WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«Валентин Алексеев Варшавского гетто больше не существует Звенья; ISBN ISBN 5-7870-00 Аннотация 19 апреля 1943 года началась, быть может, самая ...»

-- [ Страница 1 ] --

Валентин Алексеев

Варшавского гетто больше не существует

Звенья;

ISBN ISBN 5-7870-00

Аннотация

19 апреля 1943 года началась, быть может, самая героическая и вместе с тем

трагическая страница в истории еврейского народа — восстание в Варшавском гетто.

Книга ленинградского ученого-историка Валентина Михайловича Алексеева (1924–

1994), посвященная истории варшавского гетто и восстанию его обитателей против

гитлеровцев, была написана во второй половине 1960-х гг. Она должна была появиться в издательстве «Наука», но после сворачивания хрущевской «оттепели» книга на «неудобную» тему истории Холокоста так и не увидела своего читателя.

Однако даже много лет спустя это повествование о трагедии варшавского гетто читается без всякой скидки на время написания. Не впадая в патетику или сентиментальность, автор рисует картину жизни и гибели созданного нацистами в течение 1940 г. в центре Европы полугорода-полутюрьмы с населением в 500 тысяч человек.

Научная строгость и объективность лишь подчеркивают значимость для нас этих потрясающих человеческих документов, историй страдания и сопротивления.

16 мая генерал СС Юрген Штруп гордо отрапортовал в Берлин: "Варшавское гетто больше не существует".

Алексеев В.М "Варшавского гетто больше не существует" ПРОЛОГ Человек, пожелавший в 1941 г. познакомиться с улицами оккупированной Варшавы, наткнулся бы западнее старого города на стену. Кирпичная, трехметровой высоты, оплетенная колючей проволокой, она проходила по середине мостовой.



За этой стеной находилось гетто. Пятьсот тысяч человек — все «неарийское» население польской столицы и десятки тысяч семей из провинции — были загнаны на территорию в 307 гектаров и не смели покидать ее под страхом смерти. Кара грозила и «арийцам», решившимся проникнуть в гетто без разрешения немецких властей. Пешие и моторизованные патрули польской полиции, немецкой жандармерии и СС ловили людей, пытавшихся пробраться за стену, и пристреливали их на месте или, зверски избив, забирали с собой.

Варшавское гетто было целым городом, большим городом, похожим и в то же время жутко не похожим на другие города мира. Здесь было самоуправление во главе с «юденратом» (еврейским советом), была и еврейская полиция — «служба порядка» — в форменных фуражках, с желтыми повязками на рукавах и с резиновыми дубинками в руках.

В гетто работали театры: «Фемина», «Новый камерный театр», «Одеон» — на польском языке, «Новый Азазель», «Эльдорадо», «Мелоди-палас» — на еврейском; были открыты рестораны, кафе, играли оркестры; издавалась «Газета жидовска» — орган юденрата на польском языке.

На грязных улицах гетто, переполненных людьми, царили толкотня, шум, перебранка.

Кричали нищие и торговцы, спешили рабочие и служащие, дельцы и люди неопределенных занятий, прохаживались крикливо одетые щеголи, многие были в застегнутых наглухо плащах и пальто, скрывавших отсутствие на теле белья. На тротуарах не хватало места, и пешеходы заполняли мостовые, мешая движению конных повозок, «рикш», детских колясочек (ставших распространенным видом грузового транспорта) и «еврейского трамвая»

— конки, которая с улиц Варшавы исчезла несколько десятилетий назад. Тротуары были завалены горами отбросов и нечистот, так как канализация вышла из строя, а телег и тачек для вывоза мусора не хватало.

Наблюдателя со стороны более всего поразил бы внешний вид большинства прохожих:





«лицо стало походить на череп скелета — от нужды, плохого питания, вследствие недостатка витаминов, воздуха и движения, от чрезмерных забот, беспокойства, дум о предстоящих бедах, страданиях и болезнях. Резко очерченные глазные впадины, желтый цвет лица, обвислая кожа, ужасающая худоба и болезненность. И к тому же этот испуганный, беспокойный и в то же время мутный, апатичный и безучастный взгляд, как у затравленного зверя…»

В отрезанное от всего мира гетто немецкие власти запретили ввозить продовольствие сверх установленной нормы — в среднем два кило хлеба, тяжелого, как глина, с изрядной примесью целлюлозы и картофельной шелухи, и четверть кило сахара на человека в месяц.

За эти крохи надо было платить втридорога, и специальное немецкое ведомство «трансферштелле» ежемесячно вывозило из Варшавского гетто разного рода вещи на миллионы злотых. В гетто не хватало топлива, в квартирах царила страшная скученность: на комнату в среднем приходилось 13 человек, а на квадратный километр — 110 800, втрое больше, чем в остальной Варшаве. Обитатели гетто забывали, как выглядят зеленые деревья, трава и цветы. Лишь кое-где внутри дворов они сорвали часть каменного покрытия и посеяли овощи.

Люди завшивели, тиф летом 1941 г. был отмечен в 300 из 1400 домов. В больницах тифозные лежали по двое-трое на одной постели. «Те, для кого не находится места на койке, — отмечает посетивший гетто очевидец, — лежат на полу в комнатах и в коридорах.

Отсутствие достаточного количества необходимых лекарств делает невозможным действенный уход за больными. Кроме того, для больных не хватает продовольствия. Им дают только суп и чай». Нередко больному приходилось лежать ночь рядом с мертвецом.

В домах, где был обнаружен тиф, власти запирали всех жильцов на две недели.

Сокрытие от немецких властей случая заболевания тифом грозило еврейским врачам смертью. Запрещали даже вносить в дом продовольствие, а домашнюю утварь и белье уничтожали. Обитателей этого и соседних домов гнали, кроме того, на санитарную обработку. Размах эпидемии требовал, чтобы санитарную обработку проходили 16 000 человек в день, но санпропускники справлялись лишь с 2000, причем в 40 случаях из 100 слишком слабые препараты не убивали насекомых. Пригнанных на санобработку, в том числе стариков, детей и даже лежачих больных, заставляли раздеваться и одеваться в холодных помещениях, а то и прямо на улице, и по 15–20 часов ожидать выдачи одежды, как правило, превращавшейся после обработки в лохмотья. После такой «бани» многие заболевали, а иные и умирали. От процедуры санобработки можно было освободиться за взятку, чиновники же юденрата попросту шантажировали жильцов тех или иных домов, требуя выкупа под угрозой наложения карантина.

Не только тиф, но и дизентерия, туберкулез, воспаление легких, грипп, нарушение обмена веществ, всевозможные кишечные и желудочные заболевания и все прочие недомогания, связанные с недостатком пищи, воздуха, одежды и топлива, и просто голод косили население гетто. В середине 1941 г. хоронили по 150 человек ежедневно. 3а полтора года «естественной смертью» умерло в этом неестественном городе 80 000 человек. «На стенах почти каждого дома вывешены извещения о смерти, — пишет Рожицкий. — Повсюду похороны и характерный для дезинфицируемых зданий резкий запах карболки».

Тяжелый смрад с кладбища заставлял прохожих в жаркие дни зажимать носы. Трупы свозили на конных повозках, ручных тележках, велосипедах, сносили на носилках.

Похоронные бюро закрепляли свой транспорт за теми домами, откуда «товар» поступал регулярно. Бедняки, не имевшие средств на похороны, выбрасывали умерших в чужие дворы или прямо на тротуары.

Тяжелее всех пришлось беженцам — тем 150 000 человек, которых пригнали в Варшаву из западных районов Польши. Без имущества, которое можно было бы продать, без связей и знакомств, позволяющих найти заработок, без хлеба, топлива, одежды, мыла они влачили ужасающее существование в домах с загаженными лестницами, по нескольку семей в одной грязной комнате, с черными простынями на постелях, вместе с трупами, которые держали неделями на кроватях, чтобы получать хлеб по карточкам умерших. Так они лежали днями напролет без движения, изнуренные, целыми семьями на постелях, равнодушные ко всему, кроме мысли о кусочке хлеба, не имея ни сил, ни желания даже привстать. В газетах писали о случаях людоедства.

Немногим лучше жилось варшавской еврейской бедноте, численность которой в гетто также достигала 150 000. К середине 1941 г. 120–130 тысяч человек существовали только за счет раздачи бесплатного «джойнтоновского» супа. («Джойнт» — международная организация помощи евреям, пользующаяся в основном денежными средствами американской буржуазии еврейского происхождения. Гитлеровцы разрешали деятельность «Джойнта» в гетто, так как забирали себе 80 % поступавшей валюты.) Позже и этот источник иссяк.

Особенно тяжелое впечатление производили дети — опухшие от голода, с незаживающими из-за отсутствия витаминов язвами, со старческими лицами. Без белья, без обуви, одетые в мешки и лохмотья, похожие на обтянутые кожей и подпоясанные веревками скелетики, они кричали, плакали, стонали на улицах, пытались вырывать у прохожих хлеб, чтобы тут же съесть его, не обращая внимания на побои. Мелкая уличная торговля была зачастую едва прикрытой формой детского нищенства: малолетние торговцы наперебой умоляли прохожего, цепляясь за его одежду и руки, сжалиться, купить хоть что-нибудь.

Сердобольные люди приобретали таким образом совершенно не нужные им вещи, зная, что на выручку маленького купца существует вся его семья. Общественные организации устраивали для голодающих детей бесплатное питание в так называемых уголках. Кухонный персонал этих уголков состоял в основном из учителей, которые попутно и обучали детей.

Все это, однако, меняло общее положение лишь в самой незначительной степени.

В гетто царила атмосфера постоянного ужаса. Жандармы и эсэсовцы расхаживали по улицам с бичами и пистолетами в руках, избивая встречных и поперечных, стреляя в них, как в диких животных. Часовые на вышках коротали время, подстреливая пешеходов. Проезжая на грузовиках по переполненным людьми улицам гетто, солдаты били евреев по головам прикладами. Когда на одной из улиц с особенно оживленным движением застрял в толпе немецкий военный грузовик, с него соскочил солдат и, недолго думая, перестрелял несколько подвернувшихся под руку евреев. Такие случаи были не в диковинку. Проходя мимо часового, надо было снимать шапку, а если немец оказывался не в духе, он бил еврея по лицу или заставлял делать гимнастические упражнения. Если шапку не снял кто-нибудь в рабочей колонне, проходящей через ворота, часовой открывал огонь по всей колонне.

Иногда часовой останавливал группу людей и заставлял раздеваться и кататься по грязи.

Любили часовые также ставить прохожих на колени или заставлять их танцевать. Немцы смеялись при этом до упаду. Были часовые, которые прославились в гетто тем, что в каждое дежурство убивали по нескольку человек. «Синяя полиция» (довоенная польская полиция, перешедшая во время оккупации в ведение немецких властей) измывалась над евреями едва ли меньше, чем гитлеровцы.

Напряжение увеличивали и непрекращающиеся слухи о все новых и новых изменениях границы гетто. Оккупанты любили заниматься такой перекройкой. Некоторым еврейским семьям пришлось переезжать по два-три раза, теряя остатки имущества.

Иногда в гетто появлялись грузовики с экскурсиями гитлеровской организации «Сила через радость» — надо было, показав немецким мещанам нечеловеческие условия существования в гетто, убедить их, что проживающие здесь люди, собственно говоря, людьми не являются.

В гетто и вокруг него кишели разного рода вымогатели. Работники городской электросети, например, обирали жителей отдельных домов, угрожая отключить электричество. Жаловаться на них было некому и некуда, поэтому жильцы вносили требуемую сумму. Нередко после ухода одних вымогателей появлялись другие — с тем же требованием и с той же угрозой. Позже промышлявшие в одиночку «электрики»

объединились в большие шайки, поделили гетто на сферы влияния и приступили к организованному взиманию поборов.

Любили посещать гетто налоговые инспекторы. Они требовали уплаты налогов за давно прошедшие годы, справедливо полагая, что старые квитанции у многих порастерялись за время войны при неоднократных переселениях. Финансовые мероприятия такого рода были столь прибыльны, что инспекторы покупали друг у друга пропуска в гетто.

Роями вились вокруг стен гетто так называемые шмальцовники, по большей части молодые люди пятнадцати-двадцати лет. Они зорко подстерегали евреев, которым, обманув бдительность стражи, удавалось вырваться на «арийскую сторону». Заметив такого беглеца, шмальцовник крался вслед, чтобы в подходящий момент обобрать его под угрозой донести в полицию.

Более опытный шмальцовник брал на заметку дом и квартиру, куда зашел еврей.

Разлакомившиеся охотники за двуногой дичью были не прочь и побраконьерствовать, пригрозить, например, одинокой и беззащитной женщине-польке, что сдадут ее в полицию как еврейку, если она не выложит им немедленно тысячу-другую злотых.

Не было и среди евреев недостатка в негодяях, которые обворовывали, грабили и выдавали палачам своих соплеменников в надежде продлить таким образом собственное существование… Всему этому не суждено было продолжаться долго. Город был обречен на уничтожение. Через два года после возникновения Варшавского гетто все его обитатели — богачи и нищие, капиталисты и рабочие, торговцы и их клиенты, полицейские и преступники, начальники и подчиненные, мужчины, женщины, старики и дети — все погибли в жестоких мучениях, задушенные и отравленные в газовых камерах, сожженные в горящих домах, заваленные в подземных укрытиях, затопленные в канализационных трубах.

Их имущество — от токарных станков до золотых зубов — собрали, рассортировали и увезли для дальнейшего использования. Улицы гетто были разрушены, дома сожжены, а выгоревшие коробки зданий взорваны, развалины — сровнены с землей. Все, что представляло хоть какую-то ценность — кирпичи, металлический лом, — тщательно собиралось и вывозилось.

Остались лишь стена вокруг большого, заваленного мусором пустыря и посреди пустыря тюрьма — знаменитый «Павяк»… НОВЫЙ ПОРЯДОК»

–  –  –

Территорию побежденной Польши гитлеровцы собирались заселить немцами, местных же обитателей — частью истребить, частью использовать в качестве чернорабочих. Не откладывая в долгий ящик выполнение этой программы, оккупанты для начала отрезали от Польши самые развитые в промышленном и сельскохозяйственном отношении области, объявив их исконными германскими землями, — Познань, Лодзь, Гдыню, Верхнесилезский и Домбровский угольные бассейны. Отсюда началось выселение «нежелательных в расовом и национальном отношениях» элементов: евреев, националистически настроенных поляков, наконец, всех вообще интеллигентов. Более 200 000 польских детей, признанных «расово полноценными», гитлеровцы увезли в Германию, чтобы вырастить из них «настоящих немцев». У польских и еврейских фабрикантов и купцов, проживавших в этих районах, отобрали их предприятия, польских помещиков выгнали из их имений. Поляку здесь можно было оставаться лишь временно и только как работнику физического труда, отупевшей от нужды и изнурительного труда рабочей скотине.

Центральные районы бывшего Польского государства, объявленные Генералгубернаторством, со своей особой администрацией и «правительством», стали временной резервацией для сгоняемого с запада польского и еврейского населения. Все руководящие посты в администрации Генерал-губернаторства заняли немцы, в их руки перешли еврейские, а также крупные и лучше организованные польские предприятия. Закрывались музеи, театры, книжные издательства, газеты и журналы. Произведения искусства, коллекции, оборудование научных учреждений вывозились в Германию или расхищались гитлеровскими вельможами. Были закрыты высшие учебные заведения, сокращено число школ, а из учебных программ исключено преподавание литературы, истории, географии.

Библиотеки были частью закрыты, частью вывезены в Германию, а в уцелевших изъяли книги по общественным наукам и книги на иностранных языках, кроме, разумеется, немецкого.

Посетив как-то Варшаву, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер нашел, что слишком много молодых людей без толку шатается по улицам. Начались облавы. Внезапно оцеплялись наиболее многолюдные места — кинотеатры, церкви, базары, — и находившихся там мужчин сажали в автомашины и отправляли в Германию на работы, не позволив, как правило, даже предупредить родных. Рабочих, мелких служащих, торговцев и предпринимателей отправляли в концлагерь за такие провинности, как невыход на работу, нелегальная торговля, самовольная организация предприятия.

Безудержный террор гитлеровцы считали лучшим способом поддерживать в стране порядок и спокойствие. Когда 26 декабря 1939 г. в пригороде Варшавы Вавере уголовники убили двоих немецких офицеров, прибывший на место происшествия батальон немецкой полиции расстрелял более сотни первых попавшихся поляков. Летом 1940 г., рассчитывая на то, что внимание мировой общественности поглощено сражениями во Франции, гитлеровцы учинили в Польше новую массовую бойню. В Пальмирах, неподалеку от Варшавы, они расстреляли несколько тысяч видных деятелей довоенной Польши — ученых, фабрикантов, представителей общественных организаций. Это была «превентивная мера» — оккупанты заранее ликвидировали людей, которые, по их мнению, в дальнейшем могли возглавить движение сопротивления.

Католическая церковь также подверглась преследованиям: гитлеровцам не нравилась ее роль в национальных традициях Польши. Тысячи польских священников и монахов были расстреляны или брошены в концлагеря.

Польский экономист Вацлав Ястшембовский в своей книге «Немецкая экономика в Польше 1939–1944", написанной в оккупированной Варшаве, говорит, что «круг правовых гарантий, защищающих домашних животных или даже охотничью дичь, был шире и соблюдался более строго, чем круг правовых гарантий, защищавших поляка на польских землях". Действительно: «На углу варшавской улицы стоит чистехонький немецкий полицейский, который, улыбаясь, умело регулирует движение. Но не нужно долго ждать, чтобы увидеть, как он разбивает в кровь лицо прохожему, недостаточно поспешно выполнившему его распоряжение. И это была официальная деятельность стража общественной безопасности, а не выходка хулигана. В контору утром приходят служащие и делятся информацией о том, где и кого взяли ночью дома, была ли в трамваях облава, верно ли, что вчера расстреляно несколько сот человек. Об этом говорилось так, как в это время в Лондоне или в Нью-Йорке говорилось о погоде, ибо это были нормальные вещи, к которым привыкли, это была система.

На вокзале немец-железнодорожник, пожилой солидный человек с жизнерадостным брюшком и серьезным видом, наблюдает за толпой убогих пассажиров, выходящих со своими вещичками из поезда.

Вот он задерживает человека и грубо отбирает у него бидон с молоком, ведь нужно позаботиться об утреннем кофе; это не грабеж, а деятельность разрешенная, рекомендуемая, открытая. На улице лежит убитый — судя по виду, еврей. Его застрелил жандарм. Документов даже не спросил, так как они наверное были у еврея в порядке; это было не убийство, а официальная деятельность. Комендант лагеря в Освенциме уведомляет телеграфом (да, всегда депешей!) семью о смерти сидевшего там несколько месяцев юноши, указывает, что за небольшую плату вышлет урну с прахом, — но никто никогда не узнает, в чем его обвиняли, был ли какой-либо судебный процесс, умер ли он от тифа или, что вероятнее, от впрыскивания фенола, отравлен в газовой камере или забит до смерти; это была формальная процедура, а не преступление.

…В каждой стране при каждом строе встречаются злоупотребления властью, грубость и нечестность чиновников, неравенство прав. Но в стране, оккупированной немцами, это были не случаи и не злоупотребления. Это была система. Это была не грубая выходка индивидуума, не преступление, это была солидно, с немецкой спокойной точностью, с полным чувством легальности выполняемая нормальная административная деятельность, исполнителями же были добропорядочные граждане, хорошие отцы семейств, а не какие-то патологические типы. Патологической была система…" Гитлеровцы стремились расколоть и натравить друг на друга жителей Польши, играя, иногда не без успеха, на самых низменных инстинктах. Польских граждан немецкого происхождения или имеющих немецких родственников записывали в немцы и давали им разнообразные привилегии. Было множество категорий таких «немцев»: фольксдойчи, штаммдойчи, кашубы, мазуры, силезцы, гурали. Часто такая запись проводилась насильственно, ей подвергались целые предприятия, учреждения и деревни. Особыми привилегиями пользовались немцы из Германии. Немцы селились в особых кварталах, посещали особые парки, кинотеатры, магазины и рестораны, куда полякам вход был запрещен и где товары были в большем выборе и по более низким ценам. Некоторые преимущества, впрочем, довольно незначительные по сравнению с поляками, получали на территории Генерал-губернаторства украинцы, русские и белорусы. Меньше всего прав было оставлено евреям, которым гитлеровцы старались противопоставить все нееврейское — «арийское» — население Польши.

При заметных успехах оккупантов в разъединении населения порабощенной страны ненависть к захватчикам со стороны всего польского общества, практически всех его классов, слоев и политических партий крепла изо дня в день. Ни крестьянин, обремененный обязательными поставками, а нередко просто сгоняемый с земли, ни рабочий, которого лишили элементарных гражданских прав, посадили на голодный паек и который жил под постоянной угрозой отправки на работы в Германию, ни интеллигент, лишившийся средств к существованию в результате закрытия учебных, научных и культурных заведений, издательств, ни фабрикант, купец и помещик, собственность которых повсеместно переходила в немецкие руки, ни чиновник, выгнанный с работы или оттесненный на низшие ступени служебной лестницы, ни, наконец, офицер, избежавший лагеря для военнопленных и скрывающийся в подполье, — никто не мог и не хотел мириться со сложившимся положением. Экономическая и политическая система, созданная оккупантами в Польше, позволяла существовать только немцам и тем из поляков, кто отрекся от своей нации и записался в фольксдойчи, штаммдойчи и т. п. Люди, решившие остаться поляками, не могли существовать, зарабатывать на еду, на одежду, не нарушая на каждом шагу гитлеровских законов и распоряжений — вольно или невольно, чаще сознательно, чем неосознанно.

Стихийное сопротивление мероприятиям оккупантов было повсеместным. Рабочие трудились нарочито медленно, портили сырье, инструмент, готовую продукцию, работали на сторону; крестьяне, в свою очередь, уклонялись от поставок. Процветали контрабанда, черный рынок, изготовление фальшивых документов и справок, кража материалов, принадлежащих немецкому государству и частным немецким фирмам. Подобная деятельность — не похвальная в нормальных условиях — была необходимым и неизбежным выражением воли народа Польши выжить наперекор гитлеровской политике террора и удушения голодом.

С первых же дней оккупации повсюду начались нелегальные сходки. Люди слушали зарубежное радио и распространяли перепечатанные на машинке сообщения. Многие доставали и прятали оружие. До конца 1939 г. в стране появилось около пятидесяти подпольных периодических изданий, а за все время гитлеровского владычества их число перевалило за тысячу. Многие из них вышли десятками и сотнями номеров, а тираж некоторых газет достигал десятков тысяч экземпляров.

Общепольским центром борьбы против оккупантов стала Варшава. Здесь возникли и работали руководящие органы почти всех подпольных организаций общенационального значения, здесь же находились основные кадры этих организаций, в Варшаве были предприняты наиболее значительные акции польского Сопротивления. Однако поначалу обстановка вынуждала подпольщиков ограничиваться организационной работой, мелким саботажем и пропагандой. Остроумные и предприимчивые люди, главным образом молодежь, малевали аршинными буквами лозунги на стенах домов, развешивали на фонарях и кладбищенских воротах таблички с надписями «только для немцев», переставляли на важных перекрестках с большим движением немецкого автотранспорта дорожные указатели, забрасывали на трамвайные провода польские национальные флаги, всяческими способами преследовали мелких негодяев, выслуживавшихся перед немцами…

КАК ВОЗНИКЛО ВАРШАВСКОЕ ГЕТТО

–  –  –

Одним из основных элементов идеологии гитлеровской Национал-социалистической рабочей партии с первых дней ее существования был воинствующий антисемитизм. Это евреи, по утверждению гитлеровцев, давно и небезуспешно добиваются господства над миром, это они развязали мировую войну с целью уничтожить Германию — страну, где, благодаря гениальной прозорливости фюрера, их коварные планы были разоблачены.

Захватив Польшу, немецкие фашисты принялись деятельно «спасать арийское население от еврейского засилья». На евреев надели опознавательные знаки, они были уволены из всех государственных и общественных учреждений, им запретили пользоваться библиотеками, посещать театры и кино, учить своих детей в школах вместе с детьми «арийцев», т. е. неевреев. «Арийским» фирмам было запрещено принимать на работу еврейских рабочих и служащих, еврейские предприниматели должны были уволить работавших у них неевреев. Одно за другим издавались распоряжения, запрещавшие евреям заниматься каким-либо видом ремесла или торговли, лишавшие все новые и новые слои населения средств к существованию. В частности, путем ряда ограничений евреям практически было запрещено заниматься производством и торговлей текстильными и кожевенными товарами, между тем именно в этих отраслях традиционно было занято особенно много еврейских предпринимателей и рабочих. Под корень подсекало еврейскую торговлю запрещение евреям пользоваться поездами, автобусами и трамваями.

Еще 6 сентября 1939 г., в первые дни оккупации, немецкие власти запретили какие бы то ни было сделки в отношении еврейского имущества; в начале октября того же года евреям было предложено сдать все свои наличные деньги, оставив не более 2000 злотых на человека. Вслед за тем по всей стране было проведено штемпелевание денег, так что евреям, утаившим свою наличность, пришлось обращаться к «арийцам», которые брали за услугу десять, а потом и до семидесяти пяти процентов врученной для штемпелевания суммы.

Привлекая с первых же дней оккупации жителей столицы к разного рода принудительным работам, немцы особенно грубо и жестоко обращались с евреями. Они хватали на улицах прохожих-евреев, заставляли их работать на очистке города от развалин и баррикад, перетаскивать тяжести, мыть автомашины, выполнять земляные работы. При облавах немцы старались задерживать в первую очередь хорошо одетых людей, а во время работ всячески издевались над схваченными — приказывали хором кричать: «Мы виноваты в войне», снимать на морозе перчатки и рукавицы и работать голыми руками, бегать наперегонки на четвереньках, подгоняли работающих бичами.

При появлении немецких грузовиков улицы еврейских районов Варшавы мгновенно пустели, и немцы стали подстерегать евреев в подворотнях, хватать на квартирах, на рынках, вытаскивать из трамваев (пока еще этот вид транспорта не был запрещен для евреев), ловили их во время посещения кладбища, врывались в молельни. Чтобы избежать облав, юденрат обязался регулярно посылать немецким властям нужное им количество еврейской рабочей силы.

В колоннах сформированного таким образом «трудового батальона» ежедневно выходило на трудповинность около 5-10 тысяч человек. Более половины из них не получали от немцев никакой платы, зато люди побогаче могли нанимать вместо себя «заместителей»

из бедноты.

Бесчеловечность гитлеровцев, их способность попрать элементарные принципы справедливости не сразу и не целиком доходили до сознания их жертв. В начале 1940 г. ктото, сводя личные счеты, убил в доме 54 на улице Налевки «синего» полицейского. Немцы арестовали 54 жильца дома, в том числе и детей, как «сознательных пособников убийства».

Когда следствие не дало результатов, нацисты усмотрели в этом доказательство злой воли арестованных, упорно не желающих открыть истину немецким правдоискателям. Все арестованные были расстреляны, о чем было дано сообщение в печати. В те времена родственники и знакомые погибших отказывались верить, что такое возможно. Слухи о том, что немцы нарочно пугают, что все арестованные, конечно, живы, прекратились лишь с наступлением весны, когда немецкие власти распорядились извлечь казненных, зарытых в неглубоком рве, и закопать поглубже.

В трамваях и поездах немцы развешивали плакаты, изображавшие еврейских ремесленников и мелких торговцев в самом неприглядном виде: вот еврей добавляет к мясному фаршу пропущенную через мясорубку крысу, вот он грязными ногами месит тесто.

Большие буквы предупреждали прохожих и пассажиров: «Евреи — вши — тиф!»

Антисемитская пропаганда не ослабевала во все время оккупации. После июня 1941 г.

появились плакаты, на которых евреи гонят на фронт измученных солдат и рабочих; на других плакатах рядом с надписью «Евреи правят миром» изображался дьявол, пришпоривший земной шар.

«Еврей — твой единственный враг!» — кричали плакаты.

— А, единственный!.. — восклицали поляки, сдирая эти плакаты со стен.

Однако надо признать, что эта пропаганда подчас падала на благоприятную почву.

Антисемитизм в Польше издавна был силен, особенно среди мелкой буржуазии. Он еще более усилился в кризисные тридцатые годы, когда разорявшиеся лавочники и потерявшие заработок интеллигенты мечтали поправить свои дела за счет еврейских конкурентов.

Правые политические группировки — при попустительстве, а то и подстрекательстве со стороны правительства — организовывали травлю евреев в широком масштабе.

Попытка проследить в деталях исторические корни антисемитизма в Польше увела бы нас чересчур далеко от основной темы. Отметим лишь основные моменты.

Недоброжелательность и ненависть к неизвестному, непонятному, чужому уходит корнями в далекое прошлое, когда для первобытной орды пределы человечества совпадали с ее собственными рамками. Первобытные люди только членов своего коллектива считали за людей, все остальные не отличались в их глазах от диких зверей. «Чужой» означал врага, его надо было убивать при первой же встрече или бежать от него. В современную эпоху такие традиции в наибольшей степени удерживаются именно в мещанской среде с ее ограниченным кругом интересов, вкусов, знаний и представлений.

Звериное отношение отдельных групп человечества друг к другу ослабевало в ходе исторического развития очень неравномерно и во времени и в пространстве. Даже в нашем ХХ веке оказались возможными дикие вспышки ненависти, сопровождавшиеся истреблением миллионов беспомощных «чужаков». Евреи не раз оказывались в этом отношении в особенно неблагоприятной ситуации. В средневековье, когда происходило сплочение народов Европы в современные нации, евреи жили рассеянно в разных странах, повсюду составляя меньшинство, повсюду резко отличаясь от основной массы населения характером своих занятий, бытом, языком и — что было особенно важно в то время — религией. Повсюду и для всех они были чужими, проклятыми Богом иноверцами.

Обитателей средневековой Европы, на взгляды, нравы, быт которых наложило отпечаток натуральное хозяйство, многое отталкивало в образе жизни, внешнем облике и манерах поведения людей, принесших с собой непривычные для большинства денежные отношения и смотревших, в свою очередь, с неприязнью и высокомерием на грубых и глупых варваров. В других частях света и в другие эпохи подобное отчуждение испытывали армяне в некоторых странах Ближнего Востока, индийцы в Восточной Африке, китайцы в Индонезии и Малайе.

Во время крестовых походов евреи, напуганные усилением христианского фанатизма, хлынули из Германии в Польшу. Польские короли приняли их сравнительно хорошо, так как отсталой сельскохозяйственной стране наплыв торговцев и ремесленников с экономически развитого Запада приносил значительную пользу. В то время как немецкие горожане селились в Западной Польше, евреи заполнили города и местечки восточных районов, а также Украины и Белоруссии.

В средние века город повсеместно экономически эксплуатировал деревню, продавая свой товар втридорога, покупая у крестьян втридешева. В восточных областях Речи Посполитой крестьянину — поляку, украинцу, белорусу — противостоял горожанин-еврей.

Экономический антагонизм приобретал национальную и религиозную окраску. Враждебное отношение мелкого производителя ко всему чужому было помножено на ненависть крестьянина к обирающему его горожанину. Отсюда — погромы времен Б.Хмельницкого и М.Железняка. Конечно, еврейское население городов не состояло из одних эксплуататоров, — нищета в еврейских местечках ни в чем не уступала бедности деревни.

Но кого это интересовало? Крестьянин видел и чувствовал на своей шкуре корчмаря, арендатора, торговца, ростовщика, скупщика, и именно они олицетворяли в его глазах жида.

В ХIХ в., особенно во второй его половине, по всей Восточной Европе бурно развивается капитализм. В конкурентной борьбе новые промышленники и торговцы с раздражением убеждались, что издавна подвизавшиеся на этом поприще еврейские коллеги зачастую превосходят их опытом, связями, оборотливостью.

В борьбе все средства хороши:

новые, ломившиеся на первый план экономической жизни предприниматели стремились мобилизовать против конкурентов национальные чувства, ненависть широких масс. В период общенациональных экономических трудностей такая борьба может стать особенно ожесточенной: пожирание конкурентов представляется необходимостью.

И последнее — по счету, но отнюдь не по важности — обстоятельство: с конца XIX в., когда по всей Европе развернулось могучее рабочее и социалистическое движение, антисемитизм сделался излюбленным пропагандистским орудием капиталистов, стремившихся расколоть трудящихся, натравить их друг на друга.

В условиях экономического и политического кризиса баварские лавочники пошли за Гитлером; подобная обстановка складывалась в тридцатые годы и в Польше.

Общенародное несчастье сблизило в конце 1939 г. евреев и поляков, однако притихший на время антисемитизм стал после поражения Польши вновь поднимать голову. Антисемиты помогали немцам вылавливать евреев, уклоняющихся от принудительных работ, показывали жаждавшим пограбить немецким солдатами и чиновникам квартиры и магазины состоятельных евреев. Немцы же, в свою очередь, не стеснялись ворваться в еврейскую квартиру и, выбрав лучшее из утвари, заставить хозяина вынести все это на собственных плечах в ожидавшую у подъезда машину. На прощание от него требовали адрес какогонибудь другого зажиточного еврея.

Услужливые доносчики показывали пальцами на евреев, осмелившихся, несмотря на запрет, сесть в поезд. Хулиганы вламывались в дома, охотились на улицах за евреями, носившими по традиции бороды и пейсы, и приводили этих несчастных к немцам, которые под гиканье и хохот собравшегося сброда срезали евреям волосы ножом, часто вместе с кожей и мясом. Матерые антисемиты, бежавшие с территорий, занятых Красной Армией, рассказывали повсюду о «еврейско-большевистских зверствах» и громко выражали надежду на то, что Гитлер отомстит евреям за все.

В феврале 1940 г. толпа в несколько сотен человек с криками: «Покончить с евреями!», «Да здравствует вольная Польша без жидов!» принялась громить и грабить еврейские жилища. На углу улиц Францишканской и Валовой евреи стали защищать ворота с ломами в руках. Один погромщик и два еврея были при этом убиты. В погроме, который продолжался несколько дней, приняли участие несколько немецких летчиков, вооруженных пистолетами.

Хулиганские выходки участились в марте 1940 г. во время Пасхи. Шайки подростков окружали прохожих-евреев и избивали их камнями и палками. Немцы по большей части не вмешивались, но иногда разгоняли хулиганов, тогда как другие немцы фотографировали всю сцену. Останавливая хулиганов-антисемитов, немцы опасались, как бы дело не зашло дальше еврейских погромов. Немецкая пропаганда представляла все это так, что якобы антиобщественное паразитическое поведение евреев вызывает вполне понятное возмущение польских народных масс. Однако из-за дикости поляков, рассуждали далее гитлеровцы, их протест против еврейского засилья приобретает слишком необузданный, разбойный характер. Вот тут и оказывается необходим носитель порядка, прирожденный культуртрегер немец, призванный организованно покончить с еврейской эксплуатацией, не допуская при этом польского буйства.

Надо сказать, что в первые месяцы оккупации гитлеровцы порой хотели выглядеть всеобщими благодетелями. Варшавскому населению, в частности, раздавали с автомобилей, принадлежавших ведомству национал-социалистической благотворительности, бесплатные суп и хлеб, средства на которые, впрочем, брались из кассы варшавского городского самоуправления. Иногда в очередь выстраивали и евреев, чтобы заснять трогательную сцену на кинопленку, а затем разогнать ненужных более статистов. Как правило же, евреев изгоняли из очередей за супом и хлебом и даже из очередей у водоразборных колонок (когда в Варшаве были перебои с водой). В Люблине фашистские пропагандисты, откровенно презирая здравый смысл своих соотечественников, не стеснялись инсценировать для киносъемок даже «избиение евреями немцев».

Первое время, когда польское движение Сопротивления только еще становилось на ноги, случаи противодействия антисемитам были редки.

В предместье Варшавы Праге один вагоновожатый, хотя ему приставили к затылку пистолет, отказался переехать положенного фашистами на рельсы еврея. На Банковской площади в Варшаве старуха-полька сказала погромщикам, что они позорят Польшу и действуют на руку немцам. Ее слова были встречены хохотом. Чаще всего поляки-доброжелатели ограничивались тем, что потихоньку предупреждали евреев о грозящей опасности со стороны погромщиков.

«Никто, — писал незадолго до гибели еврейский историк и общественный деятель Эмануэль Рингельблюм, — никто не будет винить польский народ за эти беспрерывные эксцессы и погромы еврейского населения. Значительное большинство нации и ее сознательный рабочий класс, трудящаяся интеллигенция несомненно осуждали эти эксцессы, видя в них немецкий инструмент ослабления сплоченности общества, сотрудничество с немцами. Наш упрек, однако, заключается в том, что не было отмежевания — ни в устном слове (проповеди в церквах и т. п.), ни в печатном — от сотрудничающей с немцами антисемитской бестии, что не было эффективного противодействия беспрестанным эксцессам, что ничего не было сделано для ослабления впечатления, будто все польское население, все его слои поддерживали выходки польских антисемитов. Пассивность подпольной Польши перед лицом грязной волны антисемитизма — вот что было большой ошибкой в период до возникновения гетто, ошибкой, которая будет мстить за себя на последующих этапах войны».

И среди немцев были те, кто не одобрял действия гитлеровских фанатиков-расистов в оккупированной Польше. Известны случаи, когда германские солдаты по собственной инициативе раздавали хлеб голодающим евреям, когда раненые солдаты защищали от жандармов еврейских детей, просивших хлеб возле госпиталя. Педагог, ученый и литератор, погибший, как и многие, многие другие во время оккупации, Хаим Каплан рассказывает в своей хронике о немецком офицере, утешавшем мальчика-торговца, которому солдат растоптал товар. Офицер дал мальчику двадцать злотых. Упоминает Каплан и о немецких солдатах, совершенно по-товарищески игравших в футбол с еврейскими юношами, о немецком солдате, который говорил еврею: «Не бойся меня, я не заражен антисемитизмом».

Такие эпизоды, вероятно, были нечасты, потому-то они и обращали на себя внимание.

Но, во всяком случае, генерал Кюлер, командующий дислоцировавшейся на территории Польши 18-й армией, вынужден был предупредить 22 июля 1940 г. солдат и особенно офицеров, чтобы они воздерживались от критики проводимой в Генерал-губернаторстве политики в отношении поляков, евреев и церкви. Кюлер выражал опасение, что среди немецких солдат может распространиться ложное мнение о целях «вековой борьбы германского народа на его восточных границах». Он предлагал солдатам держаться подальше от мероприятий, которые партия и государство доверили в связи с этой борьбой «специальным формированиям».

Даже на верхних ступенях гитлеровской иерархии возникали подобные настроения.

Советник посольства фон Хассель (впоследствии казненный гитлеровцами) в конце 1939 г.

писал в дневнике о «постыдных делах, творимых СС в первую очередь в Польше… Расстрелы невинных евреев сотнями, по конвейеру». А главнокомандующий немецкими войсками на Востоке генерал-полковник Бласковиц счел нужным подать Гитлеру меморандум о том, что «перебить несколько десятков тысяч евреев и поляков, как это делается в данный момент, означает стать на неверный путь. Этим не убить в массе населения идею польского государства и не устранить евреев. Напротив, метод бойни приносит больше вреда, усложняет проблему и делает ее намного более опасной, чем это было бы при продуманных и целенаправленных действиях». В числе отрицательных последствий гитлеровской политики генерал видел, в частности, перспективу объединения поляков и евреев против палачей. Бласковиц опасался также морального разложения среди немцев. Понятно без лишних слов, что вся эта аргументация ни в малейшей степени не подействовала на главарей гитлеровского режима.

«Я знаю о критике многих мероприятий, которые ныне проводятся в отношении евреев, — говорил 16 декабря 1941 г. генерал-губернатор Франк на заседании своего «правительства". — Все снова и снова, притом сознательно — это вытекает из донесений, — говорят о жестокости, твердости и т. д. Я просил бы вас согласиться со мной предварительно в следующем: сочувствие мы в принципе можем иметь только в отношении немецкого народа и более никого в мире. Другие ведь тоже не жалели нас…" В начале 1944 г., когда почти все польские евреи были истреблены, Франк еще раз громогласно обличил тех «сердобольных немцев», которые, как он выразился, «со слезами на глазах и ужасаясь»

взирают на судьбу евреев.

Не следует забывать, что от критики гитлеровских преступлений по частностям, как бы широко она ни была распространена, было еще очень далеко до решительного отрицания нацистской идеологии и политики в целом, до разрыва с гитлеризмом. Солдат или офицер, сочувствовавший в том или ином конкретном случае жертвам гитлеровского террора, продолжал, как правило, подчиняться военной и государственной дисциплине и верил в то, что сражается «за родину». Нацистские фанатики, как бы омерзительны ни были отдельные их поступки, оставались для него «нашими». Он поддерживал и защищал их как соотечественников и товарищей по оружию от посягательств «врагов», тем самым обеспечивая им возможность безнаказанно предаваться патологической вакханалии зверств.

Начальник отдела труда при правительстве генерал-губернатора оберштурмбанфюрер СС Макс Фрауэндорфер, признавшийся фон Хасселю в конце 1942 г. в «безграничном отчаянии по поводу того, что он переживает ежедневно и ежечасно в Польше (…беспрерывные, невыразимые убийства евреев!), говорил, что он больше не выдержит и хочет идти простым солдатом на фронт» — т. е., по сути дела, с оружием в руках отстаивать право своих коллег по СС продолжать их дело в тылу.

21 сентября 1939 г. начальник имперской службы безопасности Рейнхард Гейдрих распорядился приступить к очистке западных областей оккупированной Польши от евреев под предлогом их участия в грабежах и партизанских нападениях. Отметив, что вопрос о дальнейшей судьбе евреев пока не решен, Гейдрих приказал в порядке предварительной меры концентрировать их в немногих расположенных близ крупных железнодорожных станций местах. Перед войной польские евреи обитали более чем в тысяче городов, местечек и деревень. К 1942 г. они были согнаны в 54 города. Предполагалось со временем переместить всех евреев как Польши, так и других оккупированных гитлеровцами стран на территорию между Вислой и Бугом. «Мы хотим, чтобы от половины до трех четвертей всех евреев оказалось к востоку от Вислы, — говорил Франк на совещании 25 ноября 1939 г. — Этих евреев мы будем прижимать всюду, где только сможем».

Одно время гитлеровцы намеревались перебросить всех евреев (после того, как они будут обобраны) из оккупированной Польши в СССР, и пока демаркационная линия между советской и германской армиями еще не определилась, еврейское население массами перегоняли на советскую территорию.

Переселенцам зачастую не позволяли брать с собой даже одеяла и посуду, их не кормили в дороге. После многодневного переезда в запертых и не отапливаемых в мороз вагонах они прибывали к месту назначения совершенно беспомощными, обессилевшими, без средств к существованию.

Немецкая администрация Генерал-губернаторства без особой радости отнеслась к этому массовому наплыву, ссылаясь на возможность возникновения эпидемий, трудности с питанием, на неизбежность волнений. Франк говорил, что вполне отдает себе отчет в неимоверных трудностях, возникающих с переездом людей без имущества, без возможности начать новую жизнь, однако подчеркивал: исходить следует только из государственнополитических соображений. «Всякое критиканство в отношении подобных мероприятий изза каких-то пережитков гуманности или по соображениям целесообразности должно быть полностью исключено. Вселение должно состояться. Генерал-губернаторство должно принять этих людей, ибо в этом заключается одна из больших задач, поставленных фюрером перед Генерал-губернаторством».

Еще до войны гитлеровцы поговаривали о переселении евреев куда-нибудь к экватору.

Летом 1940 г., после разгрома Франции, они готовы были остановиться на Мадагаскаре.

Дополнительным «плюсом» такого варианта явилось бы то обстоятельство, что при подобных насильственных и поголовных перебросках больших масс населения в непривычные экономические и климатические условия значительная часть переселенцев неизбежно погибает в пути или вскоре после переезда. К тому же даже там, на другом конце света, евреи должны были остаться в пределах досягаемости Третьей империи, так как побережье Мадагаскара предназначалось для немецких военно-морских баз, внутренние же районы, выделяемые для евреев, должны были попасть под верховное управление ведомства Гиммлера.

Ход военных действий показал, что Германии еще рано думать об освоении французских колоний, в том числе и Мадагаскара. Пугали и технические трудности предлагаемой перевозки десяти миллионов человек при острой нехватке морских судов.

Пришлось отказаться и от насильственной отправки евреев в Палестину (это делалось накануне войны в 1938–1939 гг.). Гитлеровские главари стали искать способ решения «еврейского вопроса» на месте. Гиммлер, со своей стороны, всегда утверждал, что всякое выселение на периферию зоны германского владычества или за ее пределы не решит проблему, но лишь отодвинет решение до того времени, когда Германия завоюет мир.

На польских землях евреям в местах концентрации сначала запретили появляться на главных улицах, потом позволили выходить из дома только на работу или на рынок, причем на рынок разрешалось ходить определенное число раз в неделю, потом — только в течение одного дня, потом — в течение лишь двух часов, потом — одного часа. Наконец евреям вообще стали запрещать встречаться с «арийцами». Возникли изолированные районы для проживания евреев — гетто. Первое такое гетто было создано 1 декабря 1939 г. в Петрокове.

Причины создания гетто гитлеровская пропаганда объясняла по-разному. Если Гейдрих приказал ссылаться на якобы широкое участие евреев в партизанских действиях против немецкой армии и в грабежах, то в других случаях заявлялось, что евреи настраивают поляков против Германии. Говорилось также, что евреев приходится изолировать и держать под строгим контролем, так как они не хотят соблюдать установленный националсоциализмом справедливый принцип распределения материальных благ. Ссылались и на то, что евреи, в сущности, всегда стремились обособиться от окружающего населения. Чаще же всего нацисты кричали, что евреи разносят заразные болезни и что только их изоляция может спасти «арийское население» от эпидемий. На самом же деле как раз переселение миллионов евреев в гетто и явилось главной причиной распространения болезней среди скученной и страдающей от недостатка пищи, топлива и одежды массы людей. Заявляя на рабочем заседании своего «правительства» 12 апреля 1940 г. о намерении очистить как можно скорее Краков от евреев, Франк отметил попросту: «Это совершенно непереносимо, что в городе, получившем от фюрера великую честь стать местом пребывания высшей имперской администрации, бродят по улицам и проживают в квартирах тысячи и тысячи евреев…»

В Варшаве городские районы с особенно высоким процентом еврейского населения (от 55 до 90 %) еще в марте 1940 г. были объявлены карантинной зоной. Местами велось возведение стен с целью затруднить сообщение этой зоны с остальной Варшавой.

Предполагалось переселить затем евреев отсюда за Вислу, в район Праги. Городское управление возражало, ссылаясь на ущерб, который понесет экономика города, и отмечало, в частности, что 80 % всех варшавских ремесленников — евреи. Однако в августе последовало распоряжение поспешить и организовать гетто до наступления зимы. Не желая терять времени, гитлеровские власти остановили выбор на территории «карантинной зоны». Здесь и начали создавать гетто для «защиты арийского населения от евреев», как выражался впоследствии немецкий генерал Штрооп. 113 000 поляков и 700 фольксдойчей, проживавших до того в «карантинной зоне», выселили и на их место пригнали из других районов Варшавы 138 000 евреев. 2 октября 1940 г. губернатор Варшавы Людвиг Фишер издал специальный приказ о создании гетто; 15 ноября под страхом тюремного заключения был запрещен самовольный вход и выход из гетто. 16 ноября начальник переселенческого отдела при варшавском губернаторе Вальдемар Шен прочесал с войсками Варшаву и силой привел в гетто еще 11 130 евреев. Было опечатано 3870 еврейских магазинов и лавок.

Несколько дней перед окончательным прекращением доступа в гетто его улицы были заполнены тысячами поляков, пришедших в последний раз навестить своих еврейских друзей и знакомых. Обнимались и целовались, передавали продукты и деньги. Поляки — рабочие шоколадной фабрики «Альфа» устроили складчину для еврейского коллеги, отправляемого в гетто. Впрочем, многие польские буржуа воспользовались событиями для того, чтобы ограбить еврейских собратьев по классу. Принимая от состоятельных евреев на хранение ценности или покупая у них дома, торговые и промышленные предприятия и т. п., «арийские» компаньоны и контрагенты в 95 % случаев, как утверждал Рингельблюм, присваивали доверенное им имущество, умышленно затягивали выплату денег, нередко доносили на своих еврейских кредиторов в гестапо.

Самовольное оставление гетто каралось вначале девятью месяцами тюрьмы. Иногда нарушителей отправляли прямо в Освенцим. Евреев, обнаруженных вне гетто, при аресте нередко избивали до потери сознания. Правда, Шен заявил «правительству» Франка, что подобные меры наказания недостаточно эффективны и для надлежащего устрашающего воздействия необходимо применение смертной казни. Франк согласился с Шеном. С ноября 1941 г. немцы стали расстреливать за уход из гетто без разрешения. 8 ноября были казнены первые два нарушителя, 17 декабря — еще восемь человек, в том числе шесть женщин (одна из которых была беременна). Около 1300 задержанных ожидали своей участи в тюрьме.

Заместитель варшавского губернатора доктор Герберт Гуммель сетовал при этом на заседании «правительства» Генерал-губернаторства в Кракове, что смертные приговоры приводятся в исполнение недостаточно быстро да и выносятся не сразу после поимки нарушителей. Судебную процедуру надо освободить от излишнего формализма, говорил он.

Франк просил его не горячиться, не спешить с выводами, так как грандиозная задача ликвидации евреев будет выполнена другими методами…

ЖИЗНЬ ГЕТТО. КОНТРАБАНДА

Это была борьба слабого, голодающего и безоружного еврейского общества против адской немецкой мощи.

Современник событий Наглухо запертых в стенах гетто евреев нацисты хотели довести до крайней степени физического и духовного истощения. Спустя год после создания Варшавского гетто, 15 октября 1941 г., тогдашний начальник СС и полиции Варшавы Виганд доложил Франку, что евреи настолько ослаблены голодом, что более не могут быть опасны. Генералгубернатор поблагодарил эсэсовца за службу.

Во второй половине 1941 г. продовольственная норма, составлявшая в Варшаве для немцев 2310 калорий в день, для поляков — 634 калории, для евреев равнялась 184 калориям, не говоря уже о том, что значительная часть и этого мизерного пайка забиралась юденратом в виде налога или просто разворовывалась. (В 1941 г. поступления от продажи хлебных талонов составляли более двух третей доходов юденрата.) «Евреи вымрут от голода и нужды, и от еврейского вопроса останется только кладбище», — острил губернатор Фишер.

Конечно, если бы точно соблюдались официальные продовольственные нормы, гетто в самом деле вымерло бы в течение нескольких недель. Однако, поскольку его обитатели всячески обходили гитлеровские предписания, реальное потребление на человека составляло в Варшавском гетто к концу 1941 г. в среднем 1125 калорий в день. Это было вдвое меньше самой низкой нормы питания в довоенной Польше, но все же позволяло узникам гетто влачить существование из месяца в месяц, лишь постепенно истощало их жизненные силы.

Быстрее других сгорали те, кто потреблял 800 и меньше калорий, — беженцы на эвакопунктах и уличные нищие.

Чтобы иметь поменьше хлопот с вымирающим от голода и эпидемий населением гетто, оккупанты предоставили ему внутреннюю автономию под общим контролем немецких властей. В распоряжении юденрата, возглавлявшего администрацию гетто, находилось большое число служащих и полицейских — евреев. Полицию — «службу порядка» — в Варшавском гетто организовал из офицеров и унтер-офицеров запаса, адвокатов и уголовников Юзеф Шериньский — крещеный еврей (прежняя его фамилия была Шинкман) из Люблина, до войны служивший инспектором польской полиции. Получив от немецких хозяев в качестве оружия дубинки и усердно подражая немцам, еврейские полицейские нещадно избивали своих единоплеменников, иной раз до смерти.

Когда стало ясно, что война затягивается, гитлеровцы сочли целесообразным использовать дешевый полурабский труд евреев в военном производстве. Ряд немецких, польских и еврейских предпринимателей получили военные заказы и право нанимать еврейских рабочих. Возникшие таким образом предприятия называли «шопами». Некоторые из них, так называемые плацувки, находились за пределами гетто, и еврейских рабочих — плацувкаржей — водили туда ежедневно в колоннах под охраной. По дороге через «арийскую» часть города плацувкаржей, бывало, осыпали оскорблениями и насмешками хулиганы, которые бежали за рабочей колонной, горланя: «Гитлер милый, Гитлер злотый, научил жидов работать!» Иногда же, напротив, прохожие бросали в колонну пищу, которая молниеносно исчезала под одеждой рабочих.

Самое крупное предприятие такого рода принадлежало немцу Вальтеру Теббенсу, на которого работало до 18 000 человек. Фирма Теббенса захватила в свои руки все конфискованные у евреев швейные и кожевенные мастерские. Гиммлер писал о Теббенсе: «В течение трех лет этот ранее неимущий человек стал если не прямо миллионером, то крупным собственником, — и все лишь потому, что мы, государство, пригнали для него дешевую еврейскую рабочую силу».

Одна из немногих оставшихся в живых работниц фабрики Вальтера Теббенса рассказывала, что вечно пьяный фабрикант расхаживал по цехам с бичом в руке. Таким же владыкой души и тела рабочих и работниц чувствовал себя и директор Ян, его правая рука.

Как настоящий рабовладелец, этот фольксдойч из Томашува выбирал себе наложниц из молодых работниц.

Работали у Теббенса по двенадцать часов в день, без выходных и праздников.

Забракованную продукцию приходилось переделывать во внеурочное время.

Провинившихся рабочих заводская охрана — веркшютцы — избивала в котельной.

Воспользоваться минутой передышки, обменяться новостями рабочие могли только в уборной, но и туда врывались веркшютцы, нанося удары направо и налево. Заработная плата составляла две тарелки супа и от полутора до пяти злотых в день. (Килограмм хлеба на рынке в это время стоил восемь-двенадцать злотых.) В 1941 г. шопы предоставляли постоянную работу всего лишь 27 000 человек из 110 000 рабочих, проживавших в Варшавском гетто. Предпочтение отдавалось тем, кто являлся с собственным инструментом. Остальным приходилось искать другой выход: люди готовы были выменять все свое имущество на пищу. При избытке рабочих рук, искавших применения, не было недостатка и в отчаянных и предприимчивых головах. Нашлись и среди «арийцев» охотники принять участие в рискованных, но выгодных сделках с голодающими евреями. Несмотря на противодействие немецких властей, Варшавское гетто быстро превратилось в крупный ремесленно-торговый центр общепольского значения.

Изобретательность и фантазия населения гетто, казалось, не знали границ. Тайные фабрики, ютившиеся в замаскированных помещениях, в подвалах, работая по ночам, поставляли на широкий польский рынок ткани, крестьянские куртки, носки, рукавицы, щетки, различную галантерею и бесчисленное множество иных товаров. Сырье нелегально доставлялось из Лодзи, Ченстохова, Томашува и других городов. 20 000 килограммов старого тряпья, оставшегося после истребления евреев в Люблине, привезли польские торговцы: они раздобыли его в местном отделении «вертэрфассунг» — ведомства, занимавшегося сбором еврейского имущества.

В самом гетто тщательно собиралось все, что могло послужить сырьем для переработки, — вплоть до гусиных перьев. На рынке на улице Генсей [Гусиной. — Прим.

ред. ] у бедняков закупались ежедневно тысячи килограммов тряпья. Из молитвенных покрывал изготовляли шали и свитера, из старых конторских книг делали папье-маше для чемоданов и голенищ обуви на деревянной подошве, массовое производство которых также было налажено в гетто. Кожевники обрабатывали шкуры, специально для этой цели завозившиеся с «арийской стороны». Из обломков самолетов (и такое нелегально доставлялось в гетто) делали миски, ложки и прочую алюминиевую утварь. Множество игрушек изготовлялось малолетними детьми. Часовых дел мастерам доставлялись с «арийской стороны» часы — для ремонта. Развилась деревообделочная промышленность — распиловка дерева, изготовление мебели, трубок, мундштуков, предметов мелкой галантереи. Из старых труб делали ложки. Были налажены химико-фармацевтическое производство, переработка жиров, маслоделие, мыловарение. Возникло литейное дело:

изготовляли железные печи, дверные засовы и т. п. Сотни мельниц перемалывали для «арийской стороны» специально доставляемое в гетто зерно. Наряду с 70 легальными пекарнями в гетто работало 800 нелегальных. Собственники подпольных предприятий должны были платить крупные взятки агентам польской и еврейской полиции, однако при дешевизне рабочей силы, гарантированном сбыте и отсутствии налогов «дело» в конечном счете давало хороший доход.

Изделия для черного рынка изготовлялись также и на некоторых шопах, где выполнялись немецкие заказы. Нелегальный товар упаковывался вместе с законной, заказанной немцами продукцией. Общая стоимость нелегального экспорта из Варшавского гетто составляла 10 миллионов злотых в месяц, тогда как шопы производили продукции на 0,5–1 миллион в месяц. Нелегальной продукцией еврейских ремесленников не брезгали и представители интендантской службы немецкого вермахта, по дешевке приобретавшие товар через польских посредников.

Экономика гетто не могла развиваться без хорошо налаженной контрабанды.

Контрабанда в значительной мере сорвала гитлеровские планы быстрого удушения Варшавского гетто голодом. В записках, оставленных погибшими жителями гетто, не раз встречается пожелание, чтобы после войны был поставлен памятник «неизвестному контрабандисту».

Контрабандным провозом товаров занималась и сама еврейская полиция, на которую оккупационными властями была возложена обязанность помогать немецкой жандармерии и польской «синей» полиции в охране границ гетто.

Еврейские полицейские не получали жалованья за свою службу и стремились найти побочный заработок. Руководители еврейской полиции, заинтересованные в том же, освобождали особенно искусных в контрабандном ремесле полицейских от всех служебных обязанностей, кроме дежурства у ворот гетто. Доход от контрабанды полицейские должны были отдавать в общий котел. Во время дележа между ними, а также между полицией и профессиональными контрабандистами часто вспыхивали кровопролитные схватки.

Незаконный ввоз продуктов в Варшавское гетто начался, по словам работника еврейской полиции Пассенштейна (впоследствии погибшего от рук гитлеровцев), сразу же после установления блокады. Первые дни немецкие жандармы, с трудом ориентировавшиеся во все более сложном лабиринте всевозможных запретов и не свыкшиеся еще с мыслью, что евреи должны быть просто-напросто заморены голодом, беспрепятственно пропускали в ворота гетто возы с продуктами. Затем последовали указания о разрешении ввозить в гетто продукты только через посредство «трансфертштелле» — специального ведомства по товарообмену с гетто. Контрабандисты попытались использовать «социалистическую»

демагогию гитлеризма. Они разъясняли страже, что запрет относится лишь к изысканной пище «еврейской паразитической плутократии», но отнюдь не к пище бедняков, такой, например, как картошка. Когда просвещенные своим начальством жандармы перестали поддаваться на уговоры, контрабандисты, работавшие вместе с еврейской полицией, прибегли к новым приемам.

Часто они пользовались нерасторопностью жандармов, проверявших документы на ввозимые в гетто товары. Еврейская полиция умышленной бездеятельностью создавала в воротах скопление транспорта и людей, особенно детей, всегда старавшихся выскочить из гетто, и, пока жандармы с проклятиями разгоняли народ, возы и целые автомашины с контрабандой быстро въезжали в гетто. Бывало и так, что отчаянный шофер, презрев все ухищрения, проскакивал на полном газу ворота и исчезал в гетто прежде, чем жандармерия успевала опомниться.

Нередко дежуривший у ворот еврейский полицейский умышленно допускал какое-либо нарушение служебного распорядка. Педантичный службист-жандарм выходил из себя и долго распекал бестолкового еврея, не замечая, что за его спиной контрабандисты провозят через ворота груженый воз. Подчас в этих же целях с жандармом заводили разговор сентиментального характера: о семье, о Германии, о бомбежках, о войне. В осеннюю и зимнюю непогоду учитывалось и нежелание жандармов мерзнуть на ветру, их тяга посидеть в будке у огонька. Среди еврейских полицейских появились настоящие специалисты — знатоки «жандармской души».

Существовало множество других способов обмануть бдительность охраны у ворот.

Разовые разрешения на въезд с возом продуктов использовались по многу раз на протяжении нескольких недель, так как жандармы часто не отбирали их, а лишь требовали показать.

Пропуска на овощи использовались для провоза муки, сахара, промышленного сырья: телеги и грузовики нагружали контрабандой и насыпали сверху слой картофеля или овощей.

Промышленные товары вывозились из гетто под слоем мусора. Жандармы, опасаясь заразы, редко копались в таком грузе.

Почти все подводы и автомобили оборудовались тайниками: для контрабандных грузов использовали упряжь, тормоза, фары. Нашли способ импортировать на убой коней: в гетто въезжали с законными пропусками две телеги, запряженные каждая двумя лошадьми. Спустя некоторое время из гетто возвращалась телега с одной лошадью в упряжке, таща за собой «на прицепе» вторую телегу, без упряжки, якобы на ремонт. Вскоре обе телеги снова направлялись в гетто, каждая опять с двумя лошадьми.

Порядки, заведенные гитлеровцами в оккупированной Польше, необыкновенно быстро развращали в первую очередь самих немцев. Отдельного немца, взятого вне официальной системы, т. е. действующего по внутренним побуждениям и для себя, писал В.Ястшембовский, на которого мы уже имели случай сослаться, можно определить как вора.

Не преступника, не грабителя — это относится к системе, — а просто вора. «Полицейский, обыскивая мою квартиру, украл кусок мыла, помощник мастера на фабрике, где я был рабочим, украл у меня свитер, министр Франк, посетив обреченный на уничтожение Королевский замок, украл орлов с коронационного трона, солдат СС, проверяя мои документы на улице, украл у меня из портфеля 20 злотых». Но дело даже не в этом, продолжает польский экономист. Согласно немецким законам и немецкой морали, польская вещь — бесхозная вещь, присвоение ее немцем не воровство. Но немец воровал у немецких властей и продавал вещь поляку! Воровали почти все немцы. На черном рынке — а он обеспечивал в оккупированной Польше 80 % всего потребления — товары, украденные у немецкой армии и администрации самими немцами, составляли половину.

Служба в гетто, по мнению многих жадных и развращенных жандармов, предоставляла особенно благоприятные условия для быстрого обогащения. Жандармы договаривались — всегда стараясь скрыть это от коллег и от начальства — с еврейскими полицейскими и в условленное время пропускали телеги с контрабандой. Возница показывал лишь какойнибудь листок бумаги, якобы пропуск, чтобы у посторонних не возникало подозрений. Еще более активное участие в контрабанде принимали дежурившие у ворот польские полицейские. Им доставалась львиная доля поборов — в среднем около 60 %. Остальное шло немецким жандармам и еврейским полицейским.

Все это могло бы показаться довольно веселой игрой с безобидными и придурковатыми партнерами — немецкими жандармами, если бы речь не шла об игре со смертью. Виртуозами в этой игре контрабандисты и их пособники из еврейской полиции становились в значительной мере по законам простого естественного отбора: нерасторопные, неудачники получали пулю и выбывали. Впрочем, и виртуозы далеко не всегда все предусматривали. Подготовленный транспорт мог запоздать и подъехать к воротам уже после того, как подкупленный жандарм сменится с поста. Если одни жандармы брали взятки или выполняли свои обязанности спустя рукава, формально, то другие проверяли пешеходов и транспорт со всей тщательностью. Иные, не довольствуясь этим, измывались над евреями и жестоко избивали их по любому поводу. Многое зависело от минутного настроения жандарма, от полученного им из дома письма, взыскания по службе, от разговора в казарме.

Некоторым ничего не стоило, срывая злость, пристрелить нескольких первых попавшихся на глаза евреев. Нередко жандарм пулей отвечал на предложение сделки, а иногда соглашался только для вида, чтобы потом задержать и транспорт, и еврейских полицейских.

Даже при налаженном сотрудничестве, если в момент прохождения возов через ворота появлялся патруль СС, жандармы преображались, начинали демонстрировать усердие, обыскивать возы, приказывали сбрасывать мусор, раздевали мужчин и женщин догола даже в трескучий мороз.

Некоторые жандармы были настолько свирепы в своей ненависти, что за любой проступок убивали евреев на месте: за то, что еврейский полицейский подошел к немецкому посту ближе пятидесяти метров, за попытку завязать разговор. Такие постовые без колебания открывали огонь, когда у ворот возникала толчея. Не проходило дня, чтобы здесь, у ворот, не погибало по самым различным причинам несколько евреев — полицейских, контрабандистов и просто прохожих. Врываясь в жилища контрабандистов, в их «малины», жандармы тут же убивали всех, кто там находился, невзирая ни на пол, ни на возраст.

Случалось, что за участие в контрабанде пристреливали и «арийцев».

Поток контрабанды шел в гетто не только через ворота. Вначале, когда граница гетто проходила по конькам крыш, контрабанду проносили по ночам через отверстия, пробитые в стенах домов и замаскированные с обеих сторон мебелью. Сигналы об опасности во время работы подавали еврейские и польские полицейские, чье присутствие в ночное время на улице не вызывало у немцев подозрений. Специальные трубопроводы подавали молоко из цистерн на «арийской стороне» к кранам в гетто. Через водосточные трубы сыпали крупу, муку, сахар.

Трудности контрабанды значительно возросли после того, как немцы перенесли границу гетто на середину улиц, обозначив ее ограждением из колючей проволоки высотой в метр и кое-где дощатым трехметровой высоты забором. Позже была построена кирпичная стена. Ограждение охранялось постами польской полиции и немецкими патрулями.

По ночам контрабандный товар перебрасывали через колючую проволоку, иногда в заграждении прорезали проход в метр-два шириной. Работа у проволоки шла споро: сотни мешков сахара или зерна перебрасывались за четверть часа, после чего товар мгновенно исчезал в недрах гетто. Появление «на горизонте» немецкого патруля заставляло лишь ускорить темп переброски. Через проходы в проволочных заграждениях проводили в гетто даже коров. Самые бесшабашные контрабандисты работали и днем, приводя в отчаяние связанных с ними еврейских и польских полицейских. При появлении немецкого патруля контрабандисты молниеносно исчезали, полицейским же приходилось давать объяснения под дулом автомата.

У заборов контрабандисты работали, как правило, днем, в момент наибольшего движения пешеходов по обеим сторонам улицы. Отверстия в заборе были закрыты досками, прибитыми лишь слегка или висевшими на петлях. Здесь, у забора, встречались знакомые евреи и поляки. Немцы особенно часто патрулировали эти места, и там ежедневно оказывались убитые и раненые. Передача контрабанды в таких случаях прерывалась лишь на несколько минут и возобновлялась сразу же после ухода немцев.

Когда проволочные заграждения и дощатые заборы были заменены кирпичной стеной, контрабандисты стали пробивать в ней у самой земли полуметровые отверстия, дополняя их иногда подкопом и маскируя свободно уложенными кирпичами и землей. Власти без устали замуровывали эти отверстия, но прежде чем известь успевала засохнуть, контрабандисты снова вынимали кирпичи. Немцы, обнаружив такое отверстие, сейчас же стреляли в него, и люди, постоянно толпившиеся около, далеко не всегда успевали отскочить. Кто-нибудь падал, сраженный пулей. Едва только немцы удалялись, убитого оттаскивали в сторону и контрабандная торговля возобновлялась с прежней интенсивностью. Позже немцы стали без разбору убивать жильцов в домах, стоявших поблизости от отверстий в стене гетто.

Громоздкие предметы — большие мешки, мебель, разобранные машины, фортепьяно — приходилось переносить через стену. Это было намного опаснее работы у отверстий и требовало четкой, слаженной работы большого числа людей. Из подворотен домов гетто и «арийской стороны» по сигналу постовых одновременно выбегали к стене навстречу друг другу польские и еврейские контрабандисты с лестницами и грузом. Каждый быстро занимал свое место и по окончании операции исчезал. Поскольку место работы хорошо просматривалось на большом расстоянии, все зависело от быстроты исполнения.

Одно время по территории гетто проходила трамвайная линия, соединявшая северную часть Варшавы с центром. В гетто вагоны, во избежание контактов между пассажирами и евреями, шли на максимальной скорости под вооруженной охраной. Польские контрабандисты тем временем сбрасывали с трамвайных площадок своим еврейским сообщникам мешки с картошкой. Подкупленные польские полицейские обычно закрывали на это глаза, но немцы нередко стреляли из окон вагонов по евреям, подбирающим мешки.

Профессионалы-контрабандисты подбирались из бывших грузчиков и уголовных преступников, людей физически сильных и изобретательных, готовых ради хорошего заработка на любой риск. Объединившись в шайки, они свирепо расправлялись (пуская в ход сапожные ножи и пистолеты) с теми, кто пытался нарушить их интересы, — с шантажистами-шмальцовниками, конкурентами из других шаек, с полицейскими, в случае, если те, получив деньги, уклонялись от выполнения взятых на себя обязательств. Такие контрабандисты имели в карманах большие деньги (по нескольку миллионов, утверждал Пассенштейн). Свободное время они проводили в кутежах с женщинами и «арийскими»

коллегами. Общественные вопросы их не интересовали, денег своих ни голодающим, ни детям они не жертвовали. Товар по большей части принадлежал не им, а польским и еврейским оптовикам, которые хорошо платили контрабандистам. Но в случае гибели товара объединения контрабандистов выплачивали клиентам возмещение.

Польские коллеги еврейских контрабандистов в моральном отношении стояли еще ниже. Столь же беззастенчивые, как и смелые, они сотнями проникали в гетто, чтобы на месте купить товар по самой низкой цене. Немало их было изловлено и убито немцами.

Чтобы сбить цену на еврейский товар, польские перекупщики часто распространяли ложные слухи о близкой ликвидации гетто. «Все равно тебе конец. Продай куртку и купи себе чтонибудь поесть», — приставали они к какому-нибудь несчастному плацувкаржу. После уничтожения гетто и, следовательно, прекращения прибыльной торговли с ним польские контрабандисты по большей части занялись шантажом и выдачей евреев, скрывшихся на «арийской стороне».

Кроме «оптовой» контрабанды в гетто была весьма распространена контрабанда по мелочам. Ею занимались польские полицейские и служащие варшавского городского управления, немецкие жандармы и чиновники гестапо, посещавшие гетто по делам службы и проносившие продукты в портфелях и в карманах. Еврейские полицейские, пользуясь предоставленным им вначале правом покидать гетто, проносили ежедневно продукты на десятки тысяч злотых. Спустя несколько месяцев немецкие власти стали арестовывать еврейских полицейских на «арийской стороне».

Плацувкаржи, покидавшие гетто ежедневно в шесть часов утра, старались брать с собой как можно больше денег и тряпья, чтобы приобрести на «арийской стороне» продукты питания. Деньги зашивали в пальто, закладывали в узлы галстуков и заплечных мешков, под каблуки. На тело, под одежду, наворачивали простыни, скатерти и полотенца, вместо шарфа или кашне на шею наматывали занавески, дамские чулки, платья. При возвращении рабочих жандармы обыскивали их, и если руководитель группы заранее не договаривался со стражей, плацувкаржам приходилось плохо. В лучшем случае жандарм разрешал пронести немного наименее ценных продуктов, забирая сало, мясо и деликатесы. Если на посту оказывались эсэсовцы, они не только отбирали все, но еще и избивали неудачливых контрабандистов до потери сознания. Иногда эсэсовец спрашивал у еврея, сколько тот имеет при себе денег, и, обнаружив неточность, избивал или убивал его на месте.

Завзятыми контрабандистами были дети, зачастую четырех-пяти лет. Сотни их постоянно крутились у стен гетто, чтобы при первой возможности проскользнуть через ворота или дыру в стене на «арийскую сторону». Некоторые немцы смотрели на это сквозь пальцы, но другие стреляли по малышам или ловили их и жестоко били. Профессор Гиршфельд видел, как часовой задержал девочку у ворот. Пока немец снимал винтовку с плеча, ребенок, хватаясь за его сапоги, умолял о пощаде. «Ты не умрешь, но контрабандой заниматься больше не будешь», — засмеялся жандарм и выстрелил девочке в ножку… Свои опасные рейсы дети совершали по нескольку раз в день, возвращаясь с продуктами за подкладкой пальто или в небольших заплечных мешках. Часто они были главными кормильцами целых семей. Группами по 10–15 человек дети добирались до пригородных деревень. Принесенные оттуда продукты обычно продавались, чтобы купить что-нибудь похуже качеством, но побольше. «Арийское» население, в том числе и немцы, как правило, жалели детей, вырвавшихся из гетто. Им охотно подавали милостыню, предоставляли ночлег. Лишь некоторые ярые антисемиты помогали полиции ловить еврейских детей. Схваченных отвозили в тюрьму на улице Генсей. С января 1942 г.

пойманных на «арийской стороне» детей стали расстреливать; летом 1942 г. маленьких узников тюрьмы на Генсей первыми отправили в газовые камеры.

Излюбленным занятием детей гетто был также шабер — растаскивание и продажа имущества погибших. Немцы, считая все еврейское имущество своей собственностью, наказывали за шабер, как за контрабанду.

Небезынтересно отметить, что гитлеровские вельможи — хотя бы тот же комиссар Ауэрсвальд — ежедневно вымогали у юденрата Варшавского гетто подарки в виде дорогой обуви, парадных мундиров, шелкового белья, роскошной мебели, фарфора, хрусталя, различных яств, дорогих заграничных напитков, т. е. того, что могло появиться в блокированной зоне только контрабандным путем. Когда в апреле 1941 г. делегация из Варшавского гетто обратилась в управление варшавского губернатора с просьбой разрешить ввезти некоторое количество молока для детей, ей ответили, что евреи занимаются контрабандой и торгуют на черном рынке, а следовательно, имеют все необходимое.

Весь поток контрабандного груза — десятки автомашин и повозок, ежедневно доставлявшие сотни мешков, тысячи пакетов с продовольствием и сырьем, — покрывал лишь небольшую часть нормальных потребностей полумиллионного населения гетто. По подсчетам нелегальной прессы, половина Варшавского гетто буквально умирала от голода, 30 % «просто голодали», 15 % недоедали и только 5 % жили в достатке, некоторые даже лучше, чем до войны. (Положения не спасали и продовольственные посылки, которые разрешалось получать жителям гетто. Такие посылки из провинции, где с продуктами было лучше, чем в Варшаве, а также из-за границы давали возможность избежать голода. В масштабах гетто и это было всего лишь каплей в море.) Оптовая контрабанда, так же как и подпольная промышленность, строилась на капиталистических началах с неизбежными классовыми противоречиями и классовой борьбой, вспыхивавшей даже в исключительных условиях гетто. (По свидетельству экономиста Макса Винклера, проживавшего в гетто, объединение предпринимателейщеточников в борьбе против рабочего союза обратилось за помощью к гестаповской агентуре.) Среди тех, кто ворочал экономикой гетто, почти не было довоенных капиталистов, которые в большинстве своем не сумели приспособиться к новым условиям.

Их имущество — фабрики и магазины — было захвачено немцами или растащено польскими компаньонами. В лучшем случае довоенные богачи сумели сберечь кое-какие драгоценности, которые теперь постепенно проедали. Варшавское гетто стало в связи с этим общепольским центром нелегальных валютных операций. Перекупщики — главным образом чиновники городского управления и польской полиции, имевшие доступ в гетто, — отлично использовали сложившуюся здесь конъюнктуру, когда люди, оказавшиеся в критическом положении, судорожно сбывали остатки своего имущества, когда каждый, кто собирался бежать из гетто, менял вещи на «твердые» (доллары в золоте), «мягкие» (бумажные доллары), «свиньи» (золотые рубли), без которых нечего было и думать тронуться с места.

Черная биржа Варшавского гетто определяла курс доллара по всей стране.

На первые роли в гетто вышли новые люди, освоившиеся с чудовищной обстановкой и сумевшие извлечь из нее пользу. Готовые в любую минуту получить баснословный выигрыш или пулю в затылок, они ни перед чем не останавливались. Поскольку сам характер «дела»

требовал постоянного и возможно более тесного контакта с немцами как получателями всевозможных поборов и взяток, некоторые акулы частного капитала стали сотрудничать с гестапо. Таковы были Кон и Геллер, захватившие в свои руки все транспортное дело внутри гетто и промышлявшие кроме того в широких масштабах контрабандой. Летом 1942 г. они оба были убиты их гестаповскими контрагентами, решившими, очевидно, что пришла пора наложить руку на немалые капиталы предпринимателей.

Верхний слой в вымирающем от голода гетто составили преуспевающие коммерсанты, контрабандисты, владельцы и совладельцы шопов, высшие чиновники юденрата, агенты гестапо. Они устраивали пышные свадьбы, одевали своих женщин в меха и дарили им бриллианты, для них работали рестораны с изысканными яствами и музыкой, для них ввозились тысячи литров водки. «До первых мест в нашем загаженном мирке дорвались гнусные паразиты», — записал в дневнике учитель Абрам Левин. На фоне общей нищеты и отчаяния его шокировали принадлежащие к этому узкому кругу женщины и девушки, их элегантные новые костюмы и накрашенные губы, завитые и обесцвеченные волосы.

«Возникали рестораны и танцевальные площадки, — вспоминала Ноэми Шац-Вайнкранц. — Серые стены гетто, голод, смерть на каждом шагу — и в подвалах роскошные увеселительные заведения. Вот «Лурс". Пышно блестят и сияют люстры и мрамор, серебро и хрусталь. Играли наши замечательные музыканты; артисты исполняли не только старые, но и новые номера. Они пели о гетто. Молоденькая певичка с голосом соловья пела так чудесно, как будто никакого гетто не существовало на свете, как будто никто и не знал о немцах. На подносах разносили пирожные и кофе или аппетитный розовый крем с засахаренными орехами". В феврале 1941 г. в «Мелоди-палас» состоялся конкурс на самые красивые женские ноги; в «Мерил-кафе» в конкурсе на лучший танец участвовало пятьдесят пар.

Полиция отгоняла от дверей ресторанов нищих. Немцы снимали картины из жизни верхушки гетто на кинопленку, чтобы демонстрировать потом на экранах роскошь, в которой живет еврейское население оккупированной Европы.

Зажиточные люди гетто обосновались на Сенной улице — широкой, застроенной современными домами с центральным отоплением. Эта улица, на которой не было видно нищих, по которой женщины, как до войны, ходили в мехах и драгоценностях, казалась обитателям гетто островком покоя и достатка. Осенью 1940 г. жители этого района, чтобы избежать переселения, собрали для немецких властей четыре килограмма золота. Однако гитлеровцам надо было усилить блокаду гетто, и через год они провели границу, которая ранее шла по конькам крыш, посредине проезжей части улицы. Сенную присоединили к «арийской» части Варшавы, а 6000 проживавших на ней евреев переселили в переполненные дома внутренних кварталов гетто. С улиц, заселенных бедняками, туда было согнано еще 18 000 человек.

Беспомощное население гетто всячески обирали еврейская полиция и юденрат.

Вечером, минут за 15–20 до девяти, когда пешеходное движение должно было прекратиться, полицейские часто переводили стрелку вперед и хватали прохожих, требуя выкупа.

Сотрудники юденратовской «Газеты жидовской» упросили немцев запретить ввоз прессы с «арийской стороны», в результате чего населению пришлось переплачивать за варшавские и краковские газеты контрабандистам. В юденрате ухитрялись брать мзду даже с уличных нищих. Полицейские не стеснялись раскапывать могилы и вырывать у покойников золотые зубы.

С юденратом соперничала группа проходимцев, возглавляемых старым гитлеровским агентом и в то же время ярым сионистом Абрамом Ганцвайхом. Если юденрат был подчинен немецкому комиссару гетто Ауэрсвальду, то Ганцвайх сотрудничал непосредственно с гестапо. Борьба Ганцвайха с юденратом отражала, таким образом, соперничество между гестапо и немецкой гражданской администрацией.

Организовав и возглавив целую сеть якобы общественных организаций (которые не следует смешивать с подлинными организациями общественной взаимопомощи, такими, как «Еврейское товарищество общественной опеки» — ЖТОС или «Центральное правление товариществ общественной опеки» — ЦЕНТОС), Ганцвайх хотел привлечь в них все более или менее активные и влиятельные силы гетто, чтобы поставить их под контроль и на службу нацистам. Среди лжеорганизаций Ганцвайха были «Комитет по борьбе с ростовщичеством и спекуляцией», собиравший взятки с ростовщиков и спекулянтов, «Еврейская скорая помощь», работники которой с красной шестиконечной «звездой Давида»

на рукаве и в шапках с голубым околышем обходили дома и вымогали деньги под угрозой доноса о якобы вспыхнувшей эпидемии, «Комитет по контролю мер и весов», «Союз еврейских инвалидов войны 1939 года», «Экономическая взаимопомощь», «Сектор верующих евреев», один из руководителей которого, известный проходимец Глинценштайн, именовался «раввином», хотя раньше никогда таковым не был, «Секция охраны труда», «Отдел по борьбе с преступностью и нищенством среди молодежи», «Покровительство писателям и художникам», «Антисоветская лига» и другие — на все вкусы и склонности. В просторечии все ведомство Ганцвайха называли «Тринадцать» по номеру дома на улице Лешно, где была его штаб-квартира.

«Тринадцать» заявили о намерении искоренить контрабанду, что на практике свелось к взиманию с контрабандистов еще одного побора. Ганцвайх яростно обличал юденрат как разложившееся учреждение, сборище капиталистических акул, равнодушных к судьбе народных масс. Немало честных людей, в том числе выдающийся педагог и писатель Януш Корчак, первое время принимали демагогию Ганцвайха за чистую монету и сотрудничали с ним. (Подчас «Тринадцать» действительно оказывали материальную помощь тому или иному нуждающемуся человеку, раздавали голодным хлеб и кофе. Сам Ганцвайх несколько раз добивался освобождения людей, арестованных немцами, используя связи с гестапо и непомерно рекламируя потом свои благодеяния. Ему удалось добиться задержания нескольких поляков и фольксдойчей, промышлявших в гетто грабежами.) Прекрасный оратор, владевший идишем, ивритом, немецким и польским языками, Ганцвайх говорил на собраниях широкой общественности, что победа гитлеровского «нового порядка» в Европе — свершившийся исторический факт, с которым необходимо считаться.

По окончании войны, утверждал он, евреи будут вывезены за пределы Европы и получат широкую автономию. Ганцвайх подчеркивал положительные для евреев стороны в создании гетто: здесь они наконец избавились от угрозы растворения в других народах, получили самоуправление и возможность развивать без чуждых влияний еврейскую культуру.

Ганцвайх восторгался тем, что в гетто евреи могут занимать должности, которые раньше были для них недоступны, — служить в полиции, работать на почте и на городском транспорте. (Аналогичных взглядов придерживался и сионист Индельман. Он тоже считал гитлеровские планы решения «еврейского вопроса» единственно правильными, а Гитлера — орудием провидения, бичом Божьим, призванным наказать еврейский народ за упорное нежелание покинуть чуждую ему среду.) С течением времени и о связях «Тринадцати» с гестапо, и о том, что Ганцвайх слал туда отчеты и доносы, стало широко известно в гетто. Все, например, знали, что в апреле 1942 г. по доносу Ганцвайха немцами был задержан председатель юденрата Адам Черняков, вернувшийся потом домой избитым в кровь. Общественные деятели стали избегать Ганцвайха; некоторые в ответ на его приглашения предъявляли фальшивую справку о болезни. Левые круги гетто клеймили Ганцвайха и «Тринадцать» как гитлеровскую агентуру.

Другая шайка гестаповских агентов во главе с Кономи Геллером добилась роспуска «Тринадцати» немецкими властями. Около двухсот человек из числа сотрудников «Тринадцати» перешло после этого в еврейскую полицию. В ночь на 24 мая 1942 г. немцы перестреляли всех тех из группы Ганцвайха, кого смогли обнаружить. Самому Ганцвайху с несколькими помощниками удалось скрыться.

Пребывание в гетто деморализовало молодежь. Дети, вынужденные с самого раннего возраста зарабатывать на жизнь и зачастую кормить всю семью, теряли уважение к взрослым. Появилось множество беспризорных. Школы не работали. На каждом шагу дети видели поругание самых основ морали. Законность стала фикцией. Авторитет приобретал тот, кто силой или хитростью, хотя бы и за счет других, обеспечивал себе сносное существование. Молодежь увлекалась картами, спивалась. Появились детские банды, которые издевались над слабыми, преследовали девушек, воевали друг с другом.

Общественному распаду и распаду личности в гетто могло противодействовать только сопротивление.

У ИСТОКОВ СОПРОТИВЛЕНИЯ

Нас разъединяет мировоззрение, разъединяет прошлое. В будущем мы будем, если доживем, бороться за свои идеалы друг против друга. Но сегодня нас все объединяет, нас объединяет общая судьба- подстерегающая нас массовая смерть, нас объединяет одна и та же цель- борьба, сопротивление.

Из выступления Юзефа Левартовского на первом заседании Антифашистского блока в марте 1942 г.

Хотя в Варшавском гетто господствовали резко антигитлеровские настроения, об активном сопротивлении поначалу думали только немногие члены ушедших в подполье политических партий и организаций. Гнетущее впечатление на людей производили вести о все новых победах германских войск. В том, что немцы в конечном счете потерпят поражение, не сомневался почти никто, но перспектива провести в гетто еще многие месяцы, а может быть, и годы казалась жуткой. О планах гитлеровцев в отношении евреев не знали, говорили, что в случае победы немцев вымрет четвертая часть евреев, а если одолеют англичане, погибнет три четверти, так как война затянется.

Своеобразной формой пассивного сопротивления в это время стало создание Эмануэлем Рингельблюмом, членом партии Поале-Сион Левица, подпольного архива Варшавского гетто. Известный ученый, много занимавшийся экономической и социальной историей польских евреев, один из основателей ряда научных институтов, ученых обществ и журналов, Рингельблюм обладал огромным личным мужеством и чувством гражданского долга. Он отказался от предложения Делегатуры польского правительства в эмиграции устроить ему побег из Польши. В гетто Рингельблюм требовал, чтобы юденрат протестовал против немецких мероприятий.

Рингельблюм хотел, чтобы о событиях в гетто, казалось бы невероятных в двадцатом веке, рано или поздно стало известно всему миру. Сразу же после создания замкнутого гетто он, возглавив целый коллектив научных работников и просто сочувствующих, организовал настоящий секретный научный институт под безобидным религиозным названием «Онегшаббат» (Общество проведения субботнего отдыха). 22 ноября 1940 г. Рингельблюм утвердил рабочий план института. Главная задача состояла в сборе документов. Собирались комплекты оккупационных и подпольных газет, плакатов и объявлений, хроники, мемуары и дневники, написанные в гетто, фотографии, даже такие предметы, как фуражки и нарукавные повязки еврейской полиции. К работе были привлечены люди из всех слоев общества, всех политических направлений, кроме, разумеется, прямых агентов гестапо.

Каждому объясняли важность задуманного, говорили о его личной ответственности за точность переданных в подпольный архив сведений. Осторожности ради авторы большей части передаваемых в архив материалов не оставляли своих имен, и лишь немногие знали о местонахождении архива.

Сотрудники архива старались осветить жизнь гетто со всех сторон, собирали материал о работе на немецких плацувках, о юденрате, о политической жизни, о голоде, о моральном состоянии общества, о пессимизме и о юморе, о культуре гетто и о его внешнем облике, о нищих. Вечерами, к концу трудового дня, Рингельблюм сортировал и уточнял собранное.

Подпольный архив уделял большое внимание судьбе детей и разработал детальную программу соответствующих исследований. Сотрудники архива распространяли среди детей анкеты, собирали детские дневники и воспоминания, записывали их рассказы, побуждали детей писать сочинения о жизни в гетто, собирали также сообщения взрослых, касающиеся детей. Наиболее интересные работы о детях написали учитель Конинский и литератор Опочинский. Оба они были впоследствии убиты гитлеровцами.

Опочинский представил также репортаж «Еврейский письмоносец», получивший премию на конкурсе, организованном подпольным архивом. М.Пассенштейн, бывший адвокат, работавший теперь в полиции, написал для архива исследование о контрабанде.

Винклер, служащий статистического отдела юденрата, писал статьи об экономике гетто. Сам Рингельблюм наряду с регулярным ведением хроники событий принялся за большой труд «Польско-еврейские отношения во время второй мировой войны», задуманный как часть целой серии работ, посвященных экономической, общественной и культурной жизни евреев в оккупированной Польше. Доктор Леман собирал фольклор, возникший во время войны.

(Леман умер в начале 1942 г., и все его материалы пропали.) Менахем Линдер, изучавший материальное положение жителей гетто и смертность в их среде, приступил вместе с Винклером по предложению Рингельблюма к обобщающей работе «Два с половиной года в Варшаве», которая осталась незавершенной ввиду гибели обоих авторов. (Линдер был схвачен в ночь на 18 апреля 1942 г. — вероятно, в гестапо узнали о его деятельности. С простреленной головой ученый был выброшен на мостовую, где и скончался.) С начала 1942 г. работники архива Герш Вассер и Элиа Гутковский стали издавать еженедельный бюллетень, в котором раскрывали читателям истребительные планы гитлеровцев. Гутковский, секретарь архива, написал в середине июня 1942 г. общий отчет о положении в гетто под заглавием «Кровавый итог».

Подпольный архив снабжал информацией антифашистскую печать, обслуживал организации Сопротивления, по поручению которых Рингельблюм в течение 1942 г.

подготовил для отправки по секретным каналам за границу ряд меморандумов о немецких лагерях смерти и об общем положении евреев под властью Гитлера.

Поскольку оккупанты запретили почти всякое проявление жизнедеятельности в гетто, многое из того, чем занималось его население, объективно носило характер сопротивления предписаниям властей. Контрабандная торговля, нелегальная промышленность — все это существовало вопреки воле оккупантов и невзирая на террор. Врачи и медсестры скрывали от немецких властей случаи заболевания тифом, хотя это нарушение грозило им отправкой в Освенцим. Проявлением сопротивления политике нацистов было широко распространенное в Варшавском гетто (как и по всей Польше) тайное обучение. Выдающиеся педагоги, ученые, литераторы давали молодежи запрещенное гитлеровцами образование — среднее и высшее, университетское и политическое. Тайно издавались учебники. Впоследствии вокруг подпольных гимназий и курсов формировались первые дружины антифашистов.

Осуществлению истребительных замыслов нацизма препятствовали и такие легальные учреждения, как госпитали, народные кухни, детские дома, пункты для беженцев. Среди активистов общественных организаций, ведавших этими учреждениями (ЖТОС, ЦЕНТОС, Общество охраны здоровья и др.), были Юзеф Гитлер-Барский, Фельдвурм, Алеф, Рабинович, Берман. Все они сочетали легальную деятельность с подпольной работой. В помещениях ЦЕНТОС, например, встречались партийные деятели, устанавливали через работников ЦЕНТОС нужные контакты, получали легальные документы, а позже в помещениях ЦЕНТОС расположился отряд Боевой организации.

Было бы неверно считать всякую запрещенную немцами деятельность сознательным сопротивлением. Многие руководствовались в первую очередь низменными, узкокорыстными побуждениями. И если официальные органы, поставленные во главе гетто немецкими властями, — юденрат и еврейская полиция — противодействовали экономической блокаде гетто, то они же усердно помогали гитлеровцам искоренять всякое проявление общественной активности масс, бесстыдно обирали население, а впоследствии принимали участие в отправке людей в лагеря смерти.

Юденрат, например, преследовал попытки создать в домах комитеты взаимопомощи.

Такие комитеты, создаваемые жильцами на добровольных началах, помогали беднякам и больным, организовывали, насколько это было в их силах, дешевое общественное питание, вели просветительскую работу, боролись с произволом юденратовских чиновников.

Когда немецкая инспекция устраивала неожиданные проверки домов, в которых, как им казалось, есть случаи тифа, домовые комитеты, всегда бдительные, принимали своевременные меры:

запирали помещение, где находился больной, а иногда даже поднимали больного и усаживали за стол вместе со здоровыми членами семьи. Чаще всего, впрочем, от инспекции отделывались обыкновенной взяткой. Юденрат конфисковывал деньги особенно активных домовых комитетов, арестовывал руководителей, не останавливался даже перед разрушением жилищ.

Общественность гетто решительно осуждала деятельность юденрата, но вместе с тем старалась влиять на юденратовских чиновников, чтобы заставить их хоть что-то делать для населения. Легальные общественные организации благотворительного толка вроде ЦЕНТОС старались добиться через юденрат финансовой или иной поддержки. В подполье шли дискуссии насчет допустимости членства в юденрате. Некоторые считали, что оно поможет в какой-то степени защитить интересы народных масс, и ссылались при этом на участие социалистов в органах городского самоуправления довоенной Польши. Другие резонно возражали: люди, работающие в юденрате, не только попадают в атмосферу царящего там морального разложения, но и обязаны по долгу службы сотрудничать с гестапо и другими немецкими организациями, выдавать, например, уклоняющихся от отправки на принудительные работы. Подобные дискуссии проходили и в провинциальных гетто. В Петрокове члены юденрата создали подпольную антифашистскую организацию. В июле 1941 г. их арестовало гестапо. Лишь одному из них — Исааку Самсоновичу — удалось спастись от гибели и добраться до Варшавы.

Вести о начале советско-германской войны ободрили жителей гетто. В скорой победе советского оружия не сомневались, немецким сводкам с фронта не верили. Популярны стали русские песни, их исполняли уличные музыканты. Бурное ликование вызвало осенью 1941 г.

известие о взятии Красной Армией Ростова. По этому случаю вспомнили, что «Рош-Тов» подревнееврейски означает «доброе начало». Рассказывали анекдоты: в Польше немцы ведут войну тотальную, во Франции — моментальную, в Англии — «ратальную» (в рассрочку), в России — фатальную. Отмечая, что Гитлер начал войну с Россией в тот же день, что и Наполеон (на самом деле — на день раньше), острили: Наполеон надел на случай ранения красную рубаху, а Гитлер — коричневые кальсоны.

Активизировались нелегальные организации, выросло число подпольных газет и журналов. (Всего их издавалось в Варшавском гетто в разное время до полусотни названий.) Погибший впоследствии в Освенциме Ицхак Кацнельсон написал ряд патриотических произведений, одно из которых — пьеса «Иов» — было тут же издано организацией «Дрор», другие же опубликованы вскоре после войны. Тиражом в несколько сот экземпляров вышла антология «Страдания и героизм в истории еврейского народа», составленная уже упоминавшимся сотрудником подпольного архива и преподавателем тайного высшего учебного заведения организации «Дрор» Элиа Гутковским. Издали также сборник статей о государстве, посвященный памяти еврейского националистического деятеля Жаботинского.

На книгах — для конспирации — стоял год издания — 1938.

Коммунисты поставили на повестку дня вопрос о вооруженной борьбе. Они полагали, что Красная Армия в ближайшем будущем нанесет решительное поражение немцам, и хотели помочь ей ударом по врагу с тыла. Однако оружия своевременно достать не удалось, а поскольку фронт оставался далеко на востоке, подготовка к вооруженному выступлению прекратилась. К тому же силы коммунистов были раздроблены между целым рядом независимых общепольских организаций — «Серп и молот», «Общество друзей СССР», «Рабоче-крестьянская боевая организация», «Спартак», «Союз освободительной борьбы». В группе «Общества друзей СССР» в гетто было, например, всего пять членов. Они собирались в химико-фармацевтической лаборатории Гендлера (он там изготовлял взрывчатку для своих друзей-подпольщиков с «арийской стороны»), читали нелегальную прессу, обсуждали формы подпольной работы.

Как-то в конце января или начале февраля 1942 г. к Юзефу Гитлеру-Барскому, состоявшему в «Обществе друзей СССР» и официально занимавшему пост генерального секретаря ЦЕНТОС, вошел, спотыкаясь, человек и с улыбкой спросил хозяина, узнает ли он его. Это был старый деятель коммунистического движения в Польше Юзеф Левартовский, проникший в гетто под именем Финкельштейна. Он сообщил Гитлеру-Барскому о возникновении Польской рабочей партии — ППР и о том, что он, Левартовский, уполномочен ЦК ППР создать партийную организацию в Варшавском гетто. В гетто пробрались и другие ветераны коммунистического движения — Пинкус Картин («Анджей Шмидт»), заброшенный в Польшу вместе с Марцелием Новотко, Павлом Финдером и другими членами «Инициативной группы», Самуэль Меретик — «Циммерман», взявший на себя организацию печатания и распространения в гетто партийной прессы. Среди тех, кто осуществлял связь между ячейками ППР в гетто и на «арийской стороне», выделялся поляк Ладислав Бучиньский («Казик Денбяк»), в свое время один из руководителей молодежной организации «Спартак» и организатор первых вооруженных выступлений против оккупации в Польше. Он погиб геройской смертью в бою летом 1943 г.

10 марта 1942 г. газета «Морген Фрайхайт» («Завтра свобода»), издававшаяся организацией «Молот и серп», «Обществом друзей СССР» и «Рабоче-крестьянской боевой организацией», объявила о вступлении своих сторонников в ППР. Вступила в ППР и группа, входившая ранее в организацию Польских социалистов в гетто. К лету 1942 г. ППР насчитывала в Варшавском гетто около 500 членов. Партия издавала в гетто газеты и журналы: «Цум кампф» («К борьбе») — политический орган, «Хамер» («Молот»), посвященный вопросам теории, «Функ» («Искра») — газета для молодежи, «Эйникайт»

(«Единство») — орган борьбы за единый фронт антифашистов.

С ППР стали сближаться левые сионистские (т. е. ставящие своей целью создать в будущем самостоятельное еврейское государство в Палестине) организации социалистического толка: Поале-Сион Левица, Поале-Сион Правица, Хашомер-Хацаир, Гехалуц-Дрор, возглавляемые Мордехаем Анелевичем, Мордехаем Тененбаумом — «Тамаровым», Ицхаком Цукерманом, Цивией Любеткин, Адольфом Берманом и другими.

Левартовский быстро завоевал в их среде любовь и доверие. Все они призывали к дружбе с Советским Союзом и к помощи Красной Армии, а Хашомер-Хацаир и Поале-Сион Левица признавали марксизм основой своей идеологии и мечтали о создании в Палестине советской республики. Рассеянные в разных городах Польши ячейки Хашомер-Хацаир поддерживали связь с молодежной организацией польских харцеров (скаутов) «Серые шеренги». Связь между ячейками разных городов поддерживали разъездные инструкторы — евреи и поляки.

К середине 1942 г. в Варшавской организации Хашомер-Хацаир состояло около 800 человек. Жили шомры и халуцы (так себя называли молодые члены Хашомер-Хацаир и Дрор) в коммунах — «кибуцах», складывая заработки в общий котел.

В начале весны 1942 г. стало известно, что в провинциальных городах Польши гитлеровцы приступили к поголовному истреблению евреев. Наиболее активные участники антифашистского подполья не могли сидеть сложа руки и ждать, когда очередь дойдет до Варшавы. Они полагали, что даже если гитлеровцы ограничатся отправкой населения гетто в концлагеря, то и в этом случае, как показал опыт, три четверти вымрет от истощения и болезней. Уж лучше погибнуть в борьбе! Сторонников активных действий пытались переубедить более умеренные. Они говорили, что оккупация пошатнула моральные основы еврейского общества, что богачи и контрабандисты, чьи карманы лопаются от денег в то время, как улицы завалены трупами умерших с голоду, не будут сражаться с врагом, что еврейская полиция и агенты гестапо следят за каждым шагом жителей гетто, что наиболее авторитетные лидеры движения находятся в эмиграции, широкие же массы бедноты впали в отчаяние и апатию. К тому же нет оружия, если не считать нескольких револьверов. Можно ли с ломом, топором, ножом идти против вооруженных до зубов гитлеровцев?

Поскольку организации, ориентировавшиеся на Делегатуру и Армию Крайову, упорно призывали к терпению, сопротивлению моральному, жаждавшая действий молодежь стала искать политических руководителей в ППР. «Почему мы сблизились с коммунистами? — писал год спустя Мордехай Тененбаум — «Тамаров". — Официальные круги, связанные с польским правительством, видели главное направление своей деятельности в пропаганде, учебе и в гражданской борьбе, особенно в экономической сфере. В каждом активном проявлении беспощадной борьбы с оккупационными властями они усматривали провокацию… Время еще не пришло, нужно ждать! Но мы не могли ждать… Поэтому мы искали другого союзника и нашли его в ППР. Каждый акт диверсии и саботажа являлся помощью для Красной Армии — поэтому надо этим и заниматься, не ждать, браться за оружие".

Социал-демократичекий Бунд («Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России») — одна из старейших и наиболее организованных партий в довоенной Польше — оживил свою деятельность с мая 1940 г. Бундовская молодежная секция Цукунфт насчитывала в Варшавском гетто около 200 членов. Бундовцы создали боевые группы (выступившие в 1940 г., еще до возникновения гетто, против погромщиков-антисемитов) и успешно действующую разведывательную службу. Пользуясь помощью польских подпольщиков-социалистов, руководство Бунда наладило связь с местными организациями своей партии в Кракове, Люблине, Домбровском бассейне и в других регионах. Печатный орган Бунда на польском языке «За нашу и вашу свободу» распространялся с помощью польских социалистов в Варшаве и в десятках провинциальных городов. От сотрудничества с коммунистами бундовцы долгое время отказывались, сильны в Бунде были и антисоветские настроения. На конференции представителей рабочих партий в конце марта 1942 г., посвященной созданию единых вооруженных сил, представители Бунда Маурици Ожех и Абрам Блюм заявили, что их партия руководствуется решениями общепольских и международных организаций ППС и Второго Интернационала и не может связывать себе руки вхождением в какие-то блоки. Кроме того, Бунд не желает раскрывать перед членами других партий и организаций свои военные секреты, структуру и задачи своих вооруженных сил. Бунд не войдет в какую бы то ни было общую боевую организацию.

В единый Антифашистский блок (АБ), созданный в марте 1942 г., вошли ХашомерХацаир, Дрор и обе фракции Поале-Сион. Газету блока «Дер Руф» («Призыв») стали издавать Юзеф Левартовский от ППР, Шахно Саган от Поале-Сион Левицы и Мордехай Тененбаум от Дрор. Не ограничиваясь чисто еврейскими лозунгами, редколлегия провозгласила своей целью организацию борьбы за независимость Польши.

Еврейские антифашисты, сотрудничавшие с общепольской подпольной организацией КОП (Командование защитников Польши), организовали в 1942 г. бегство из тюрьмы «Павяк» командующего КОП Боруцкого, нескольких польских патриотов и пленных советских офицеров. Надо сказать, что антифашисты Варшавского гетто вообще старались оказывать полякам посильную помощь: собирали деньги, типографское и прочее оборудование для подполья, посылали туда опытных людей на организационную работу.

Антифашистский блок установил контакты с гетто других городов. Связистка АБ Рыся Грынгруз посещала гетто Кракова, Ченстохова и Бендзина; связь с гетто Белостока, Вильнюса, Каунаса и Шауляя поддерживали от имени блока польские харцеры Генрик Грабовский, Ядвига Дудзец, Ирена Адамович и Вальтер.

Анджей Шмидт, Анелевич, Тененбаум, Густав Алеф создали в гетто боевую организацию Антифашистского блока, насчитывавшую к маю 1942 г. более 500 человек.

Группы-пятерки боевиков обучались стрельбе, подрывному делу, санитарной службе, слушали лекции о Леккерте, Ботвине и других героях боевых акций — евреях в революционном прошлом Польши.

Большой проблемой было отсутствие оружия и недостаток людей, прошедших военную службу. Те немногие в гетто, кто получил военное образование, в свое время устроились на службу в полицию, и рассчитывать на них было нечего. Единственным преподавателем военного дела стал ветеран испанской войны Картин — «Шмидт». Его ученики возглавили боевые группы, руководили вооруженным восстанием. (Сам он не дожил до этого момента.) Во всех гетто, где появились боевые организации, в том числе и в Варшавском, шли споры о методах вооруженной борьбы. Коммунисты требовали немедленно уходить в леса, где можно наносить врагу максимальный урон при минимальных собственных потерях, устраивать диверсии и вести партизанскую войну. Сионисты полагали, что предстоящая борьба примет характер чисто еврейского изолированного восстания, поскольку помощь со стороны других народов считали нереальной. Главную задачу боевой организации они видели в защите населения гетто, как бы тяжелы здесь ни были условия боя.

Антифашистскому блоку не удалось стать массовой организацией. Население гетто, вырванное из привычных условий жизни, с большим трудом осваивало первичные, самые примитивные формы борьбы. Наиболее энергичные среди бедноты искали заработка в шопах, в мелкой торговле и промышляя контрабандой, остальные были пассивны, исчерпывали энергию в уличных скандалах, в крайнем случае находили решимость вырваться из рук еврейской полиции во время отправки на принудительные работы.

При оторванности от внешнего мира и отсутствии регулярной информации настроения масс колебались от необоснованного оптимизма до крайнего уныния. То ждали близкого конца войны и революции в Италии и Германии, где население якобы открыто возмущается расправой над евреями, то утверждали, что народы мира равнодушны к их судьбе.

Оптимистические ожидания в целом преобладали, и поскольку только чудо могло спасти евреев, они страстно ожидали чуда. Многие верующие усматривали в окружавших их ужасах верный признак приближения Страшного суда и появления мессии. Повсеместно занимались всевозможными кабалистическими выкладками. Одни говорили, что евреи избавятся от всех бед ровно через девять месяцев после начала войны, ибо их страдания являются родовыми муками перед началом новой жизни, другие обосновывали свои пророчества более сложными подсчетами и ссылались на священные книги. Второго пришествия ждали чуть ли не с субботы на субботу, каждый раз объясняя отсрочку ошибками в подсчетах.

Гетто полнилось самыми невероятными слухами. В начале 1940 г. несколько раз волнами разносилась весь о том, что Советский Союз предъявил Германии ультиматум, что сражения идут уже недалеко от Варшавы, что в войну против Гитлера вступила Италия.

Весной и летом 1940 г. утверждали, что отступление англо-французов — ловушка, весьма искусный маневр, гибельный для немцев.

16 мая 1941 г. около полудня по гетто с молниеносной быстротой разнесся слух о смерти Геринга. (Рингельблюм полагал, что все началось с сообщения о смерти какого-то пастора, то ли Герлинга, то ли Гертлича.) С каждой минутой новость обрастала все более фантастическими, причудливыми подробностями. Уже говорили, что Геринг бежал и получил смертельное ранение после партсъезда, на котором якобы выявились острые разногласия в гитлеровской верхушке. Многие «замечали», что немцы выглядят подавленными, кто-то слышал разговоры о перемирии на фронтах. Люди вздохнули свободнее, уже устраивались импровизированные банкеты, некоторые даже собрались покинуть гетто, уверенные, что теперь никто не осмелится их задержать. Горькое отрезвление, впрочем, не помешало через несколько дней возродиться надеждам — теперь в связи с полетом Гесса в Англию. Снова в гетто заговорили о разногласиях в верхах третьего рейха, об убийстве Геринга и т. п.

Много раз праздновали варшавские евреи смерть Гитлера. Поголовное убеждение, что власть фашистских безумцев не может быть длительной, порождало стремление как-то «пережить» гитлеровцев, не более. Даже среди общественного актива преобладало мнение, что прямая борьба с нацистами бесперспективна и что задача состоит в культурной работе и организации взаимопомощи до момента освобождения.

О том, как неимоверно трудно было организовать в условиях гетто активное сопротивление, убедительно писал Михаил Борвич. Он отмечал, что многие жители гетто не знали условий местности, в которую были переброшены внезапно и насильственно, что были нарушены столь важные на первых порах для всякой конспиративной деятельности контакты людей, знавших друг друга и доверявших друг другу. Крайне трудно было найти в гетто необходимые для подпольной работы свободные помещения, все было до отказа набито жильцами, чуждыми друг другу по культурному уровню и общественным интересам, не связанными ни родственными, ни профессиональными узами. «Исходным пунктом каждого плана, — пишет Борвич, — каждой концепции является определение составных факторов, диагноз ситуации и возможность предвидения. В обычных условиях такая оценка опирается на постоянную регулярную повторяемость определенных явлений. Война эту регулярность нарушила. Ход жизни, соотношение сил, взаимозависимость людей, их роль, положение, права и обязанности, ресурсы и запасы — все это непрерывно менялось. Тем не менее в нееврейском секторе и в этой постоянной неустойчивости с течением времени установилась определенная типичность, дающая хотя бы точку опоры для предвидения. Напротив, в условиях жизни гетто правил не было абсолютно никаких. Правовые предпосылки сводились к одной-единственной: евреи изъяты из сферы действия какого бы то ни было права.

Согласно этому все постоянно перевертывалось вверх ногами: то меняли распоряжения, касающиеся районов обитания, то корректировали и урезали уже существующую территорию гетто. Каждая перемена такого рода влекла за собой немедленно принудительные и внезапные переселения и перетасовки. Евреев переселяли то из деревни в город, то наоборот (так у М.Борвича. — В. А. ), размещали то семьями, то по месту и роду работы. То делали вид, что имеет силу одна справка, то другая. Контрибуцию взимали то в деньгах, то мехами, то иными вещами. Один день был не похож на другой, никак не было времени оглядеться, прийти в себя. Планы и начатая работа уже через несколько дней оказывались бесполезными ввиду полной перемены ситуации».

Гестапо присматривалось к оживлению подпольной деятельности в Варшавском гетто.

Весной-летом 1942 г. по гетто прокатилась волна арестов и убийств по заранее подготовленным нацистами спискам. В ночь на 18 апреля были убиты 52 человека, принимавших то или иное участие в выпуске нелегальной прессы, а также ряд контрабандистов, работников подпольных пекарен и даже ставших по тем или иным причинам ненужными еврейских гестаповцев. Их трупы были выброшены на улицу. В мае немецкие органы безопасности уничтожили в Варшавском гетто еще 189 человек. На крышах и в подворотнях караулили переодетые под евреев немецкие жандармы. Немало людей арестовала и выдала немцам еврейская полиция. При попытке вынести из гетто типографское оборудование в руки нацистов попали Пинкус Картин и Самуэль Меретик. (Их выдал провокатор, бывший белогвардеец Киселев, назвавшийся представителем ППР с «арийской стороны». Перед казнью арестованные сумели предостеречь товарищей, и Киселев вскоре был застрелен у себя на квартире боевиками Гвардии Людовой.) 3 июля было объявлено о расстреле еще 110 евреев, в том числе десяти полицейских (как утверждалось в плакатах, — из-за вооруженной схватки между еврейскими рабочими и польской полицией на Восточном вокзале).

Репрессии, прокатившиеся и по гетто других городов Генерал-губернаторства, вызвали замешательство в подпольных организациях, в том числе и в Антифашистском блоке. В подполье стали говорить о предательстве, о недостаточной конспирации. Антифашистский блок резко снизил активность как раз тогда, когда Варшавское гетто вступило в самый тяжелый период своей короткой истории.

БОЕВАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

–  –  –

«Почему гетто не защищалось?» — спрашивали на «арийской стороне». В антисемитски настроенных кругах популярна была ссылка на непреодолимую трусость евреев. Утверждалось, что любые попытки привлечь их в Сопротивление, помочь вооружением и т. п. бесполезны.

От имени польских ученых-антифашистов профессор Станислав Оссовский предложил Адольфу Берману, перебравшемуся после нескольких побегов с умшлагплаца на «арийскую сторону» и написавшему по свежим следам очерк уничтожения гетто, проанализировать причины пассивности евреев.

Берман указал на царившую в гетто обстановку террора, на неравенство сил, на непонимание евреями намерений оккупантов, что способствовало распространению иллюзий. Люди любой национальности, оказавшись в подобном положении, не могли бы вести себя иначе, утверждал Берман. Деятель Бунда Леон Файнер — «Березовский» отмечал в письме члену польского Национального совета в Лондоне Зигельбойму также и роль юденрата, который просто парализовал активность населения гетто. Сказывалось, конечно, и чувство оторванности от мира, отсутствие надежд на помощь извне.

Михаил Борвич, пытавшийся вскоре после войны проанализировать эту проблему на фоне исследования движения Сопротивления в целом, замечает, что отпор оккупантам, как правило, могла дать та часть населения, которая еще не попала в жернова гитлеровской машины: против отправки в Германию боролись не те, кого уже отправили туда, а те, кто находился на родине; крестьяне из «усмиряемых районов» геройски дрались в партизанских отрядах, но обычно оказывались беспомощными, если враг заставал их в окружении семьи, среди безоружного гражданского населения. Подобная крайне неблагоприятная для борьбы ситуация была для евреев нормой.

Гитлеровцы почти всегда умели нанести удар внезапно и ухитрялись внушить своим жертвам, перед тем как их уничтожить, надежду на пощаду. История уничтожения еврейских гетто в Польше полна примеров такого рода. В некоторых случаях немцы давали обреченным всевозможные справки и пропуска, будто бы гарантирующие право на жизнь, чем создавали иллюзию «привилегированности» и раскалывали население гетто. В одном из провинциальных гетто немцы, начав «акцию» и перебив около тысячи человек, отпустили остальных, заявив, что произошла ошибка. Люди разошлись по домам, вернулись и те, кто успел было скрыться. Тогда гитлеровцы возобновили «акцию» и истребили всех до последнего человека.

Это вероломство, представлявшееся его жертвам виртуозным осуществлением продуманного заранее во всех деталях адского плана, было нередко попросту проявлением жестокой борьбы за власть между гитлеровскими вельможами (и подчиненными им ведомствами), борьбы, в которой вопрос о праве распоряжаться жизнью и имуществом евреев играл не последнюю роль. Так получалось, что Франк, пользовавшийся большим доверием Гитлера, оспаривал право СС учинять облавы на евреев без предварительного согласования с администрацией Генерал-губернаторства, а Гиммлер и его любимец Глобоцник, дерзко вторгаясь в пределы компетенции Франка, истребляли и тех евреев, которых гражданские власти намеревались оставить за собой.

Трагический опыт компрометировал в глазах еврейских масс общественную деятельность. Сколько усилий потрачено было на организацию больниц и детских домов, а в результате именно их обитателей отправили в газовые камеры в первую очередь. Как будто те, кто хотел помочь больным и детям, выполнили за немцев работу по сбору в одно место «непроизводительного элемента». Людей, готовых к отчаянному сопротивлению, зачастую сдерживал страх за близких: зная бесчеловечность врага и в то же время не до конца понимая его намерение поголовно истребить евреев, они опасались дать повод для новых жестокостей. Индивидуальные акты сопротивления были малорезультативны, к тому же свидетели этих проявлений человеческого достоинства, как правило, погибали, не успев никому рассказать об увиденном. Такие акты не причиняли врагу ни физического, ни морального ущерба и лишь давали палачам повод предстать героями перед начальством, получить награду, повышение и поощрение к новым свершениям в том же роде.

Нельзя сказать, что в Варшавском гетто не предпринимались попытки организовать сопротивление «операции Рейнхард». Вскоре после ее начала, 28 июля 1942 г., активисты различных партий, как входивших в Антифашистский блок, так и других, собрались на совместную конференцию, чтобы решить, что делать. Приглашены были представители подпольного архива, владелец мебельной фабрики Александр Ландау, человек, тесно связанный с Хашомер-Хацаир и посвятивший всего себя и все свои капиталы делу Сопротивления, Ицхок Гитерман, деятель Джойнта, помогавший деньгами движению Сопротивления.

Левартовский и руководители молодежных левых организаций — Цукерман («Антек») и Тененбаум («Тамаров») от Гехалуца, Х.Каплан от Хашомер-Хацаир — напомнили, что евреи в гетто Литвы и Белоруссии уже истреблены, и призвали противодействовать немцам всеми возможными средствами. Их поддержал Гитерман. Однако большинство было за политику выжидания. Бундовец Ожех пространно говорил, что война вступила в решающую фазу и вскоре будет создан второй фронт, что призыв к общему восстанию должен прозвучать, когда силы Германии будут ослаблены. Нужно проявить выдержку и ждать, когда обстановка созреет и польский рабочий класс призовет еврейские массы к совместной решительной борьбе. Без помощи же со стороны польского рабочего движения вооруженная акция не имеет надежды на успех. Оржех говорил: не следует впадать в шовинизм; гибнут не одни евреи, на смерть увезены и тысячи поляков. Это не означает, продолжал он, безропотного подчинения воле гитлеровцев, — надо призвать массы всячески укрываться от депортации.

Киршенбаум заявил от имени партии сионистов, что злодеяния немцев в Литве и Белоруссии не могут повториться в Варшаве. Он, Киршенбаум, уверен, что здесь, в сердце Европы, немцы не решатся на такое. Не будем играть с огнем, не будем забывать о коллективной ответственности и навлекать на себя несчастье… Самооборона равнозначна гибели, вторил Киршенбауму его товарищ по партии Шипер.

Я верю, говорил он, что нам удастся сохранить основную часть гетто. Идет война, все народы несут потери. Мы тоже должны жертвовать кем-то ради спасения нации. Фридман, руководитель крайне правой организации Агуда, воззвал: «Я верю в Бога и верю в чудо. Бог не допустит уничтожения своего народа. Мы обязаны ждать, ждать чуда. Борьба с немцами бессмысленна. Немцы нас перебьют в несколько дней. Я спрашиваю вас, мои друзья, тех, кто верит западным союзникам, почему вы впадаете в отчаяние? Вы же верите в то, что союзники придут и принесут нам свободу? А вы, друзья, рассчитывающие на революцию и Советский Союз, ведь вы верите, что свободу вам принесет Красная Армия? Так доверьтесь Красной Армии. Дорогие друзья, больше выдержки и веры, и мы будем свободны!»

Демагогические речи перетрусивших вождей еврейского народа произвели убийственное впечатление: слишком велик еще был в глазах молодых людей их авторитет.

Представители молодежи ушли с конференции обескураженными.

Большинство населения Варшавского гетто в то время не могло осознать цели гитлеровцев во всем их объеме. Даже тогда, когда стало известно о газовых камерах Треблинки, преобладало мнение, что дело ограничится истреблением «нетрудовых элементов», численность которых определят в 100–150 тысяч человек, тогда как рабочих и членов их семей 200–250 тысяч. Почти ежедневно распространялся слух, что «акция» немцев идет на убыль и вот-вот закончится. Иллюзии, что «переселение» коснется только «нетрудовых элементов», а остальным ничто не угрожает, были вредны именно потому, что как раз на рабочих в первую очередь и рассчитывали лидеры партий Антифашистского блока в организации сопротивления. Между тем, как мы видели, многие считали, что надо беречь силы для предстоящей в будущем решительной схватки с оккупантами и не следует сейчас бросать наиболее боеспособную часть населения гетто — молодежь и трудоспособных мужчин — на гибель в бессмысленном и безнадежном восстании. На листовки Антифашистского блока, призывавшие к борьбе, нередко смотрели как на немецкую провокацию. Рабочие шопов обычно срывали расклеенные воззвания.

По сути дела, на позиции несопротивления стояли и правые сионисты. Они полагали, что ради спасения еврейского народа надо отказаться от общей антифашистской борьбы, что можно пожертвовать частью еврейского населения (даже очень значительной), лишь бы другая часть (как бы мала она ни была) сохранила шанс пережить войну. С этих позиций легко было оправдать деятельность юденратов, составлявших для гитлеровцев списки своих соплеменников на предмет их уничтожения. Таким образом, правые сионисты не только в какой-то степени оправдывали всевозможных негодяев из среды самих же евреев, но, противопоставляя евреев другим народам, усугубляли их изоляцию. Когда надежды уцелеть развеялись, тем, кто еще мог преодолеть страх и тупую покорность, стали напоминать о традициях ортодоксального иудейства, согласно которым «смерть за веру» — это в конечном счете победа над грубой силой врага. По сути дела, эти традиции служили самооправданием для людей слабых духом, пассивных, не способных на энергичные действия.

Молодежный актив решил выступить самостоятельно. Хотели поджечь шопы, перебить часовых и патруль СС, проломить в нескольких местах стену гетто и бежать на «арийскую сторону». Однако осуществить эти планы было невозможно, и в первую очередь из-за нехватки оружия — на 18 августа боевые группы Варшавского гетто имели только один не очень исправный револьвер. Генрик Котлицкий принес его с «арийской стороны» и через Гитлер-Барского передал командиру Гвардии Людовой в Варшавском гетто Густаву Алефу.

Партия оружия — девять револьверов и пять гранат, собранная для Варшавского гетто поляками — членами ППР, попала в руки гестапо. К тому же боевые группы, принадлежавшие к разным политическим направлениям, пока еще действовали независимо друг от друга и, поддерживая дружеские контакты, не имели общего руководства. Так что на первых порах все ограничилось поджогом нескольких шопов и расклейкой на стенах полицейских комиссариатов плакатов «Смерть еврейским полицейским, которые помогли немцам перебить 200 000 собратьев!»

В первой половине августа коммунисты (Левартовский) и левые сионисты, встретившись на конференции на фабрике Ландау, договорились приступить к вербовке в партизанские отряды людей с «арийской внешностью», без акцента говорящих по-польски.

Нескольким таким группам молодежи действительно удалось выбраться из гетто и уйти к партизанам. Однако из-за недостаточной подготовленности и слабой связи с польскими партизанскими отрядами и местным населением еврейские партизанские группы погибали одна за другой сразу же по выходе из гетто. Как правило, даже не желавшие иметь дело с немцами крестьяне очень неохотно помогали евреям. Реквизиции же, к которым неизбежно приходилось прибегать еврейским партизанам, а также акты возмездия за доносы (поджог стогов, сараев и т. д.) вызвали страшное озлобление крестьян. «Еврейское партизанское движение не имело возможности развиваться, — пишет одна из активных участниц польского движения Сопротивления Гелена Балицка-Козловска. — Отряды, которым крестьянин неохотно дает хлеб, которые не находят помощи ни у деревенского ребенка, ни у рабочего в лесу, не могут просуществовать долго. Почти все боевики погибли, перебитые немцами или элементами из НСЗ» (Народове Силы Збройне — ультраправая организация).

Историк Моше Каганович подчеркивает, что евреям — испокон веков обитателям городов — трудно было обосноваться и выжить в суровых условиях леса, особенно зимой. Немцы и их сообщники из местного населения чувствовали себя в лесах намного лучше. Единственным выходом для еврейских партизан было влиться в польские партизанские отряды. Но к тому времени, когда на польских землях развернулось широкое партизанское движение, почти все вырвавшиеся из гетто евреи уже были перебиты.

Однако позже уцелевшие евреи находили себе место в отрядах Гвардии Людовой и Армии Людовой, а некоторые из них, как, например, командир первой группы ГЛ в Варшавском гетто Густав Алеф — «Болковяк», стали крупными партизанскими командирами.

В Варшавском гетто тем временем боевые группы, создаваемые разными политическими организациями, стали сотрудничать — делиться опытом, планами и скудным вооружением. Молодежные организации Хашомер-Хацаир, Дрор, Гордония и Акиба создали объединенную боевую организацию, которая, в свою очередь, поддерживала связь с Гвардией Людовой. ГЛ одолжила боевикам Акибы свой единственный пистолет, и 20 августа Израиль Канал ранил из этого пистолета начальника еврейской полиции Юзефа Шериньского. Немцы не реагировали на покушение (посчитав, что это проявление борьбы между евреями), а подавляющая масса населения находилась в оцепенении и сначала было поверила слухам, распускавшимся юденратом и полицией, будто выстрел в Шериньского был произведен переодетым поляком.

Постепенно настроения в гетто стали меняться. Учащались случаи стихийного отпора, появлявшиеся листовки уже не считали немецкой провокацией. Евреи начали запираться от нацистских палачей в домах, баррикадировали входы, хотя это неизменно заканчивалось поголовным истреблением бунтарей. Передавали, что один еврей схватил немца за горло, другой вырвал у фашиста карабин. Группа обитателей гетто напала на еврейскую полицию.

Бывший директор театра Северин Майде ударил пришедшего за ним немца по голове пепельницей (и был, конечно, тут же застрелен). Сопротивлялись и на умшлагплаце, прямо у готовых к погрузке вагонов. Гитлеровцам все чаще приходилось пускать в ход оружие.

Польский инженер Круликовский, работавший на восстановлении моста через Буг, по которому ежедневно шли на Треблинку эшелоны с евреями, рассказывает, что люди постоянно выскакивали из вагонов, конвой открывал стрельбу, и немцы, охранявшие мост, уходили в сторону, чтобы не попасть под шальную пулю.

Многим евреям, воспользовавшись растерянностью охраны, удалось бежать с умшлагплаца во время налетов на Варшаву советской авиации. Воздушные налеты вообще заметно подняли дух варшавских евреев.

Есть сведения, что около половины из 10 000 человек, убитых во время «переселения»

летом 1942 г., оказывали сопротивление при аресте. Однако неповиновение решительно и безжалостно пресекалось гитлеровцами и на общий ход «акции» не повлияло.

Когда «переселенческая акция» была приостановлена и люди уже не были парализованы страхом, гетто охватило чувство сожаления и стыда за то, что евреи безропотно позволили себя истреблять. Тут и там восклицали: «Если бы мы знали!», с энтузиазмом рассказывали об актах индивидуального сопротивления, возмущались юденратом, который не протестовал, не призвал население к борьбе или даже к коллективному самоубийству, а услужливо выполнял чудовищные распоряжения оккупантов. Все больше говорили о сопротивлении в гетто других городов Польши, о еврейских партизанах, о боевых акциях Армии Крайовой и Гвардии Людовой, в которых евреи принимали участие. За подготовку вооруженного сопротивления теперь ратовали все без исключения общественные деятели гетто.

Когда стали анализировать потери, понесенные Варшавским гетто, оказалось, что политический и общественный актив пострадал значительно меньше, чем неорганизованная часть населения. Такие качества, как сплоченность, взаимовыручка, бдительность, умение ориентироваться в ситуации, быстрота и решительность действий, помогали активисту избежать опасности, в то время как рядовой обыватель пассивно ожидал своей участи или панически мчался навстречу гибели. Так, целая группа «шомров» — членов ХашомерХацаир — сумела выскочить по дороге в Треблинку из вагона и вернуться в гетто. Немного позже эти смельчаки отличились в вооруженной борьбе против фашистов.

29 октября боевики Ружаньский, Гровер и Эмилия Ландау (дочь погибшего к тому времени фабриканта Ландау) убили Якуба Лейкина, замещавшего Шериньского на посту начальника еврейской полиции. На стенах домов появились листовки о том, что Лейкин был казнен за сотрудничество с оккупантами во исполнение приговора, вынесенного членам юденрата, еврейской полиции, веркшютца и руководителям шопов. Акты возмездия, говорилось далее, будут продолжаться. Через месяц боевики Шульман, Браудо и Кранштейн застрелили руководителя экономического отдела юденрата Израиля Фюрста, доверенного человека СС и гестапо.

В течение октября-ноября партии, вошедшие весной в Антифашистский блок, создали общий орган — Еврейский национальный комитет — ЖКН («Жидовски Комитет Народовы»). Поначалу представители молодежных организаций Мордехай Анелевич, Ицхак Цукерман и Арье Вильнер не соглашались с созданием наряду с военным командованием еще и политического руководства, так как боялись, что «политики» снова, как и во время «большой акции», свяжут боевую организацию по рукам и ногам. Однако Герш Берлиньский и Поля Эльстер, представлявшие Поале-Сион Левицу, настояли на создании органа политического руководства.

Удалось — не без содействия Главного командования Армии Крайовой — преодолеть тактические разногласия с Бундом и сформировать из представителей Бунда и ЖКН Еврейскую координационную комиссию — ЖКК. Боевые группы партий, поддерживавших ЖКК, слились в единую Еврейскую боевую организацию — ЖОБ («Жидовска Организация Бойова»). Вошла в ЖОБ и Гордония — молодежная организация сионистской Партии труда (Хитахдут), не принадлежавшей к ЖКН.



Pages:   || 2 | 3 |
Похожие работы:

«О. А. Кашинская ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК И ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА: ДИАЛЕКТИКА ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ Вне зависимости от того, что изучает историк: "преданья старины глубокой"1 или окружающую его действительность, чтобы работать, ему необходимо обладать инфор...»

«2 ОГЛАВЛЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ ГЛАВА 1. ИЗУЧЕННОСТЬ АРКТИЧЕСКИХ ПОБЕРЕЖИЙ С РАЗВИТЫМИ НА НИХ БЕРЕГОВЫМИ ПРОЦЕССАМИ 1.1. История изучения криолитозоны Арктических побережий 1.2. Основные береговые геокриологические процессы, их роль в разрушении арктических побережий 1.3. Основные...»

«ИНВЕСТИЦИИ В АКЦИИ ТРЕТЬЕГО ЭШЕЛОНА ВАРИАНТ РУССКОЙ РУЛЕТКИ Если нет можно потерять вложенное. Избавиться же от таких акций иногда бывает просто невозможно. Деньги выяснили, как минимизировать риски таких инвестиций и стоит ли вообще вкладывать деньги в акции не раскрученных компаний...»

«ЦЕНТР ИЗУЧЕНИЯ ТВОРЧЕСТВА В.С. ВЫСОЦКОГО при Государственном образовательном учреждении высшего профессионального образования "ВОРОНЕЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" Виктория Чичерина ТЕАТР НА ТАГАНКЕ, 1990-е. Лю...»

«Кирилло-Белозерский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник М узей фресок Д ионисия Ферапонтовский сборник t МОСКВА "ИНДРИК" 2006 М. Н. ШАРОМАЗОВ ИКОНЫ ЦЕРКВИ ПРЕОБРАЖЕНИЯ КИРИЛЛО-БЕЛОЗЕРСКОГО МОНАСТЫРЯ На территории Кирилло-Белозерского м...»

«Скачкова Любовь Владиславовна ЯЗЫКОВОЙ И КУЛЬТУРНЫЙ ОБЗОР ФРАНЦУЗСКИХ И АНГЛИЙСКИХ ФРАЗЕОЛОГИЗМОВФЛОРОНИМОВ С КОМПОНЕНТОМ ШИП/КОЛЮЧКА В статье делается обзор языковой и культурной составляющих английских...»

«81 Сак К. В. Дневники великого князя Константина Константиновича * К. В. Сак Дневники великого князя Константина Константиновича как памятник духовной культуры России второй половины XIX – начала XX в. В настоящее время Дом Романовых и его представители вы...»

«Эта история случилась давно, ещё в советские времена, когда в противовес НАТО существовал Варшавский договор. В составе туристической группы я оказался в Польше, в городе Краков. Седовласый поляк-гид...»

«Приложение к основной образовательной программе основного общего образования муниципального бюджетного общеобразовательного учреждения "Средняя общеобразовательная школа №5", принятой на заседании педаго...»

«Аркавий Гузель Сагитовна СОЦИАЛЬНО-НРАВСТВЕННОЕ ВОСПИТАНИЕ СТУДЕНТОВ ССУЗ СРЕДСТВАМИ ТЕАТРАЛЬНОГО ИСКУССТВА Специальность 13.00.01 общая педагогика, история педагогики и образования Автореферат диссертации на соискан...»

«К ольчуга, панцирь, юшман, колоптаръ, байдана, бахтерец, шлем, ерихонка — размышляя над тем, можно ли доспехи ратника времён Владимира Мономаха или Дмитрия Донского отнести к разряду одежды, я встретил замечание историка С. М. Соловьёва: с...»

«ШАХБИЕВА Хулимат Хамидовна ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ ГУМАНИЗАЦИИ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ОБРАЗОВАНИЯ ШКОЛЬНИКОВ СРЕДСТВАМИ НАЦИОНАЛЬНО-РЕГИОНАЛЬНЫХ ТРАДИЦИЙ 13.00.01 – Общая педагогика, история педагогики и образования АВ...»

«“Азия и Африка”.-2014.-№ 7.-С.60-63. ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ТАНЗАНИИ: ОТ СОЮЗА К ФЕДЕРАЦИИ? Х. М. ТУРЬИНСКАЯ Кандидат исторических наук Институт Африки РАН, Институт этнологии и антропологии РАН Ключевые...»

«ISSN 2075-1486. Філологічні науки. Збірник наукових праць. Полтава, 2011. № 8 УДК 821.161.1-1.09 АНАСТАСИЯ ЧЕБОТАРЁВА (Полтава) ОСОБЕННОСТИ ИСТОРИЗМА В ЦИКЛЕ ОСИПА МАНДЕЛЬШТАМА "МОСКОВСКИЕ СТИХИ" Ключові слова...»

«Кир Булычев Меч генерала Бандулы "Эксмо" Булычев К. Меч генерала Бандулы / К. Булычев — "Эксмо", 2006 Фантастическая повесть.В удивительную, почти фантастическую страну попадает обычный школьник. Встрети...»

«“Культурная жизнь Юга России” № 3 (62), 2016 Подобный лингвистический анализ не только позволяет раскрыть суть фольклорных произведений, но и дает многое для понимания менталитета народа, его творчества, его отношение к собственному прошлому и настоящему. Литература 1. Савв Р. Битва на Неджиде // Проблемы...»

«Л.Р. КЫЗЛАСОВ ХАКАССКОЕ KhHKHOE И З Д А Т Е Л Ь С Т В О А Б А К А Н 1994 ББК 48.2.5. К98 О б л о ж к а художника Г.Н. С ага лако ва Л.Р. Кызласов К98 Сампир. Историческая поэма. — Абакан: Хакасское кн. изд-во, 1994....»

«ИЗ ИСТОРИИ РАЗРАБОТКИ ПЕРВЫХ ПРОЕКТОВ УЧРЕЖДЕНИЯ ВЫСШЕЙ ШКОЛЫ НА УРАЛЕ А/. ГЛАВАЦКИП Мысль о создании высшей школы на Урале зародилась впервые в X V III веке. Она дебатировалась довольно оживленно в период бур...»

«ЗДОРОВЬЕ, W E LL N E SS и БЕРЕМЕННОСТЬ Удивительная история Здоровье, Wellness и Беременность Удивительная История! Предлагаем Вам удивительную историю употребления Wellness и полученных результатов. Это история Ирины Басюк из г. Барнаула. Перепечатываем ее с разрешения самой Ирины. И...»

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Академия гражданской защиты Министерства Российской Федерации по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий" Кафедра философии, истории...»

«Звездный час "Великая Отечественная война в именах, событиях, понятиях и датах"Задачи: продолжить работу по патриотическому воспитанию учащихся на примерах героического прошлого нашего народа и побед в Великой Отеч...»

«Власичева Виктория Валерьевна ОСОБЕННОСТИ СЕМАНТИКИ И ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ТЮРКИЗМОВ В РУССКОМ И АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКАХ XX – НАЧАЛА XXI ВЕКОВ Специальность 10.02.20 – сравнительно-историческое, типологическое и сопоставительное языкознание АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Казань...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.