быль была, как страшный сон:

Ни души, ни веры, ни терпенья Не хватало. Видела ли я, Что плыву навстречу этой муке, Что теченья черная струя Всех несет в пустую даль разлуки?

За окном моим фонарь мигал, Как маяк, меня предупреждая, Что холодных сумерек провал Лишь преддверье ада или рая.

Как тебя теченьем отнесло?

Как осталась я в водовороте?

Оборвавшись на высокой ноте, Замер крик. И память, как стекло, Под которым стынут наши лица.

Мы остались живы и вольны.

Но твоим отчаяньем полны Дни мои. И ужас твой мне снится.

–  –  –

Кто я тебе? Сестра, подруга, дочь?

Как ты нашел меня в огромном поле, Где я жила одна в тоске и воле, И надо мною колыхалась ночь.

Как ты нашел меня, из всех один, И я под кров пришла, и свет зажгли мы.

И вновь метели пролетают мимо.

И одинок под звездами наш сын.

— 1 — *** Все мы породы волчьей, Злы мы, худы и серы.

Мать не имеет права Быть травоядной тварью.

Сколько детей на свете — Столько на них напастей, И потому мы носим Белый огонь в глазницах, И потому в оскале Волчьем мерцает иней.

Промаха мы не знаем, Жалости мы не помним — Жизнь у нас — отдельно — В легких телах ребячьих.

Тень невесомо-тяжко В длинном прыжке взлетает, Чтоб, как замок, защелкнуть Зубы на вражьем горле… — 10 —

ОРФЕЙ И ЭВРИДИКА

Е.З.

* О, как я устала от этого дня, Где тусклое солнце глядит на меня, Где встречный любой или глух, или нем, Где нас уже нет и не будет совсем.

И в этом одном из бесчисленных дней Я вижу всю землю и город на ней, И в городе этом с тобою вдвоем О мире мы песню беззвучно поем.

И кружимся рядом — две тени в раю.

Не слушай, не надо, о чем я пою.

* В подземном царстве тоже благодать.

Себя любить умеют даже тени.

А позади горячий рой сомнений, Желанье жить и снова все начать.

— 11 — С подземным царством повезло нам всем.

Здесь тишина: ни горя нет, ни крика.

Лишь две души — Орфей и Эвридика, Себя не помня, помнят тех, кто нем.

О чем беззвучно шепчут тени две — Другим немым, бродя по недрам рая?

О том, что солнце, в небе догорая, Родиться хочет в будущей судьбе.

О том, что вечен первозданный свет, И рая нет, а есть лишь одурь страха, Что мертвым суждено восстать из праха И слушать то, что скажет им Поэт.

* Когда заменили живых неживыми — Свернулось пространство в невиданный кокон.

Тебе я кричу: «Назови свое имя!..» — Живая живому, но в склепе без окон.

Мы не повстречаться с тобой не могли бы, Мы порознь бились в одну эту стену.

Но и разбиваясь, скажу я: «Спасибо!» — Живая живому узнавшая цену.

— 12 — *** Кто не боится — тот пускай расскажет, Какие дарит ночь ему виденья, И почему так чутко ловит сердце Неясный шорох будущей минуты.

Я знаю, эти стены не защита Ни от чего, что ночью происходит, И что мое дыханье — в том же ритме, Который ветви за окном колеблет… Вот острый ветер тишину поранил, И за стеною вдруг заплакал мальчик, Которому нет месяца от роду.

Боль тишины пронзительно и горько В него вошла и в нем навек осталась, И мозг, рожденный тайной состраданья, Одною дрожью будет с миром связан.

А ночь, прильнув к холодным стеклам, смотрит На всех живых. И тот, кто не боится, Пусть мне расскажет, что ему приснилось.

— 1 — *** А город мой — холодный серый доктор — Мне прописал лекарство не по вкусу, Но пью его который год не морщась, Лишь тошноту усильем подавляю.

Я поняла, что время так непрочно Сшивает длинной нитью наши судьбы, Что эту нитку выдернуть из ткани Двух наших жизней можно в миг единый.

Ты повторяешь часто слово «память», Как будто это двор или поляна, Где раньше вместе мы с тобой гуляли.

Но знаю я, что память одинока, Как одиноко Солнце над Землею, И каждый здесь в своем кругу заверчен, А все другие — лишь его виденья.

Ты помнишь, утро, как вода, стекало По скатам крыш, и тонкий шпиль собора, И цвет воды в Балтийском странном море, Похожем на асфальт и на пергамент… Кому из нас все это так явилось, И кто потом дорисовал другого В картине той, что в самом сердце скрыта?

Мы здесь сейчас — и здесь момент отрыва.

— 1 — *** Когда кружила яростная ночь Над этим домом, садом и долиной, Деревья ветру подставляли спины И нечем было мне им всем помочь.

И я смотрела в мокрое окно На бедный сад, что стал добычей бури.

А в небе грызлась стая черных фурий, И мир случайным камнем шел на дно.

Я знала: утром будет все другим.

Однажды так все с нами и бывает:

Чужая ночь внезапно налетает И рушит все, что знаем и храним.

И так хотелось сохранить себя В прошедшем дне, где было все известно.

Но и в себе теперь мне было тесно.

А ночь кружила, прежний день губя.

— 1 — *** Скажешь о том, что ты знаешь о жизни другому,— И удивишься, что все в самом деле иначе.

Летом дождливым с тобою мы жили на даче, Лес примыкал к голубому и тихому дому.

Медленно падали капли дождя. И минуты Так же текли, наполняя меня ожиданьем.

Словно я шла, продвигаясь все ближе к чему-то, Что для души было ясно и больно заранее.

О, как хотелось продлить это время покоя, Перед прыжком в неизвестность, где нет аналогий, Словно зерно, созревает пространство иное, И прорастают другие дожди и дороги.

–  –  –

— 1 — — 1 — *** Реальности нет, и чужая страна Лежит за пределами бабьего лета.

Но здесь мне хватает дыханья и света, И здесь я, как в детстве, жива и вольна.

Осколок пространства, где я родилась, Мой город, мой остров в пустом океане, Но нет горизонта. И прервана связь С несчастной землей, что осталась в тумане.

Я знаю, я помню — там холод и страх.

Но как я тоскую об этом просторе!

О бедной земле, о потерянном горе, О Вечной Душе, что блуждает впотьмах.

Осень1991 — 1 — *** По белым волнам тополиного пуха Плывем мы с тобою, по бывшему миру.

Здесь, кажется, та же сидела старуха, Здесь та же собака и та же квартира, Но мы не заходим. Мы встретились где-то В тревоге случайных земных притяжений И вместе идем сквозь ожившее лето, И вместе считаем чужие ступени.

05.06.93

–  –  –

Если бредил ты здесь наяву, И бродил по навеянным снам.

Посмотри на поля, на траву, На далекое марево там, Где кончается сон твой и бред.

Каждый ведает, что он творит.

И проклятая правда горит Прямо в сердце. А прочего нет.

–  –  –

— 11 — *** Зимние зайцы, уши прижав, Слушают песню метели.

Бог разберется кто из нас прав, Правда ли есть в самом деле?

Призрачен свет наш и призрачен спор — Русской зимы наважденье.

Солнце за белый бежит косогор И не скрывает презренья.

–  –  –

— 12 — *** Тяжелая капель, тяжелый вздох У ног моих улегшейся собаки, А за окном огонь плывет во мраке, И кажется — на мир не смотрит Бог.

Мучительное бремя высоты Не дарит ощущения полета.

Когда печаль дается, как работа, Когда созданья неясны черты… Осень1991 — 1 — *** Иногда повезет и такому несчастному краю… Дух тревоги уснет. И в открывшейся вдруг тишине Отзвук давней беды, постепенно вдали замирая, Мне оставит лишь осень и низкое небо в окне.

Исполненье желаний — такая опасная штука.

Это рысья повадка истории снова поймала тебя, Не на слове — на мысли. И длится, и тянется мука, — Как же сладить с собой, чтоб не верить, не ведать, любя.

Дух тревоги уснул. О, какое внезапное благо — Тихий сумрачный дом и осеннее утро во мгле.

Ветер лижет листву, выпивая холодную влагу… Исполненья желаний не хочется ждать на земле.

— 1 — *** В каких просторах сопрягал Господь живые наши души?

Я тоже видела обвал Небесных тел воды и суши.

В такой была я глубине Чужого дня, чужого горя!

О, что в ту ночь приснилось мне, Когда тебе приснилось море?

— 1 — *** Меня пустили в мир, сказав, Что я свободна от рожденья, Что в назначеньи птиц и трав Свое увижу назначенье.

И я задумала расти И жить, как вербы и осины, И научив тому же сына, Теперь шепчу ему «прости».

Мне с этой волей жить невмочь Среди неволи и печали.

О, как здесь ветры одичали… Кому должны мы здесь помочь?

— 1 — *** А в холодных земных океанах Островов одинокие глыбы.

Говорить с ними трудно и странно.

Впрочем, многие, видно, могли бы.

А земные жилища, как соты.

Друг у друга пространство и время Там ворует нелепое племя И о помощи молит кого-то — То ли нас, то ли Бога земного (Впрочем, Боги их ссорятся тоже), Просит племя и счастья, и крова, И на нас оно в этом похоже.

Только Бог наш в бескрайнем просторе, Мы его первородные дети, Это племя, как все мы на свете, Тоже вынырнет в звездное море.

А пока им, беднягам, не сладко — Ведь друг другу они не понятны.

На детей их смотреть так приятно, А у взрослых смешные повадки.

— 1 — *** Тяжелое солнце внушало нам страх, И тихо оно оплывало.

Великой пустыни мы подняли прах, И как же, казалось, нас мало!

Когда одиночества горькая власть, Казалось, равна притяженью, Так просто здесь было устать и упасть, Забыв, что спасает движенье.

Пустыня хрустела у нас на зубах, Пустыня сжигала нам души, И просто здесь было рассыпаться в прах, Все данные клятвы нарушить.

Здесь каждый проверил, к чему он готов, Но помнить о том не пристало… И созданной жизни непрочен покров И кажется — снова нас мало… — 1 — *** А в детстве далеком жила я в глуши, Там Дикое Поле веков не считало, И нашего века оно не признало, И жаждало небо рожденья души.

И жажде навстречу тянулся росток, Как тополь степной из пушинки случайной, С собою борясь горячо и отчаянно, Глотая пространства невидимый ток.

–  –  –

— 1 — *** Какая печальная птица И ветер широкий и белый.

Наверное, мне это снится — И лес, и простор без предела, До той полосы темно-синей, Где сходится небо с землею, Где в тайном стремлении линий Все сущее вместе со мною.

Но если проснусь я случайно, Что с этой Землею случится?

Какая печальная птица Кружит над простором бескрайним.

— 200 — *** Расталкивая тучи головой, В зенит упрямо солнце пробивалось — Взглянуть на мир. Но в мире был покой, И в травах, и в домах была усталость.

Но что-то тлело в этой тишине, В ней ливень зрел, и гром дышал грядущий.

И было это так понятно мне, И было страшно в этом полдне ждущем, И было странно, что цветной мираж Еще стоит во всей красе и славе, До бури, до обрыва, до пропаж, До тех секунд, где ты себя оставил.

— 201 — *** Холод и блеск в мирозданьи ночном — Мне ли по звездам гадать научиться?

Кружит печальная, мудрая птица, Мне ли не ведать, что было потом?

Слепнет сова на рассвете. И вот, С новой надеждою солнце встречая, Я забываю бесшумный полет, Холод и блеск обреченного рая.

В памяти вещей, в печали ночной, Там, где столетье уже на исходе, Только случайная встреча с тобой, Словно звезда на глухом небосводе.

— 202 — *** Мой друг, мой римлянин, в огонь кладущий руку, И говорящий странные слова… О, сколько тянется земная эта мука, Когда гармония, как ты сказал, мертва.

Но кто поймет, но кто тебя услышит?

И рвется ветер погасить огонь, И звонкая волна взлетает выше, И ржет во мгле, и даль тревожит конь, Но в памяти твоей друзей могилы, И не уйти от этих страшных лет… Мой друг, мой римлянин, зачем такая сила Лишь одному, кому неволи нет?

10.02.95 — 20 — *** Глаз воспаленный светофора, Черны и призрачны дома.

И много лет все тот же город, И та же мокрая зима.

И я, попав сюда случайно, Забыв, что это мне навек, Иду по линии трамвайной Сквозь отрешенно мокрый снег.

Куда и как уходит время, И как себя в нем отыскать?

Зимы медлительное бремя Над мертвым городом опять.

05.08.91 — 20 — *** Какая прозрачная, белая, тихая ночь на дворе!

Сгустившись, печаль, как туман, оседает на крыши.

И город земной, застывая в ночном серебре, Не только уснул, но, наверно, уже и не дышит.

И я затаила дыханье и слушаю ночь, И знаю все то, что она мне сегодня расскажет, А ночь понимает, что свет мне не в силах помочь, И молча скрывает и прячет дневные пропажи.

О, белая соль, растворенная в темной воде:

Я чувствую горечь, и тяжесть, и плотность минуты, Которая есть, и которой не будет нигде, Пока в эту ночь я о прошлом грущу почему-то.

— 20 — *** Вечность там, где была. Ветер так же мне дует в лицо, Я на вкус ощущаю холодную острую влагу… Тайна там, где была, где пространство свернулось в кольцо, И философ, гадая, все так же изводит бумагу.

–  –  –

— 20 — *** Жара положила тяжелые лапы на плечи, Как будто собака какой-то гигантской породы.

Текут тополей восковые тяжелые свечи, И ветра мираж заполняет пространство свободы.

И в каждой минуте тягучая прячется лава, И смазаны солнцем привычных домов очертанья.

Лишь Вы остаетесь так холодны, сухи и правы, Как будто бы все прощено Вам давно и заранее.

Июль1996 — 20 — *** Дождь, начавшись, шумел до рассвета, Дождь шумел и в потоке воды Тихо таяло хрупкое лето, И туманом дышали сады.

И высокой любовью, как влагой, Был насыщен грядущий рассвет, От невидимых туч — до оврагов, До пространства, где времени нет, До камней, что разбросаны в поле, До того, кто ушел и забыл Этот дождь, эту даль, эту волю, До любимых и вечных могил… 03.08.94 — 20 — *** Все очнулись. И липы шумят, И пространство вокруг оживает.

Мы, глотавшие медленный яд, Забываем, что это бывает.

Вновь под музыку канувших лет Вижу августа спелые соты, Где хранится оранжевый свет, И не ведает сердце заботы… И не хочется думать о том, Что недавно мы мертвыми были, И по мертвому полю бродили, И не знали, что будет потом.

— 20 —

ЭТЮД В БАГРОВЫХ ТОНАХ

Багровые тона этюда придуманного им, меня пугали, там жил лишь он один в пространстве плотном, и атмосфера, вязкая, как глина, была ему пригодна для дыханья.

В пространстве том он свой поставил дом, и страшные невиданные птицы, похожие на сов, ворон и грифов, но красные, на крыше гнезда вили.

И маленький шакал, им прирученный, чернее ночи, с белым языком, за ним ходил по тем лугам холодным и воду желтую из мертвых луж лакал, и вместе с ним шакал смотрел на запад, на солнце, заходящее всегда, — 210 — похожее на каплю темной крови.

И в этот мир к себе пускал он всех, но каждый, кто в предел его ступал, сейчас же превращался в белый камень.

–  –  –

— 211 — *** Не верю, мой друг, я реальности дня, Реальности ночи не верю.

Так за руку крепко ты держишь меня, Что я не считала потери… Столетья со свистом летели назад, И тихо шарахались тени.

Ты их не заметил, летя наугад, Земной повелитель мгновений.

Другие миры, что манили меня, Другие пространства и дали То вдруг оживали при вспышке огня, То вновь, как мираж опадали.

Давай остановимся, друг мой и брат, Я, кажется, что-то забыла… Была там дорога. И брошенный сад, И солнце сквозь ветви светило… 20.02.94 — 212 — *** Печальная повесть, известная мне,

Еще не рассказана. Слушай:

В том странном, глухом и медлительном дне Томились и плавились души… Но думали души: томятся тела, Поскольку учили их в школе, Что небо Господь сотворил из стекла, Что солнце хозяйка в печи испекла, И камни посеяны в поле… И, может быть, души мечтали о том, Что б где-то в нездешних высотах, Два тела брели по дороге пешком В горючих и вечных заботах, Но рядом, вдвоем, насовсем, навсегда, В единственной тяге друг к другу, У Бога в раю там, где в реках вода И солнце гуляет по кругу.

28.3.94 — 21 —

ГОРОД ЦАРЕЙ

* Водяная лилия — первозданного зла каприз (злу когда—нибудь тоже хочется быть прекрасным), водяная лилия стеблем, манящим вниз, погруженная в омут беды безгласный, водяная лилия три ночи снится мне в белом городе царском, где куда ни глядишь, палаты:

это омут зовет идущих сюда. И во сне божество забытое тайной требует платы.

Божество забытое, но не забывшее нас, осьминог и царь пресноводного тихого пира, наблюдает за мной его вечно открытый глаз в этом городе царском, решившем обнять полмира.

Я не стала лилию из воды тащить:

стебель ее — только щупальце тьмы извечной… В этом городе царском нельзя наяву бродить и с друзьями шутить, и душою играть беспечной.

— 21 — * Ящеры ходят по площади, ящеров кормят с руки, ящеры в небо взмывают и кружат над белой столицей.

К юноше царского рода идут на поклон старики, тысяча лет, будто день, в этом городе длится… Колокол, меди своей не жалея, гремит и гремит вдалеке, сердце древней тревоги удары еще отмеряет, но повисла звезда на последнем сухом волоске, и судьбы своей будущей юноша-царь не узнает.

И не скажут ему ничего повидавшие мир старики, ни концов, ни начал они больше уже не боятся, а над городом белым в преддверии вечной тоски снова ящеры кружат, и снова на площадь садятся.

* Сердце древнего города спит в потаенных глубинах, там, где белая рыба в подземной реке шевелится, и слепая река в обнаженную тычется глину… И живи — не живи: все равно ничего не случится.

— 21 — *** Посмотри и запомни — была здесь когда-то земля, И тяжелые волны внезапно ее поглотили.

Я любила ту землю — овраги ее и поля, Я любила ту землю, которую все позабыли.

Но наказанный грех проступает сквозь толщу воды, В ней клубится тоска и тяжелая древняя смута, Никому не уплыть в это море минувшей беды, Никому не узнать, как в нем легкие тонут минуты.

Я любила ту землю. И снится она мне всегда:

Снится белый туман, снится запах молочного луга, Но потом и во сне этот мир заливает вода, И спешу я проснуться, чтоб снова уйти от недуга.

Июль1996 — 21 — *** Дух времени печальными глазами Глядит на мир и все забыть стремится.

Собрались ветры и галдят, как птицы, На дереве, что держит свод над нами.

В срединном мире не бывает чуда, Зато кольцом нас тайны окружили.

Мы здесь живем. И мы с тобой забыли, Что с нами было, кто мы, и откуда.

На кухне мира, где огонь и травы Пучками сохнут, так тепло и сухо,

Лишь бой часов старинных ловит ухо:

Дух времени нам шепчет, что мы правы.

— 21 — *** И голос ее был похож на мой, И был в нем трепет и страх, И только ты был ее герой, Видевший свет впотьмах.

И было тебе с моим двойником, Так легко и весело, но О чем-то своем ты мечтал тайком И все время смотрел в окно.

А там разгоралось зарево дня Или медленно кралась ночь.

И она сидела с тобой у огня И ничем не могла помочь.

И много так проходило лет, Но ты не искал меня За то, что я знала — героев нет, А свет — это свойство дня.

— 21 —

КРУГОВРАЩЕНИЕ

* Мне приснилось, что я — это ты, и тяжелый узнала я страх.

Ледяные раскрылись цветы на стеклянных холодных полях.

И осыпалась звездная пыль с отрешенных и белых небес.

И не сон это вовсе, а быль в нашем крае красот и чудес.

Он такой же, как ты — этот край.

Заблудиться в нем может любой.

Здесь родившись — живи, умирай, чтобы не было жизни другой.

— 21 — *

Дымы торчат из труб, как руки из рукавов:

все голосуют за грядущие морозы.

И город вечный твой, что спит среди дымов, укрылся инеем и следует прогнозу… Как холодно… Я не к тебе, мой друг, я к городу. Случайно. Мимоходом.

Трамвай, как по стеклу, морозный чертит круг за часом час. Скорее год за годом.

Ты как-то странно выдумал меня и место, где пришлось тебя мне встретить:

я холод не люблю, как кошки и как дети… пустой трамвай скользит по склону дня.

* Снова и снова пурга, будто в небе открыто месторождение снега. И ветер его добывает.

Все, что случилось на этом пространстве, — забыто.

все, что забыто, опять и опять наплывает.

Длинная площадь, фонарь желтолицый, сугробы, люди и тени на площади вместе толпятся.

— 220 — Что привело их сюда, им понять хорошо бы, чтоб над собой и над старой тоской посмеяться.

О, посмеяться над прошлым найдется причина, каждому хочется знать, что его не задела и не слепила из снежной сверкающей глины власть этой площади — вечной, холодной и белой.

* Белый мой, стройный, из снега и инея слепленный, новый Адам — повелитель родного простора.

Ева твоя среди белых равнин не ослепла ли?

Что ей мерещится: море, зеленые горы?

Как разбудить ей пространство навек задремавшее, белого змея найти среди зимнего сада?

Солнце, как яблоко с древа познанья упавшее… Снежные тучи — извечное райское стадо.

* Мне совсем не смешно, ты не думай, пожалуйста, но в пространстве твоем я навеки чужая.

Жаль мне Еву, но что я могу кроме жалости?

В эти игры морозные я не играю.

— 221 — Космогония снега, где ровные линии, и соцветья кристаллов на стеблях колючих.

Я устала от правды, устала от инея — мне не нужно ни первых, ни правых, ни лучших… Только мгла и тепло, и догадки случайные, вместо рая, в котором морозно и ясно.

Я живу на Земле, где все явное — тайное, и понять, и узнать, и не ведать — прекрасно.

Март-апрель1996 — 222 — *** В языческом детстве моем я о Боге не знала, вернее, мне все говорили, что нет его в мире, но странное что-то с утра камыши волновало, а вечером двигались тени по старой квартире.

А в темном сарае так шумно дышала корова, и вторил неведомо кто ее вздохам тягучим, и кто-то бродил за окном и искал себе крова, и кто-то катался верхом на искрящейся туче… В языческом детстве, где тайна не связана словом, и я была кем—то неназванным и неизбежным, как то, что дышало и двигалось, снова и снова простор насыщая зеленым, и синим, и снежным.

— 22 — *** В неведомый полдень вошли мы с тобою, как в воду (Белей одуванчиков полдни в апреле бывают).

И кто-то знакомый про чудную скажет погоду, И мы согласимся, хоть знаем, что мир уплывает.

Когда я с тобою — вне мира я и вне простора, И даже тягучее время меня не пугает.

И вьется и тянется тонкая нить разговора, И призрак тоски за границами дня умирает.

Мы — брат и сестра, разлученные в мире случайно, И странный тот случай лишь повод к улыбке, когда мы

Не связаны болью, не связаны страхом и тайной:

Апрельские полдни не лучшее место для драмы.

Апрельские полдни не место для драмы, и это Дается нам просто, приученным к вечной печали.

О, как нам спокойно от этого легкого света, Который друг в друге нечаянно мы угадали.

28.04.94 — 22 — *** Ветер сказку полыни решил рассказать мне ко сну, Чтоб не снился в ночи суетой одурманенный город, Чтоб не видела я этих длинных домов кирпичи И живую луну в металлической сети заборов.

Ветер сказку полыни решил рассказать мне к тому, Чтобы я не считала те годы, в которых тебя я искала, Чтобы я не смотрела назад в эту зыбкую тьму, Где земная печаль не имеет земного начала.

А теперь мне приснится полынное лето и сад, Мне приснится, что вместе гуляют родители наши, Мы с тобою бежим по высокой траве наугад, И сбиваем головки ни в чем не повинных ромашек.

–  –  –

— 22 — *** Еще в гнезде тяжелом солнце спит, Еще трепещет мгла весенней ночи, И этой мглою мир от глаз укрыт, И вспоминать о нем душа не хочет.

В безмолвии. Вне времени. Одна.

И слышу я, когда молчат живые.

Из ночи, из глубин ее, со дна Растут восхода стебли голубые.

— 22 — *** Непознаваемая блажь

Непознаваемого мира:

Пустынный берег, желтый пляж, Осенний лес, в котором сыро, И тихо в нем, но каждый лист В пространстве шорох оставляет, И воздух памяти так чист, Что сил для жизни не хватает (Как не хватает мне того, Кто был Свидетелем минуты, Кто шел не зная никого, Но всем знаком был почему-то.

В его рассеянных глазах Все отражалось так случайно, Что, рассыпаясь в легкий прах, Казалась лишь туманом тайна).

Тот миг открыт. Рукой подать — Река, туман и лес. И снова Я постигаю благодать Внезапно узнанного слова.

— 22 —

КОСТРЫ

* Оказалось, пространство давно убывает и призрачна даль.

Оказалось, и солнце другими тропинками бродит.

О, какая печаль на Земле! О, какая печаль! — Словно с этой Земли все живые навеки уходят.

Только жухлые листья еще в пустоте шелестят, По привычке в осенние краски себя наряжает природа.

И горит в стороне, догорает последний закат — Это прошлое жгут. Все дотла, до последнего года.

В этот страшный костер я бросаю обрывки письма, Где записана память старинного гордого рода… Все, что было и есть, я теперь постигаю сама, И не знаю, зачем остается мне слово «свобода».

— 22 — * В мире, все убывающем, вдруг загорелась звезда.

И сверкает, как рыба на дне обмелевшей запруды.

Все смешалось, мой друг, все смешалось уже навсегда — Мир плывет и плывет на глазах в никуда ниоткуда.

Есть предел насыщения даже у этой земли.

Есть предел насыщения страхом, и горем, и верой, Вон, смотри, тополя, как речная трава на мели, Хоть и живы еще, но подернуты патиной серой.

–  –  –

Странная осень, которой не видно конца Все повторить себя в лицах привычных стремится, Но и пространство земного не помнит лица, И на глазах, расплываясь, бледнеют страницы.

— 22 — Выцвело все, что слагалось в глухие слова Древнего рода, живущего в счастье и муке… И на глазах исчезают дома и трава, И тополя опускают уставшие руки.

* Там, на другой стороне обреченного дня, Солнце горячее возится в белой берлоге.

Как вы живете на той стороне без меня?

Кто из вас вышел и встал на пустынном пороге?

Кто из вас видит дрожащего мира весы, Где мы на разных, но равных оставлены чашах?

Жук-скарабей в золотые смеется усы И уползает в далекое прошлое наше.

Здесь, на моей стороне, смотрит осень в окно, Длинная осень, у нас отобравшая души, В мире мы жили — и как это было давно!

Наша пустыня — что может быть проще и суше.

* Длинные нити осенних дорог Паутина летает, и листья… Закружило меня, унесло И сместились пространства и грани.

–  –  –

* Точка опоры, и мир повернется. И вдруг, Варвары снова пойдут к обреченному Риму.

Все замыкается в тот же неведомый круг, Все ненадежно, непонято и повторимо.

— 21 — И, повторяясь в пространстве, душа узнает Ту же печаль, ту же ласточку, ту же криницу, Вяжется ткань, где за годом неведомый год, Времени ткань на блестящие нижется спицы.

Кто я? Зачем я по улице длинной иду, Вижу, как свет отражается в лужах осенних, Что я пойму, что забуду и что здесь найду, И о каком так давно я мечтаю спасеньи?

Октябрь-декабрь1994 — 22 — *** Черно-белый экран Черно-белой взрывался войной, Омывал океан Берега двух враждующих линий, Ближний берег — не мой, Дальний берег — не мой, Снизу омут бессонный и синий… Я чужою была Двум глухим берегам И одной разделяющей бездне.

И душа, как скала, Никого не ждала, Зная ветра тревожные песни.

Что случается там, На чужих берегах, Я понять не могу. И не знаю, Как там время немеет в забытых полях, Темной чащей стоит завороженный страх, И столетья в снегах умирают.

— 2 — Но душа, как скала, Что из бездны росла, От нее отрекаясь для света — Берег ближний — родной, Берег дальний — родной, Что бы там ни случилось — Все было со мной, Но лишь ветру скажу я про это.

24.02.94 — 2 — *** Воля к печали меня привела в этот дом, Воля к печали и ненависть к вечному страху.

Будни слагались, сшивались в непрошенный том, Время плело паутину из солнца и праха.

Будни читались и ночи, и дни напролет, Некто смеялся, а Некто не видел ответа.

Верила я, что последний однажды поймет Все между строк, и жила я надеждой на это.

–  –  –

— 2 — *** Что же ты смотришь в окно? Там тягучая вьюга Шарфом окутала горло разбуженной ночи.

Хмурится ночь — и ни снега, ни ветра не хочет, Ей бы забыться до нового вечного круга.

В тайне земных повторений — разгадка причины

Этого часа, который мы оба узнали:

Шорох случайный, тревожные фары машины, Бремя мгновений, которые мы потеряли.

Ночь неохотно включается в наши заботы, Вьюгу стряхнув, и стекло отогрев темнотою.

В час узнаванья не принято спрашивать: «Кто ты?»

Знающим свет, и вовеки не знавшим покоя.

25.02.94 — 2 — *** Слепой апрельский снег под ярким солнцем кружит, Ему на землю опускаться страшно;

Там рты открыли ветреные лужи, Забывшие, как тает снег вчерашний, Как тает снег… Апрель сырой и странный, Твоей тоски тяжелые качели Бросают мир то вверх, то вниз. И страны Морской болезнью разом заболели.

Зима и лето спутаны и смяты, Ну, может быть, оставим мир в покое?

Пускай живет. Ведь все плывет куда-то, И все уходит с талою водою.

— 2 — *** В этом странном магическом сне Ты бывал. Я об этом узнала Там скворечник висит на сосне, Море бьется о серые скалы.

И спокойно ползет муравей По травинке, растущей на склоне.

Только миг. Только шаг. И скорей Просыпайся, не зная погони.

Море любит тебя догонять, И догнать оно может любого, —

Это просто однажды понять:

Только миг. Только шаг. Только слово.

— 2 — *** Я героев забыла своих — в мире нет их… Вечер призрачен глух и тих в лапах веток,

Все я думаю об одном:

что случилось?

Не нужны мне ни даль, ни дом — все что снилось, Что мерещилось в темноте теплым светом И слова мои все не те — Не об этом… — 2 — *** Мне лучше забыть обо всем, что я с детства люблю, Мне лучше не помнить того, что недавно узнала.

Холодное солнце. Черта городского квартала, Мой дом, что подобен стоящему век кораблю.

И даль, будто гавань, где зеленью воды взялись, Куда даже чайки уже никогда не садятся, И только одно остается — движение ввысь, И в этом движеньи мне некого больше бояться.

— 20 — *** Я в подлунном мире нелепая божья тварь, Ничего не знающая, кроме стихов дремотных.

Таких полоумными в народе считали встарь, О, как мне жаль тех времен своих беззаботных!

Уснули дети мои, и тихо в моем дому, Заходящее солнце медленно гладит страницу, Ничего никогда ни в себе, ни в других не пойму, Только Божий замысел мне как всегда приснится.

Он приснится в краткий, и ясный, и горький волшебный миг, Словно шар земной закружится на моей ладони… И понятен мне станет и птицы тревожный крик, И далекий топот охотничьей злой погони.

Это молния тайны, неожиданно бьет в меня, Чтоб сгорела я вмиг, и все поняла иначе, Чтоб жила я потом про себя этот миг храня, Оставаясь в миру глухой, немой и незрячей.

— 21 —

ГАЛИЛЕЯ

* Словно кости истлевших минут, Эти белые мелкие камни в горах Галилеи… Как неласков, друзья, ваш приют — Ни сказать, ни понять я еще не умею.

Чернокрылые кедры как будто летят над горой

И оливы под ветром не клонят холодные кроны:

Это небо с землею ведут нескончаемый бой:

Слишком много о будущем думал здесь Бог обреченный, Слишком ясно он видел дорогу и красную пыль, И гора на закате свечою пылала и тлела.

Эта дымка вдали — лишь веков непроглядная быль, От которой душа до скончанья времен онемела.

И от этой молчащей души все живое вокруг Проникается речью, гортанной, как крики вороньи, И молекула слова небесный приносит недуг Всем пришедшим сюда, всем живущим на ветреном склоне.

–  –  –

Узнаванье прошлого, древнего сна канон, Где египтянин мир повернет плечами, Где, превращаясь в камень, хамелеон Может луною стать и сиять ночами… Контур сосны прорезан на небесах, В нем перемен никогда не найдет смотрящий.



Pages:   || 2 |

Похожие работы:

«АЛЕКСЕЕВА АННА ПЕТРОВНА ПОСТРЕВОЛЮЦИОННЫЙ КОНФЛИКТ РОССИЙСКОЙ ИНАКОМЫСЛЯЩЕЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ C ВЛАСТЬЮ Специальность 07.00.02 – Отечественная история Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук Москва – 2010 Диссертация выполнена на кафедре Истории общественных движений и...»

«Т. Плат Сведения об авторе Плат Тильман – доктор исторических наук, университет Грайфсвальда, Германия. E-mail tilmanplath@yahoo.de. НА ПУТИ К ЗАПАДУ? КОНСТИТУЦИЯ ЛАТВИИ 1922 ГОДА Резюме Статья посвящена процессу разработки и принятия Конститу...»

«ПЕРСПЕКТИВА газета методического объединения учителей истории и обществознания Государственной бюджетной общеобразовательной организации города Севастополя "Средняя общеобразовательная школа с углубленным изучением англ...»

«Дмитрий Воробьёв Управление объектами всемирного культурного наследия в европейских городах Рабочие тетради Центра изучения Германии и Европы, 20111. Оглавление Ведение Исторические города – объекты всемирного наследия Табл. 1. Крупные европейские исторические города Объекты всемирного наследия Табл. 2. Основные характеристики европ...»

«Комитет по культуре Санкт-Петербурга Государственный Эрмитаж Государственный музей истории Санкт-Петербурга Институт Петра Великого IV Международный конгресс петровских городов СТОЛИЦЫ И ПРОВИНЦИЯ К 300-летию перенесения столицы из Москвы в Санкт-Петербург Санкт-Петербург, 8-9 июня 2012 года Санкт-Пете...»

«Свиточ А.А. Большой Каспий: строение и история развития. М.: Издательство Московского университета, 2014. 272 с. Монография написана по материалам длительных (1960– 2012 гг.) исследований автора на всех по...»

«О. В. Соколов РУССКО-ФРАНЦУЗСКИЕ ОТНОШЕНИЯ НАКАНУНЕ ВОЙНЫ 1805 г. Русско-французский конфликт, который привёл к Отечественной войне 1812 года, невозможно рассматривать вне отрыва от вопроса: каким образом и почему началась русско-французская война 1805 года. В отечественной исторической литературе эта проблема о...»

«Канада – вторая Родина духоборцев: интеграция и культурная локализация И.А. АНОСОВА Статья подготовлена по материалам исследования жизни современного поколения духоборцев, проведенного автором в Канаде1. Автор ставила перед собой задачу не только изучить особенности жизни этой группы эмигрантов из...»

«Научно-исследовательская работа Изучение истории отдельной семейной фотографии.Выполнила: Костянова Екатерина Максимовна учащаяся 1 класса муниципального автономного общеобразовательного учреждения "Петлинс...»

«IV. ИСТОРИЧЕСКАЯ АНТОЛОГИЯ ФРАНЦУЗСКИЙ ГУМАНИСТ В НОВОМ СВЕТЕ: ЖАН ДЕ ЛЕРИ Жан де Лери (1536–1613) — французский путешественник и писатель, известный, прежде всего, как автор "Истории путешествия в Бразилию", изданной...»

«Kazan Golovkinsky Stratigraphic Meeting, 2017 (Четвертая Всероссийская конференция "Верхний палеозой России") Планетарные системы верхнего палеозоя: биостратиграфия, геохронология и углеводородные ресурсы 19–23 сентября 2017, Казань, Россия ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ История изучения верхнепалеозойских отложений России насчит...»

«Компания Beppler & Jacobson рада представить Черногорию – страну, которая является одним из самых популярных туристических направлений Европы. Потрясающие природные богатства, прекрасный климат, обилие исторических, архитектурных и культурных достопримечательнос...»

«Гравитация: что мы о ней (не) знаем? Сергей Сибиряков Немного истории Законы Кеплера: 1 Планеты двигаются по эллипсам 2 Площадь, которая заметается линией, соединяющей планету и Солнце, за одинаковое время, одинакова 3 Отношение квадратов периодов обращ...»

«Искендерова М.С. важного и весьма обширного вопроса, как состояние изученности азербайджано-русских отношений, представляется весьма актуальной и своевременной. География при этом не является основополагающим фактором, хотя она и не отбрасывается. Именно взаимосвязи Азербайджана с Россией на протяжении нескольких веков...»

«Правительство Санкт-Петербурга Государственный Эрмитаж Институт Петра Великого III Конгресс петровских городов ПЕТРОВСКИЕ РЕЛИКВИИ В СОБРАНИЯХ РОССИИ И ЕВРОПЫ Санкт-Петербург, 8-10 июня 2011 года Комитет по культуре Санкт-Петербурга Комитет по печати и взаимодействию со С...»

«Библиотечный туризм: лето — лучшее время для путешествий Подготовлено с использованием музейных справочников, информресурсов, представленных в Интернет Составитель В. Г. Крикуненко Местность Гор...»

«Исторические исследования www.historystudies.msu.ru _ Тянина Е.А1. Шаровидные деревянные навершия средневекового Новгорода Аннотация. Шаровидные деревянные навершия составляют одну из распространённых категорий деревянных изделий средневекового Новгорода. В настоящее время наиболее приемлемой яв...»

«26-28 ноября 2013 года Санкт-Петербургский государственный университет Исторический факультет Международная научная конференция "Испанские темы и формы: искусство, культура и общество" Конференция организована на средства СПбГУ, ГРИСО (Научной гру...»

«Санкт-Петербургский государственный университет Университет Наварры ГРИСО ИИИИИИИИИ И И : искусство, культура и общество Temas y formas hispnicas: arte, cultura y sociedad 26 – 28 ноября 2013 года ПРОГРАММА / PROGRAMA 26–28 ноября 2013 года Санкт...»

«238 Новейшая история России / Modern history of Russia. 2011. №1 М. Б. Ильичёва Norway and Russia in the Arctic: Conference proceedings from the international conference "Norway and Russia in the Arctic", Longyearbyen, 25–28 August 2009 / Stean Bones and...»

«83 "Пиво с мужским характером": пиво и его локальные значения Сибирские исторические исследования. 2014. № 2 УДК 39 (571.16) "ПИВО С МУЖСКИМ ХАРАКТЕРОМ": ПИВО И ЕГО ЛОКАЛЬНЫЕ ЗНАЧЕНИЯ Золтан Надь Аннотация. В настоящем исследовании предпринята попытка рассмотреть, почему...»

«1 СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ О БОЕВОМ ПУТИ ПЕРВОЙ ТАНКОВОЙ АРМИИ. История Второй мировой войны 1939-1945 гг. В 12-ти т. — М.: Воениздат, 1973-1979, тт.1-10 (см. именной указатель). Агибалов И. Первый танкист-гвардеец: (О М.Е.Катукове). В кн.: Люди бессмертного подвига (Очерки о дважды Героях Совет...»

«РУССКИЙ ПИКАП Элена ГАМАЮН ХВАТИТ БЫТЬ ХОРОШЕЙ ДЕВОЧКОЙ, НАЧНИ ЖИТЬ Издательство АСТ Москва ОГЛАВЛЕНИЕ Предисловие История от Марины Женский практикум: Медитация "Танец архетипов" История от Алены Он ее унижал, а она его любила Женский практикум: Медитация "Ритуал раскрытия Свадхистана-чакры" Истор...»

«Валерий Иванович Кононов Мемориальный комплекс "Чижовский плацдарм" Серия "История воронежского памятника" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8910097 Мемориальный компл...»

«Тур выходного дня "Патриотический"Описание маршрута: Предназначен для детей среднего и старшего школьного возраста. Маршрут проходит через памятные места Брянского края и Карачевского района, со...»

«П.Л. Белков ОКЕАНИЙСКИЕ ПРЕДМЕТЫ Л. С. ВАКСЕЛЯ В ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ НАУЧНЫХ ЭТНОГРАФИЧЕСКИХ КОЛЛЕКЦИЙ МАЭ (ПО ДОКУМЕНТАМ МАЭ РАН, РГА ВМФ И ПФА РАН) Непосредственным стимулом к настоящему исследованию послужила гипотеза Дэвида Аттенборо, положенная в основу фильма "The Lost Gods of Easter Island" (BBC, 2000). Главная идея, впервые о...»

«ИСТОРИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ АРМИИ И ЦЕРКВИ Маркова В.А., Наумлюк А.Г. Вольский военный институт материального обеспечения Вольск, Россия HISTORICAL ASPECTS OF COOPERATION BETWEEN THE ARMY AND THE CHURCH Markova V. A., Naumlyuk A. G. Volsky military Institute of material s...»







 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.