WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

«Русский народ, вместе со всем культурным миром, ныне по минает великого поэта. Но никакое мировое почитание не может выявить того, чем Пушкин является ...»

С. Н. БУЛГАКОВ

Жребий2П4ш6ина

Русский народ, вместе со всем культурным миром, ныне по

минает великого поэта. Но никакое мировое почитание не может

выявить того, чем Пушкин является для нас, русских. В нем

самооткровение русского народа и русского гения. Он есть в нас

мы сами, себе открывающиеся. В нем говорит нам русская душа,

русская природа, русская история, русское творчество, сама

наша русская стихия. Он есть наша любовь и наша радость. Он

проникает в душу, срастаясь с ней, как молитва ребенка, как ласка матери; как золотое детство, пламенная юность, мудрость зрелости. Мы дышим Пушкиным, мы носим его в себе, он жи вет в нас больше, чем сами мы это знаем, подобно тому как жи вет в нас наша родина. Пушкин и есть для нас в каком то смыс ле родина, с ее неисследимой глубиной и неразгаданной тайной, и не только поэзия Пушкина, но и сам поэт. Пушкин — чудесное явление России, ее как бы апофеоз, и так именно переживается ныне этот юбилей, как праздник России. И этот праздник дол жен пробуждать в нас искренность в почитании Пушкина, вы являть подлинную к нему любовь. Но такая любовь не может ограничиться лишь одним его славословием или услаждением пленительной сладостью его поэзии. Она должна явиться и серь езным, ответственным делом, подвигом правды в стремлении понять Пушкина в его творчестве, как и в нем самом. О том, кому дано сотворить великое, надлежит знать то, что еще важнее, не жели его творение. Это есть его жизнь, не только как фактичес кая биография или литературная история творчества, но как подвиг его души, ее высшая правда и ценность.



Пушкин не толь ко есть великий писатель, нет, он имеет и свою религиозную судь бу, как Гоголь, или Толстой, или Достоевский, и, может быть, даже более значительную и, во всяком случае, более таинствен ную. Поэт явил нам в своем творчестве не только произведения поэзии, но и самого себя, откровение о жизни своего духа в ее нетленной подлинности. Ныне изучается каждая строка его писа ний, всякая подробность его биографии. Благодарным потомст вом воздвигнут достойный памятник поэту этой наукой о Пушки не. Но позволительно во внешних событиях искать и внутренних свершений, во временном прозревать судьбы вечного духа, пости гать их не только в земной жизни, но и за пределами ее, в смер ти, в вечности. Очевидно, такое задание превышает всякую час тную задачу «пушкинизма». Оно и непосильно в полной мере для кого бы то ни было. И однако, оно влечет к себе с неотразимой силой, как к некоему хотя и тяжелому, но священному долгу, ответственности перед поэтом, нашей любви к нему. Итак, да будет венком к его нерукотворному памятнику и эта немощная попытка уразумения его духовного пути, в котором таится его судьба, последний и высший смысл его жизни.

Столетие смерти Пушкина... Тогда, сто лет назад, эта смерть ударила по сердцам как народное горе, непоправимая беда, страшная утрата. Она переживалась как ужасная катастрофа, слепой рок, злая бессмыслица, отнявшая у русского народа его высшее достояние. Это чувство живо и теперь. И ныне, через сто лет, смерть Пушкина остается в русской душе незаживающей раной. Как и тогда, мы стоим перед ней в растерянной безответ ственности и мучительном недоумении. И мы снова должны до дна испить эту чашу горькой полыни, сызнова пережить эту смерть во всей ее страшной, вопиющей бессмыслице: как будто свалившийся с крыши камень поразил насмерть нашего вели чайшего поэта и отнял его от нас в цвете творческих сил, на вер шине мудрости. Даже хотя бы он погиб от вражеского удара, мы еще имели бы, на ком сосредоточить свой гнев. Но нет, Жизнь его не враг отъял, Он своею жертвой пал, Жертвой гибельного гнева 1.





Пушкину суждено было пасть на дуэли под пулей Дантеса, пустого светского льва, юного кавалергарда, который к тому же выступил на дуэли вместо своего названого отца, по вызову са мого Пушкина. Противник после выстрела в Пушкина ждал и принял его ответный выстрел и если не был им убит, то во вся ком случае не по отсутствию желания к тому самого Пушкина.

Презренье и гнев всех любящих поэта — во все времена и доны не — обычно сосредоточиваются на этом чужестранце, на долю которого выпала такая печальная судьба. Но если заслуживает всякого порицания его волокитство за женой Пушкина, впрочем столь же обычное в большом свете, как и в жизни его самого, то самая смерть Пушкина не может быть вменена Дантесу как дело злой его воли. Пушкин сам поставил к барьеру не только друго го человека, но и самого себя вместе со своею Музой и, в извест ном смысле, вместе со своею женою и детьми *, со своими друзь ями, с своей Россией, со всеми нами. Естественно, что в течение целого века — и в наши дни даже больше, чем когда либо, — внимание русской мысли сосредоточивается около этой раны русского сердца, нанесенной ему у проклятого барьера. Как это могло случиться? Кто виноват? В чем причина страшного собы тия? Ответ обычно дается таким образом, что вина и причина дуэли ищется вовне и в других, всюду, только минуя самого Пушкина.

Так повелось начиная с Лермонтова, который, впро чем, все таки не мог не воскликнуть:

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной Вступил он в этот свет завистливый и душный?

Винили и винят «свет», жену поэта, двор. Теперь охотнее все го винят еще императора Николая I, будто бы находившегося в интимной близости с женой Пушкина (лишенная всякой убеди тельности новейшая выдумка) 3. Иные из этих обвинений, конеч но, по своему бесспорны. Разумеется, светская среда, в которой вращался Пушкин (однако если не считать немалого числа пре данных ему и достойных его друзей), не соответствовала его ду ховной личности. Ему суждено было одиночество гения, неиз бежный удел подлинного величия. Справедливо и то, что он страдал одинаково как от преследований, так и от покровитель ства власти, и от своего камер юнкерского мундира, и от двой ной цензуры, над ним тяготевшей. Справедливо, конечно, и то, что жена Пушкина со своими светскими вкусами не была на высоте положения, впрочем, может быть, и вообще недосягае мой в данном случае. В совокупности всех обстоятельств, жизнь Пушкина, особенно последние годы, была тяжела и мучитель на. Однако из этого все таки не вытекает того заключения, кото * Пушкин по дороге к месту дуэли встретил свою жену, от которой отвернулся (жена его тоже не узнала) 2. В материалах нет никакого упоминания о его прощании с детьми перед дуэлью, да оно, конеч но, и не могло иметь места. Семья, которую он нежно любил, как бы выпала из его сознания в этот роковой час.

рое обычно подразумевается или прямо высказывается, как оче видное, именно, что эти внешние силы как будто подавили лич ность самого Пушкина и что именно они — и только они, — при вели его к роковой дуэли. Вообще осмыслить бессмыслицу ищут, лишь находя в злой воле других причину смерти Пушкина. Стре мясь сделать его самого безответной жертвой, не замечают, что тем самым хулят Пушкина, упраздняют его личность, умаляют его огромную духовную силу. Такое истолкование является ли цеприятным в отношении к Пушкину, который, конечно, при нижается этим пристрастием и вовсе не нуждается в такой защи те. Он достоин того, чтобы самому ответствовать перед Богом и людьми за свои дела. Конечно, и Пушкин есть только человек, и, как таковой, подлежит влияниям, как и ограниченности сво ей среды, сословия или класса, и для определения этих влияний, понятно, уместны всякие социологические реактивы, к которым теперь так охотно прибегают. Но ими хотят до конца разъяснить жизнь Пушкина, а в частности и его дуэль, — и тем устранить самую личность Пушкина в неповторимой тайне ее самотворче ства. В этом социологизме упраздняется и самая проблема всего «пушкинизма». И в ответ на такие посягательства надо сказать:

руки прочь! Пушкин достоин того, чтобы за ним признана была и личная ответственность за свою судьбу, которая здесь возлага ется всецело на немощные плечи этих «лукавых, малодушных, шальных, балованных детей, злодеев и тупых и скучных» 4. Вер шина не уничтожается предгориями. Наша задача понять лич ность Пушкина в его собственном пути и в его личной судьбе. Его жизнь хотя и протекала в определенной среде и ею исторически окрашивалась и извне направлялась, однако ею не определялась в своем собственном существе.

Ключом к пониманию всей жизни Пушкина является для нас именно его смерть, важнейшее событие и самооткровение в жиз ни всякого человека, а в особенности в этой трагической кончи не. Но разве соединимы эти слова: «Пушкин и трагедия»? Разве не прославлен он именно как носитель аполлинического начала светлой гармонии, радостного служения красоте? Однако где же гармония в этом дионисическом буйстве с раздражением самого себя? Откуда этот страшный конец? Аполлон на смертном ложе после смертельного поединка! Для того, чтобы постигнуть эту трагедию, мы должны обратиться к творческой жизни Пушки на и установить некоторые ее основные черты. Однако они су щественно связаны с тем, что составляет его природный харак тер, homo naturalis, и на нем прежде всего надо сосредоточить внимание.

Природный облик Пушкина отмечен не только исключитель ной одаренностью, но и таковым же личным благородством, ду ховным аристократизмом. Он родился баловнем судьбы, ибо уже по рождению принадлежал к высшему культурному слою ста ринного русского дворянства, что он сам в себе знал и так высо ко ценил. Конечно, он наследовал и всю распущенность русско го барства, которая еще усиливалась его личным «африканским»

темпераментом. При желании в нем легко и естественно разли чается психология «класса» или сословия, как и обращенность к французской культуре, с ее утонченностью, но и с ее отравой.

Величайший русский поэт говорил и мыслил по французски столь же легко, как и по русски, хотя творил он только на род ном языке. Даром и без труда дана была ему эта приобщенность к Европе, как и лучшая по тому времени школа, столь трогатель но любимый им лицей. Сразу же после школы он вступил на стезю жизни большого света с ее пустотой и распущенностью, и спасла его от духовной гибели или онегинского разложения его светлая муза. Пушкину от природы, быть может, как печать его гения, дано было исключительное личное благородство. Преж де всего и больше всего оно выражается в его способности к вер ной и бескорыстной дружбе: он был окружен друзьями в юности и до смерти, причем и сам он сохранил верность дружбе через всю жизнь. «Пушкинисты» очень интересуются «донжуанским»

списком Пушкина 5, но не менее, если не более интересно оста новиться и над его дружеским списком, в который вошли все его великие или значительные современники. Эта способность к дружбе стоит в связи с другой его — и надо сказать — еще более редкой чертой: он был исполнен благоволения и сочувственной радости не только лично к друзьям, но и к их творчеству. Ему была чужда мертвящая зависть, темную и иррациональную при роду которой он так глубоко прозрел в «Моцарте и Сальери» 6.

Подобен самому Пушкину его Моцарт, соединение гения и «гу ляки праздного»:

За твое здоровье, друг, за искренний союз, Связующий Моцарта и Сальери, Двух сыновей гармонии!

Это голос самого Пушкина. Отношение Пушкина к современ ным писателям озарено сиянием этого благоволения: кого толь ко из своих современников он не благословил к творчеству, не возлюбил, не оценил! Он был поистине братом для сверстников и признательным сыном для старших. Нельзя достаточно налюбо ваться на эту его черту. Даже его многочисленные эпиграммы, вызванные минутным раздражением, порывом гнева, большей частью благородного, или даже недоразумением, свободны от низких чувств. Есть еще и другая черта — природная, но и со знательно им культивированная, которая имеет исключительную важность для его облика: Пушкин не знал страха. Напротив, его личная отвага и связанное с этим самообладание давали ему не ведомую для многих свободу и спокойствие. Достаточно вспом нить его в арзерумском походе (по воспоминаниям и его собствен ным запискам), или это утро последней дуэли, когда он за час до оставления дома пишет деловое письмо Ишимовой и зачитыва ется ее книгой с таким самообладанием, как будто то был самый обыкновенный день в его жизни 7. «Есть наслаждение в бою, и бездны мрачной на краю». «Перед собой кто смерти не видал, тот полного веселья не вкушал». «Ты, жажда гибели, свободный дар героя»! 8 Эта черта зримо и незримо пронизывает всю его жизнь, придает ей особую тональность свободы и благородства.

Нельзя, однако, не видеть, сколь часто эта его безумная отвага овладева ла им, а не он владел ею: отсюда не только бесстрашное, но и легкомысленное, безответственное отношение к жизни, бретер ство, свойственное юности Пушкина в его дуэльных вызовах по пустякам, как и последнее исступление: «чем кровавее, тем луч ше» (сказанное им между разговором Соллогубу о предстоящей дуэли) 9. Страх не связывал Пушкина ни в его искании смерти, ни в стихийных порывах его страстей. И это свойство освобож дало в нем необузданную стихийность, которая вообще характер на для его природы. Движение страстей овладевало им безудер жно и безоглядно. Предохранительные клапаны отсутствовали, задерживающие центры не работали. Когда Пушкин становил ся игралищем страстей, он делался страшен (рассказ Жуковского в разговоре с Соллогубом о Геккерне: «губы его дрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения» 10).

Пушкин был стихийный человек, в котором сила жизни была неразрывно связана с буйством страстей, причем природные свойства не умерялись в нем ни рефлексией, ни аскетической са модисциплиной: он мог быть — и бывал — велик и высок в этой стихийности, но и способен был к глубокому падению. С этим связана и пушкинская эротика, которая находит для себя печаль ное выражение в его юношеской поэзии — отчасти под влияни ем французской литературы. Пушкину пришлось горячо и ис кренне каяться в этом, — с истинным величием и беспощадной правдивостью, ему свойственными. Печальное проявление той же стихийности в Пушкине мы наблюдаем — притом на протяжении всей его жизни — также в страсти к картам, которая странным образом соединяется в нем с полной трезвостью и даже некото рой практичностью в денежных делах.

Эта африканская стихийность в Пушкине соединялась с пле нительной непосредственностью, очаровательной детскостью поэта. Нельзя было не любоваться на этого веселого хохотуна, кипучего собеседника, шаловливого повесу. Он может с одина ковым самозабвением петь на базаре со слепцами 11, странство вать с цыганами 12, по детски хлопать себе самому в ладоши за своего «Бориса» *13, скакать под пулями впереди войск на Кав каз 15, как и — увы! — отдаваться буйству Вакха и Киприды 16.

Детскость есть дар небес, но и трудный, иногда даже опасный дар, лишь тонкая черта отделяет его от ребячливости или, как мы бы сказали теперь, от инфантилизма и безответственности.

В жизни Пушкина мы наблюдаем непрерывно двоящийся харак тер этого дара. Без него не было бы служителя муз, беспечного Моцарта, но и не было бы той безудержности перед соблазнами жизни, внутренними и внешними, которые мы с такой горечью в нем также видим... Ибо все двоится в природе падшей, даже и райские дары, после потерянного рая.

Все эти природные свойства образуют ту душевную атмосфе ру, в которой живет и развивается гений. Кто может поведать о тайне гения, кроме только его самого? Кому под силу вчувство вание в жизнь гения, который имеет свое особое видение вещей — ясновидение? Гений созерцается нами как некое чудо, творческое откровение, которое содержит в себе нечто новое, оригинальное и потому недоступное рациональной рефлексии. Вероятно, состо яние творчества гения есть чувство райского блаженства челове ка, для которого не стоит препоны между ним и миром, с него * Мне рассказывал Л. Н. Толстой (в одну из немногих наших встреч 14) со слов какой то современницы Пушкина, как он хвалился своей Татьяной, что она хорошо отделала Онегина. В этом рассказе одного великого мастера о другом обнаруживается вся непосредственность творческого гения.

совлекаются «кожаные ризы», и он сознает себя в своей боже ственной первозданности, как дитя Божие.

«Но лишь божественный глагол до слуха чуткого коснется», в ответ на него, как орел, пробуждается душа поэта. Однако даже и наряду с поэтическим гением нельзя не удивляться в Пушки не какой то нарочитой зрячести ума: куда он смотрит, он видит, схватывает, являет. Это одинаково относится к глубинам народ ной души, к русской истории, к человеческому духу и его тай никам, к современности и современникам. Замечательно, что в этом труде гения безответственность отсутствует: «Служенье муз не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво» 17. Гений есть и труд, способный доводить вещь до завершенности, кон чать... Пушкин способен сказать: «Миг вожделенный настал, окончен мой труд многолетний» 18. И понять подлинное значение этих слов можно, взглянув на его рукописи.

О том, как работал Пушкин, говорят, впрочем, не только его рукописи, но и вся его, так сказать, методика исследования, поэтического и исторического. Как писатель, Пушкин абсолютно ответственен. Он выпускает из своей мастерской лишь совершен ные изваяния (конечно, кроме того словесного праха, который, к сожалению, бывал у него уносим порывом ветра, увлечением «и временным, и смутным»). Если самого Пушкина мудрость его светлого ума не всегда могла охранить от гибельных страстей, то для других он является советником, ценителем, руководите лем (как, например, для Гоголя). К сожалению, на него самого легло тяжелое влияние эпохи французского просветительства XVIII века, его эпикуреизма, вольтерианства, вместе с религиоз ным неверием.

Но это было преодолено * Пушкиным естественно, * В очерке «Александр Радищев» (1836 г.) мы читаем о Гельвеции:

«Они жадно изучили начала его пошлой и бесплодной метафизики...

Теперь было бы для нас непонятно, каким образом холодный и су хой Гельвеций мог сделаться любимцем молодых людей». По пово ду сочинения Радищева «О человеке и его смертности и бессмертии»

Пушкин говорит: «Умствования оного пошлы и не оживлены слогом.

Радищев хотя и вооружается против материализма, но в нем еще виден ученик Гельвеция. Он охотнее излагает, нежели опровергает доводы чистого афеизма». (В этом же очерке, между прочим, Пуш кин называет мысль «священным даром Божиим».) В «Мыслях на дороге» «Путешествие из Москвы в Петербург» говорится о бла готворном влиянии немецкой философии на московскую молодежь тем, что «она спасла молодежь от холодного скептицизма француз ской философии». В юношеском стихотворении «Безверие» (1817 г.).

Пушкин на основании опыта изображает его растлевающее влияние на умы, — когда «ум ищет Божества, а сердце не находит». К своему с духовным его ростом, при наступлении зрелости: «Так краски чуждые с годами спадают ветхой чешуей» 19. Здесь следует осо бенно отметить то, что можно определить как почвенность Пуш кина, или, на теперешнем нашем языке, его «русскость». Пуш кин отдал полную дань юношеской революционности, разлитой в тогдашнем обществе, в эту эпоху движения декабристов, но он рано преодолел их интеллигентскую утопичность и барскую бес почвенность. Пушкин никогда не изменял заветам свободы, не терял того свободолюбия, которое было неотъемлемо присуще его благородству и искреннему его народолюбию (от юношеского «В деревне»: «Увижу ли, друзья, народ освобожденный» — и до последнего: «Что в наш жестокий век восславил я свободу»).

Однако Пушкин совершенно освободился от налета нигилизма, разрыва с родной историей, который составлял и составляет са мую слабую сторону нашего революционного движения. Для нас не важно сейчас определять, в какой мере Пушкин переходил меру в своем консерватизме, может быть и под влиянием Жуков ского. Все это — частности, но определяющим началом в мыш лении Пушкина в пору его зрелости было духовное возвращение на родину, конкретный историзм в мышлении, почвенность. В этом же контексте он понимал и значение православия в истори ческих судьбах русского народа. Последнее, естественно, пришло вместе с преодолением безбожия и связанной с этим переоценкой ценностей. Действительно, мог ли Пушкин, с его проникающим в глубину вещей взором, остаться при скудной и слепой доктри не безбожия и не постигнуть всего величия и силы христиан ства? * Только бесстыдство и тупоумие способны утверждать без прошлому сам Пушкин умел относиться беспощадно: «Начал я пи сать с 13 летнего возраста и печатать почти с того же времени. Мно гое желал бы я уничтожить, как недостойное даже и моего дарова ния, каково бы оно ни было. Иное тяготеет как упрек на совести моей.

По крайней мере не должен я отвечать за проказы» — «стихи, пре данные мною забвению или написанные не для печати, или которые простительно было бы мне написать на 19 м году, но непроститель но признать публично в возрасте зрелом и степенном» «из статьи «Опровержение на критики», 1830.

* Известно отношение зрелого Пушкина к Библии и Евангелию во всей их святой единственности. Таково же оно и в отношении к христи анству как исторической силе. Так он говорит о «проповедании Еван гелия» среди кавказских горцев: «Разве истина дана для того, что бы скрывать под спудом? Так ли мы исполняем долг христианина?

Кто из нас, муж веры и смирения, уподобился святым старцам, ски тающимся по пустыням Африки, Азии и Америки, в рубищах, час божие Пушкина перед лицом неопровержимых свидетельств его жизни, как и его поэзии. Переворот или естественный переход Пушкина от неверия (в котором, впрочем, и раньше было боль ше легкомыслия и снобизма, нежели серьезного умонастроения) совершается в середине 20 х годов, когда в Пушкине мы наблю даем определенно начавшуюся религиозную жизнь. Ее он в об щем, по своему обычаю, таил, но о ней он как бы проговаривал ся в своем творчестве, и тем ценнее для нас эти свидетельства.

Можно ли перед лицом всех его религиозных вдохновений гово рить о нерелигиозности Пушкина? Пушкин как историк, как поэт и писатель, и наконец — что есть, может быть, самое важ ное и интимное — в своей семье, конечно, являет собой образ верующего христианина. Могло ли быть иначе для того, кто спо собен был прозирать глубину вещей, постигать действитель ность? В прошлом России он обрел образ летописца и слепца, прозревшего на мощах царевича Димитрия, в настоящем он ус лышал великолепную молитву и даже вразумление митрополита Филарета 22. Он постигал всю единственность Библии и Еванге лия 23. Он крестя призывал благословение Христово на семью свою при жизни (во многих письмах) и перед смертью 24. Он уми лялся перед детской простотой молитвы своей жены, он знал Бога 25. И однако, если мы захотим определить меру этого веде ния, жизни в Боге у Пушкина, то мы не можем не сказать, что личная его церковность не была достаточно серьезна и ответствен на, вернее, она все таки оставалась барски поверхностной, с не то без обуви, крова и пищи, но оживленных теплом усердия?.. Мы умеем спокойно в великолепных храмах блестеть велеречием... Кав каз ожидает христианских миссионеров» («Путешествие в Арзе рум») 20. Пушкин с тревожным интересом проверяет молву, будто язиды поклоняются сатане. Убедившись в неверности ее, он прибав ляет: «Это объяснение меня успокоило. Я очень рад был за язидов, что они сатане не поклоняются, и заблуждения их показались мне гораздо простительнее» там же, гл. III. В отношении к значению православия для русского народа следует вспомнить следующие суж дения Пушкина: «Екатерина явно гнала духовенство, жертвуя тем своему неограниченному властолюбию и угождая духу времени». Но «греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам осо бенный национальный характер. В России влияние духовенства столь же было благотворно, сколько пагубно в землях римско католических... огражденное святыней религии, оно было всегда по средником между народом и государем, как между человеком и бо жеством. Мы обязаны монахам нашей историей, следовательно, и просвещением» («Исторические очерки», 1822 г.) 21.

преодоленным язычеством сословия и эпохи *. Казалось, орли ному взору Пушкина все было открыто в русской жизни. Но как же взор его в жизни церковной не устремился дальше святогор ского монастыря и даже м. Филарета? ** Как он не приметил, хотя бы через своих друзей Гоголя и Киреевского, изумительно го явления Оптиной пустыни с ее старцами? Как мог он не знать о святителе Тихоне Задонском? И, самое главное, как мог он не слыхать о преподобном Серафиме, своем великом современнике?

Как не встретились два солнца России? Последнее есть роковой и значительный, хотя и отрицательный, факт в жизни Пушки на, имеющий символическое значение: Пушкин прошел мимо преп. Серафима, его не приметя 28. Очевидно, не на путях исто рического, бытового и даже мистического православия пролегла основная магистраль его жизни, судьбы его. Ему был свойствен свой личный путь и особый удел, — предстояние пред Богом в служении поэта.

Что есть поэзия и чему служит поэт? «Поэзия есть Бог в свя тых мечтах земли», — сказал друг Пушкина Жуковский 29. Точ нее эта мысль должна быть выражена так: поэзия божественна в своем источнике, она есть созерцание славы Божества в творе нии. Не Бог, но Божество, Его откровение в творении, по преиму ществу доступно поэзии. Поэтическое служение, достойное сво его жребия, есть священное и страшное служение: поэт в своей художественной правде есть свидетель горнего мира, и в этом призвании он есть «сам свой высший суд». Поэты «рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв», и это вдохновение есть «признак Бога», «чистое упоение любви поэзии святой». Но оно знает и над собой еще более высший суд, пред которым скло няется: «Веленью Божию, о муза, будь послушна». Поэзия есть * Больно читать в письме к жене — особенно в свете собственной судь бы Пушкина — его совершенно языческое, хотя и свойственное его кругу, суждение о дуэли. «То, что ты пишешь о Павлове, примири ло меня с ним. Я рад, что он вызвал Апрелева. У нас убийство может быть гнусным расчетом: оно избавляет от дуэли и подвергается од ному наказанию, а не смертной казни» 26.

** Собственное отношение Пушкина к митрополиту Филарету (по край ней мере позднейшее) является отнюдь не положительным: в замет ках 1835 г. он называет его «старым лукавцем» 27.

служение истине в красоте, но не лживым призракам, облечен ным в красивость, растлевающим музу *. Что же именно застав ляет поэта называть поэзию святой? Свято для него (в своем особом смысле) служение красоте, способность «благоговеть богомоль но пред святыней красоты», ее видение и свидетельство о ней чрез творческое видение в искусстве. Поэт воспринимает мир как откровение красоты, в которой и чрез которую ему открывает ся, становится доступной и мудрость. Источник красоты в небе сах, истинная красота — от Духа Святого. Знал ли это Пушкин?

Ведал ли он, каким избранием отяготела на нем рука Божия в его поэтическом даре?

Было бы наивно и «прелестно» думать, что падшему челове ку, хотя бы и великому поэту, доступна в чистоте небесная кра сота, светлое ее пламя, купина неопалимая. Небесные лучи про ницают в поднебесную, разлагаясь и преломляясь в сердце человеческом, из которого исходят все помышления его, добрые и злые. Искусство не автоматично и не медиумично в своих вдох новениях, в нем совершается личное творчество, откровение личности поэта, возносимого на крыльях красоты. Уже Платон знал, что есть не одна, но две красоты, две Афродиты: небесная и простонародная, ангельская и бесовская 31. Знал и Достоев ский, что «красота — страшная вещь, здесь Бог с диаволом бо рется, а поле битвы — сердца людей» 32. Знал это, по своему, ко нечно, и Пушкин, который являлся одновременно служителем красоты, как и ее пленником **. Человеческому сердцу дано ра стлевать красоту и растлеваться ею, и властью этой обладает и искусство. В низинах его пресмыкается блуд, живет «великая

–  –  –

блудница, тайна, вавилон великий» 33, на вершинах горит заря бессмертия, открывается «Бог в святых мечтах земли». Чем же было поэтическое творчество для Пушкина? Пушкин говорит о святости поэзии, о святом ее очаровании, о святыне красоты. Свя тость есть вообще у него самая высшая категория. Будучи менее всего философом по складу своего ума, Пушкин является подлин ным мудрецом относительно поэзии, как служения красоты. И самый важный вопрос, который здесь возникает о Пушкине, та ков: каково в нем было отношение между поэтом и человеком в поэзии и жизни? Кто его муза: «Афродита небесная» или же «про стонародная»? Нельзя отрицать, что Пушкин нередко допускал до себя и последнюю, поэтизировал низшие, «несублимирован ные» и непреображенные страсти, тем совершая грех против ис кусства, его профанируя. Но все же и при этой профанации, за которую он сам же себя бичевал впоследствии, Пушкин твердо знал, что поэзия приходит с высоты, и вдохновение — «признак Бога», дар божественный. Пушкин никогда не был атеистом в поэзии, даже в те времена, когда он принижал свою лиру до не достойных кощунств и пародий *. Здесь нельзя не остановиться на постоянных и настойчивых свидетельствах Пушкина об его музе, которая «любила его с младенчества» и в разных образах являлась ему на его жизненном пути **36.

* Характерно его отношение к «Гавриилиаде», которая представляет собой главный поэтический грех Пушкина (именно поэтический, а не эстетический, потому что эстетически она стоит на уровне его мастерства). Едва ли можно сомневаться в ее принадлежности пуш кинскому перу — и однако, мы наблюдаем его стремление даже пе ред друзьями всячески отрицаться этого произведения (и уж конечно по мотивам не только практическим). Так, он пишет кн. Вяземско му (в 1828 г.): «Мне навязалась на шею преглупая шутка. До прави тельства дошла наконец Гавриилиада, приписывают ее мне, донес ли на меня, и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность» 34.

Кроме беспардонных эстетов (или тупоумных безбожников), все чти тели Пушкина испустили бы вздох облегчения, если бы действитель но могли поверить в авторство Горчакова и его способность владеть пушкинским стихом 35.

** Мы имеем в поэзии Пушкина многообразные и многочисленные сви детельства о музе. Сюда относятся: «Муза» (1821, «В младенчестве моем»), «Моя эпитафия» (1815), «Чаадаеву» (1821), «Наперсница веселой старины» (1821), «Вот муза, резвая болтунья» (1821), «К ***»

(1822, «Ты прав, мой друг»), «Разговор книгопродавца с поэтом»

(1824), «19 октября 1825 г.», особенно же 8 я глава «Евгения Оне гина», строфы I—VI, где изображается поэтическая жизнь Пушки на в различных явлениях его музы, которые как будто пронизыва Что это? Литературный образ? Но слишком конкретен и мас сивен этот образ у Пушкина, чтобы не думать, что за ним скры вается подлинный личный опыт какого то наития, как бы духов ного одержания. Не есть ли пушкинская муза самосвидетельство софийности его поэзии, воспринимаемое им «яко зерцалом в га дании»? Это наитие описывается им как некое пифийство, в ко тором испытывается блаженство вдохновения.

И забываю мир, и в сладкой тишине Я сладко усыплен моим воображеньем, И пробуждается поэзия во мне, Душа стесняется лирическим волненьем, Трепещет и звучит, и ищет, как во сне, Излиться наконец свободным проявленьем.

Но при этой как будто непроизвольности поэзия самоотвер женна. Она есть труд и служение: «Веленью Божию, о муза, будь послушна». Насколько же это послушание распространяется от музы и на самого поэта? Да, оно не совместимо с низостью и пре ступлением, Бонаротти не мог быть убийцей, ибо «гений и зло действо две вещи несовместимые».

Но требует ли святыня кра соты святости от своего служителя? Если она свята, свят ли служитель? Пушкин в «Поэте» дает на этот вопрос столь же прав дивый, сколько и страшный ответ:

Доколе не требует поэта К священной жертве Аполлон.................

Молчит его святая лира, Душа вкушает хладный сон И меж детей ничтожных мира, Быть может, всех ничтожней он.

Стало быть, в поэте может быть совмещено величайшее нич тожество с пифийным наитием «божественного глагола», «два плана» жизни без всякой связи между ними 37. Выразил ли здесь Пушкин то, что сам он считал нормальным соотношением меж ду творцом и творчеством? или же это есть стон души плененной, которая сама ужасается своей плененности и подвергает ее бес

–  –  –

пощадному суду? Дается ли здесь поэту, так сказать, право на личное ничтожество? И совместимо ли это последнее с самодов леющим величием «царя» в его одиночестве и свободе, в жерт венности его служения? Не обращается ли здесь поэт со словом укора и раскаяния, ему столь свойственных, к самому себе, к своему духу?

Вторая половина 20 х годов есть наиболее важная эпоха в твор ческой жизни Пушкина, когда в нем совершается духовное про буждение и окончательно преодолевается легкомыслие юношес кого атеизма и эпикурейства: в муках кризиса Пушкин как будто рождается духовно. Он в это время переживает ужас духовной пустоты: «Дар мгновенный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?» Он судит теперь свою юность высшим, нелицеприятным судом: «И с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и прокли наю, и горько жалуюсь, и горько слезы лью, но строк печальных не смываю».

Безумных лет угасшее веселье Мне тяжело, как смутное похмелье, Но, как вино, печаль минувших дней В моей душе чем старе, тем сильней (1830).

Надо считаться с тем, как умело таит себя Пушкин и как был правдив и подлинен он в своей поэзии, при суждении об этих сравнительно немногих высказываниях, чтобы оценить во всем значении эти вехи сокровенного его пути к Богу. И эти вехи при водят нас к тому, что является не только вершиной пушкинской поэзии, но и всей его жизни, ее величайшим событием. Мы ра зумеем «Пророка». В зависимости от того, как мы уразумеваем «Пророка», мы понимаем и всего Пушкина. Если это есть толь ко эстетическая выдумка, одна из тем, которых ищут литерато ры, тогда нет великого Пушкина, и нам нечего ныне праздно вать. Или же Пушкин описывает здесь то, что с ним самим было, т. е. данное ему видение божественного мира под покровом ве щества? 38 Сначала здесь говорится о томлении духовной жаж ды, которое его гонит в пустыню: уже не Аполлон зовет к своей жертве «ничтожнейшего из детей мира», но пророчественный дух его призывает, и не к своему собственному вдохновению, но к встрече с шестикрылым серафимом, в страшном образе кото рого ныне предстает ему Муза. И вот Моих зениц коснулся он — Открылись вещие зеницы, Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, И их наполнил шум и звон.

–  –  –

И после этого поэт призывается Богом к пророческому служе нию: «Исполнись волею Моей». В чем же эта воля? «Глаголом жги сердца людей»!

Если бы мы не имели всех других сочинений Пушкина, но перед нами сверкала бы вечными снегами лишь эта одна верши на, мы совершенно ясно могли бы увидеть не только величие его поэтического дара, но и всю высоту его призвания. Таких строк нельзя сочинить, или взять в качестве литературной темы, пе реложения, да это и не есть переложение. Для пушкинского «Пророка» нет прямого оригинала в Библии. Только образ угля, которым коснулся уст Пророка серафим, мы имеем в 6 й главе кн. Исаии 39. Но основное ее содержание, с описанием богоявле ния в храме, существенно отличается от содержания пушкин ского «Пророка»: у Исаии описывается явление Бога в храме, в «Пророке» явлена софийность природы. Это совсем разные темы и разные откровения. Однако и здесь мы имеем некое обрезание сердца, Божие призвание к пророческому служению. Тот, кому дано было сказать эти слова о Пророке, и сам ими призван был к пророческому служению. Совершился ли в Пушкине этот пере лом, вступил ли он на новый путь, им самим осознанный? Мы не смеем судить здесь, дерзновенно беря на себя суд Божий. Но лишь в свете этого призвания и посвящения можем мы уразумевать дальнейшие судьбы Пушкина. Не подлежит сомнению, что по этический дар его, вместе с его чудесной прозорливостью, возра стал, насколько он мог еще возрастать, до самого конца его дней.

Какого либо ослабления или упадка в Пушкине как писателе нельзя усмотреть. Однако остается открытым вопрос, можно ли видеть в нем то духовное возрастание, ту растущую напря женность духа, которых естественно было бы ожидать, после 20 х годов, на протяжении 30 х годов его жизни? Не преоблада ет ли здесь мастерство над духовной напряженностью, искусст во над пророчественностью? Не чувствуется ли здесь скорее не которое духовное изнеможение, в котором находящийся во цвете сил поэт желал бы скрыться в заоблачную келью, хотя и в «со седство Бога», а сердце, которое умело хотеть «жить, чтобы мыс лить и страдать», просит «покоя и воли» — «давно, усталый раб, замыслил я побег»? * Эту тонкую, почти неуловимую перемену в Пушкине мы хотим понять, чтобы и в этом также от него нау читься.

Можно без конца надрываться в обличениях среды, в которой вращался Пушкин. И тем не менее всего этого недостаточно, чтобы объяснить то духовное его изнеможение, которое явствен но обозначается у него с 30 х годов. Что же именно произошло с ним самим, в его свободе, в его духе, от всего внешнего отвле каясь, хотя бы его и учитывая? Неужели же та самая Россия, которая могла породить и вскормить Пушкина, с известного вре мени оказалась способна его только удушать и, наконец, погу бить? ** В «полдень» жизни Пушкин, после распущенности бурной юности, испытывает потребность семейного уюта: «Мой идеал теперь хозяйка, да щей горшок, да сам большой».

Однако выпол нить эту «фламандскую» программу жизни для вовсе не фламан дского поэта было не так просто, чтобы не сказать невозможно, как невозможно было бы это для его «Бедного рыцаря», опален ного видением нездешней красоты. Именно трагедия красоты, являемой в образах женской прелести, как раз подстерегала Пуш кина на его фламандских путях. Земная красота трагична, и

–  –  –

страсть к ней в земных воплощениях таит трагедию и смерть.

Афродита и Гадес — одно: это знали еще древние 42. И само откро вение о любви также свидетельствует: «Крепка, как смерть, лю бовь, и как преисподняя — ревность» (Песнь Песней) 43. И Пуш кину суждено было сгореть на этом огне. Однако первоначально узел трагедии завязывается в идиллии: Пушкин пытается свить себе семейное гнездо. Отныне судьба его определилась встречей с красавицей Гончаровой. Он пережил эту встречу (после других «видений чистой красоты») еще раз, как явление «святыни кра соты» *, облекавшей, однако, довольно прозаическую посред ственность. Пушкин в ослеплении влюбленности называл ее даже и «мадонной», явно смешивая и отожествляя внешнюю краси вость и духовную святость. Однако она одинаково не оказалась ни «хозяйкой», потому что этому мешало ее призвание быть ца рицей балов, ни музой (известно ее равнодушие к творчеству Пушкина) 45. Однако именно красота сделалась для него узами всяческого рабства **. Его уделом было искать денег во что бы то ни стало на туалеты жены и светскую жизнь. Нельзя не чувство вать жгучей боли перед этой картиной жизни Пушкина, который до известной степени и сам погружался в эту пустоту светской жизни ***. И конечно, не в ничтожном Дантесе или в коварном * «В альбом красавицы» обычно относится именно к Н. Н. Гончаровой.

Правда, единственный автограф этого стихотворения, найденный в 1930 году, оказался вырванным из альбома другой красавицы, гр.

Е. М. Завадовской, но это не имеет решающего значения для вопро са об его первоначальном назначении и посвящении 44.

** Пушкин уверяет самого себя в письме к жене (уже в 1832 г.): «Ни когда я не думал упрекать тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив».

(Этому утверждению совершенно не соответствуют фактические об стоятельства, сопровождавшие его женитьбу: Пушкин и тогда уже сравнительно легко утешался в своих неудачах.) «Но, — продолжа ет поэт, — я не должен был вступать на службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами... Теперь они смотрят на меня как на холопа. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, несмотря на опыты жизни» 46.

*** Гоголь жалуется Данилевскому: «Пушкина нигде не встретишь, как только на балах. Так он протранжирит всю жизнь свою, если только какой нибудь случай или более необходимость не затащат его в де ревню» 47. Мы видим, как Пушкин время от времени порывается выйти в отставку, сбросить цепи, уехать, и, когда это случалось, его в деревенском уединении посещало вдохновение. Но это желание не избежно разбивалось о разного рода препятствия, которые оказались непреодолимыми для Пушкина.

Геккерене, которые явились орудием его рока, надо видеть ис тинную причину гибели Пушкина, а во всем этом пути жизни, на который поставлен он был после женитьбы. Он не есть ни путь поэта, ни тайновидца мира. В конце своего жизненного пути Пушкин задыхался и искал смерти, и это толкало его к гибели на дуэли. Раньше Дантеса и Геккерена он вызывал в 1836 году на дуэль своего друга графа Соллогуба 48 и близок был к тому же относительно князя Репнина 49. Овладевавшее им отчаяние нашло в домогательствах и интригах обоих Геккеренов наиболее есте ственный и как будто оправданный исход. Но эта встреча (вмес те с анонимными письмами и дипломом) является все таки вто ростепенной и сравнительно случайной. Решающим было то, что так жить Пушкин не мог, и такая его жизнь неизбежно должна была кончиться катастрофой. Скорее нужно удивляться тому, как еще долго мог он выносить эту жизнь, состоявшую из беско нечной серии балов, искания денег, придворной суеты. Здесь, конечно, не следует умалять — как не следует и преувеличи вать — раздражающего действия правительственного надзора, бессмыслия цензуры, неволи камер юнкерства. Пушкина спасал лишь его чудесный поэтический дар: михайловские рощи при яли в нем...уже Усталого пришельца. Я еще был молод, но судьба Меня борьбой неравной истомила.

Я был один. Врага я видел в каждом, Изменника — в товарище минутном, И бурные кипели в сердце чувства, И ненависть, и греза мести бледной.

Но здесь меня таинственным щитом Прощение святое осенило, Поэзия, как ангел утешитель, Спасла меня 50.

По свидетельству друзей, Пушкин почти накануне дуэли был исполнен особого религиозного вдохновения, он говорил о путях Провидения, о благоволении 51. Но это были светоносные молнии во мраке его собственной неудачнической жизни.

Что же произошло в судьбе Пушкина, как создалась эта безыс ходность в жизни того, кому дано было животворить? Мы можем сейчас почти с фотографической точностью изобразить внешний ход событий со всей их роковой неизбежностью и далее — соот ветственно личным взглядам — заклеймить с наибольшей силой:

свет, двор, царя, жену Пушкина. Но в духовной жизни внешняя принудительность имеет не абсолютную, а лишь относительную силу: нет железного рока, а есть духовная судьба, в которой пос ледовательно развертываются и осуществляются внутренние са моопределения. И в этом смысле судьба Пушкина есть, прежде всего, его собственное дело. Отвергнуть это, значит совершенно лишить его самого ответственного дара — свободы, превратив его судьбу в игралище внешних событий. Над свободой Пушкина до конца не властны были одинаково ни бенкендорфовская поли ция, ни мнение света, ни двор. Итак, речь идет о том, что именно происходило в душе самого Пушкина?

Смерть на дуэли не явилась неожиданной случайностью в жизни Пушкина. Напротив, призрак ее, как некий рок, как на вязчивая идея, преследовал его воображение. Он как будто за ранее переживал ее в творческом воображении, уже в «Евгении Онегине» (после убийства Ленского «окровавленная тень ему являлась каждый день»), и даже как будто наперед произносил суд над собой *. Так же томило его и предчувствие скорой смер ти, которой он одновременно и ждал, и вместе по язычески от вращался. Постигал он в поэтическом воображении заранее и муки ревности **.

–  –  –

Противник Пушкина был настолько его недостоин, что нуж но говорить не о нем, а о том вулкане страсти, который бушевал в сердце поэта и искал извержения. В этом совершалась судьба Пушкина, как трагедия красоты. На крыльях ее он был возне сен на высоту, но служитель красоты нездешней оказался в це пях неволи красоты земной. И эта неволя как будто заглушила в нем слышанное в пустыне, потеряна была дорога жизни.

...все дороги занесло!

Хоть убей, следа не видно, Сбились мы, что делать нам!

В поле бес нас водит, видно, Да кружит по сторонам.

Что же случилось, помимо пошлых дипломов и пасквилей, ухаживаний Дантеса, суждений света и проч., — где произошел надлом жизни, отклонение ее пути от собственной траектории?

Когда Пушкин встретил свою будущую жену, она была 16 лет ней девочкой. Он пленился ее красотой, которая заставила сно ва зазвенеть струны его лиры и всколыхнула глубочайший слой его души. Он созерцал ее, благоговея «богомольно пред святыней красоты», о ней он писал: «Творец тебя послал, моя Мадонна, чистейшей прелести чистейший образец». Она стала грезой его вдохновения. Но эта красота была только красивостью, формой без содержания, обманчивым осиянием.

Не будь Гончарова красавицей, Пушкин прошел бы мимо, ее просто не заметив. Но теперь он сделался невольником — уже не красоты, а Натальи Гончаровой. Это было первое трагическое противоречие, влекущее к трагической гибели Пушкина. Досто евский говорит о соблазнительном смешении Мадонны и Вене ры под покровом красоты 53. Здесь же соединились «мадонна» и фрейлина петербургского двора 54, светская дама с обывательской психологией. И кроме того, Пушкин вступил в брак с предме том своего поэтического поклонения, желая в то же время полу чить в ней «хозяйку» и жену. В Пушкине, в свое время отдавшем полную дань беспутству молодости, теперь пробудился отец и семьянин (хотя, впрочем, отнюдь не безупречный). Письма его к жене исполнены семейственных чувств и забот, дают тому тро гательное свидетельство. Но всеобщее поклонение жене Пушки на было отнюдь не «богомольным благоговением перед святыней красоты», а обычным волокитством, получившим для себя наи более яркое выражение в образе Дантеса. Собственное же «бла гоговение», или поэтическое созерцание красоты, в Пушкине превратилось в исступленную ревность, настоящее безумие стра сти. Этот сначала под пеплом тлеющий огонь, затем бурно вспых нувшее пламя мы мучительно наблюдаем в последние годы жиз ни Пушкина.

Время от времени невольник хочет сбросить с себя эти цепи, вырваться из заколдованного круга петербургского двора, уехать в деревню *, но эти порывы остаются бессильны:

двор, жена, обстоятельства его не отпускают, да и сохранялась ли к тому достаточно твердая воля, не расслабленная неволей?

Пушкин спасается в творчестве, пророк ищет себе убежища в поэте. Поэтический дар Пушкина не ослабевает. Правда, он уже не достигает тех духовных восхождений, к которым призывает пророк. Пророческое творчество в нем, извне столь «аполлини ческое», уживается с мрачными безднами трагического диони сизма, сосуществованием двух планов, в которых творчество продолжает свою жизнь преимущественно как писательство. Для многих писателей, если не для большинства, такая двупланность является удовлетворяющим жизненным исходом, духовным обы вательством, увенчиваемым музой. Так для многих, но не для Пушкина. Ибо Пушкин был Пушкин, и его жизнь не могла и не должна была благополучно вмещаться в двух раздельных планах.

Расплавленная лава страсти легко разрывает тонкую кору при зрачного аполлинизма, начинается извержение.

Совершилось смещение духовного центра. Равновесие, необ ходимое для творчества, было утрачено, и эта утрата лишь при крывалась его железным самообладанием. Духовный источник творчества иссякал, несмотря на то что в его распоряжении оста вались все художественные средства его поэтического дара, вся палитра красок. Дойдя до роковой черты барьера, он стал перед жребием: убить или быть убитым. Конечно, Пушкин, если бы рок судил ему стать убийцей, оказался бы выше своего Онегина, и никогда бы не смог позабыть это и опуститься до его духовной пустоты. Во всяком случае, за этой гранью все равно должна начаться для него новая жизнь с уничтожением двух планов, с торжеством одного, того высшего плана, к которому был он при зван «в пустыне».

Является превышающим человеческое ведение судить, до ступно ли было для души Пушкина новое рождение на путях жизни. Но Промысл Божий судил иначе: этим новым рождени ем для него явилась смерть, и путь к нему шел через врата смер ти. Трагическая гибель явилась катарсисом в его трагической * После стихотворения «Пора, мой друг, пора» читаем приписку: «О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню! Поля, сад, крестьяне, книги, труды поэтические, семья, любовь etc. Религия, смерть» 55.

жизни, очищенная и свободная вознеслась душа Пушкина. Вне этого трагического смысла смерть Пушкина была бы недостой на его жизни и творчества, явилась бы подлинно величайшей бессмыслицей или случайностью. И лишь этот спасительный катарсис исполняет ее трагическим и величественным смыслом, который дано было ему явить на смертном одре в великих пред смертных страданиях. Ими он покупал утраченную им свободу, освобождался от земного плена, восходя в обитель Вечной Кра соты.

В трагедии Пушкина обнаружилась вся недостаточность для жизни только одной поэзии, ибо писатель, даже гениальный, еще не исчерпывает и не определяет собой человека.

В истории дуэ ли и смерти Пушкина мы наблюдаем два чередующихся образа:

разъяренного льва, который может быть даже прекрасен, а вме сте и страшен в царственной львиности своей природы, и про светленного христианина, безропотно и умиренно отходящего в покой свой.

Этот образ сохранен для нас Жуковским, вместе с другими свидетелями смерти Пушкина. Свидетельство Жуковского убе дительно одинаково как положительными чертами, так и отсут ствием диссонансов, даже если допустить известную стилиза цию 56. Этого нельзя выдумать и сочинить даже Жуковскому. В умирающем Пушкине отступает все то, что было присуще ему накануне дуэли. Происходит явное преображение его духовного лика — духовное чудо. Из под почерневшего внешнего слоя про светляется «обновленный» лик, светоносный образ Пушкина, всепрощающий, незлобливый, с мужественной покорностью смотрящий в лицо смерти, достигающий того духовного мира, который был им утрачен в страсти. Заповедь: любите враги ваши 57 — стала для него доступной. Он примирился, простил врагов, крови которых он только что жаждал. Простая детская вера в Бога и Его милосердие, столь свойственная светлой дет скости его духа, озаряет его своим миром. Приняв напутствие церковное, он благословляет семью, прощается с друзьями и безропотно и бесстрашно отстрадывает последние часы. Мы мо жем опознать как бы отдельные моменты в этой гефсиманской ночи, различить наступившие ее свершения в этих телесных стра даниях, смертной тоске, таившей страшные муки раскаяния и ужаса перед содеянным. Но все это было побеждено христиан ским доверием к Промыслу: да будет воля Твоя! На смертном одре поэт христианин в молчании своем снова поднимается до просвет ления пророка, через смерть восходя к духовному воскресению...

Земная жизнь уже закончилась на дуэли. Наступил лишь краткий, но решительный эпилог, в котором в священном мол чании изжито было ее содержание, подведены итоги. Часы и минуты переживались как годы. Спадали ветхой чешуей чуж дые краски, утихали страсти, от спасительного взрыва обнажа лась первозданная стихия.

«...Я долго смотрел один ему в лицо после смерти (пишет Жуковский). Никогда на этом лице я не видел ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти... Это было не сон и не покой. Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу. Это не было также выражение поэти ческое. Нет, какая то глубокая удивительная мысль на нем раз ливалась, что то похожее на видение, а какое то полное, глубо кое, удовольствованное знание... В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную смерть без покрыва ла» 58.

Кончина Пушкина озарена потусторонним светом. Она явля ется разрешительным аккордом в его духовной трагедии, есть ее катарсис. Он представляется достойным завершением жизни

Похожие работы:

«Муниципальное бюджетное образовательное учреждение средняя школа №10 Чеховского муниципального района Областной конкурс научно исследовательской и проектной деятельности "Юный исследователь" Секция: История Те...»

«Саратовская государственная консерватория имени Л.В. Собинова МЕЖДУНАРОДНАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ "ИСПОЛНИТЕЛЬСКОЕ ИСКУССТВО И МУЗЫКАЛЬНАЯ ПЕДАГОГИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПРАКТИКА" ПРИУРОЧЕННАЯ К 105-ЛЕТИЮ САРАТОВСКОЙ ГОСУДАРСТВЕНОЙ КОНСЕРВАТОРИИ ИМЕНИ Л.В. СОБИНОВА 12-13 МАЯ 2017 12...»

«БИОАДЕКВАТНЫЕ УЧЕБНИКИ ДЛЯ ФОРМИРОВАНИЯ ЦЕЛОСТНОГО МЫШЛЕНИЯ ЛИЧНОСТИ Т.М. Клименкова, канд. психол. наук, член-корр. НАНО Изучая историю учебников, мы наблюдаем две традиции, существующие с древности до наше...»

«European Researcher, 2015, Vol.(92), Is. 3 Copyright © 2015 by Academic Publishing House Researcher Published in the Russian Federation European Researcher Has been issued since 2010. ISSN 2219-8229 E-ISSN 2224-0136 Vol. 92, Is. 3, pp. 249-256, 2015 DOI: 10.13187/er.2015.92.249 www.e...»

«Сагитова А. Ф.ГЛАГОЛЫ НА -ИВАТЬ (-ЫВАТЬ) С ЧЕРЕДОВАНИЕМ КОРНЕВЫХО/А В ИСТОРИИ РУССКОГО ЯЗЫКА (XIX-XXI ВВ.) Адрес статьи: www.gramota.net/materials/1/2007/3-1/85.html Статья опубликована в авторской редакции и отражает точку зрения автора(ов) по рассматриваемому вопросу. Источник Альман...»

«УРОК – ДИАЛОГ КРЫМ И СЕВАСТОПОЛЬ:ИХ ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ РОССИИ УЧИТЕЛЬ: ДАНИЛИНА Е.А. Цель: сформировать целостное представление об общности исторической судьбы народов, населяющих Крым, и народов России и готовность на ег...»

«УК-2 Способность проектировать и осуществЗНАТЬ: методы научно-исследовательской деятельности, З(УК-2)-I лять комплексные исследования, в том числе междисциплинарные, на основе целостного системного научного мировоззрения с использованием знаний в области истории и философии науки УК-4 Готовность использоват...»

«ЯЗЫКОЗНАНИЕ О.Н. Шевцова Южный федеральный университет, Ростов-на-Дону Смысловая нагрузка лексем и семантическая направленность русских исторических текстов конца XVIII – начала XI...»

«Андрей Мартьянов Вестники времен Серия "Вестники времен", книга 1 Текст предоставлен автором http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=152417 Вестники времен: Лениздат, "Ленинград"; Санкт-Петербург; 2005 ISBN 5-289-02119-1 Аннотация "Вальтер Скотт не прав. Диккенс тоже не прав....»

«Широкова Марина Александровна Сельская интеллигенция Чувашской АССР в годы Великой Отечественной войны: состав и деятельность Специальность 07.00.02 – Отечественная история АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандида...»

«Березко В.Э. Соотношение интернационализма и национальных интересов в государственно-правовой идеологии западноевропейского марксизма / В.Э. Березко // История государства и права. – 2009. – №10. В.Э. Березко Соотношение интернационализма и национальных интересов в государственно-правовой идеологии западноевропейског...»

«16 Титова Л.В. Послание дьякона Федора сыну Максиму // Христианство и Церковь в России феодального периода. Новосибирск, 1989. С. 106. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. М., 1997. С. 220. Титов А. Троицкий Желтоводский монастырь у старого Макария (1435–1887). М., 1887. С. 9. Акты хозяйств...»

«г. Красный Сулин Оглавление К читателям..5 Сулин – моя Родина! Наши символы..7 Страницы истории.8 Природа нашего края.18 Космическая веха Сулина.22 Сулин литературный.23 Список книг..25 МУК МЦБ Красносулинского района Отдел обслуживания детей Рекомендательный указатель для учащихся 5-9 классов г. Красный Сулин Красносулинский район распол...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.