WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 14 |

«Печатается по решению Редакционно-издательского совета Белорусского государственного университета Р е ц е н з е н т ы: профессор кафедры публичного права Российского ...»

-- [ Страница 1 ] --

Минск 2010

УДК 2-9(476)+348(476)(091)

ББК 86.3(4Беи)+67.3(4Беи)

Б46

Печатается по решению

Редакционно-издательского совета

Белорусского государственного университета

Р е ц е н з е н т ы:

профессор кафедры публичного права Российского

государственного социального университета (Минский филиал)

доктор исторических наук К. В. Шевченко;

доцент кафедры истории Беларуси нового

и новейшего времени исторического факультета БГУ

кандидат исторических наук В. А. Теплова Бендин, А. Ю.

Б46 Проблемы веротерпимости в Северо-Западном крае Российской империи (1863– 1914 гг.) / А. Ю. Бендин. – Минск : БГУ, 2010. – 439 с. : ил.

ISBN 978-985-518-440-0.

Монография посвящена истории веротерпимости в Северо-Западном крае Российской империи, а также взаимоотношениям, которые складывались в этом регионе между государством, православием и католичеством в период после польского восстания 1863 г. вплоть до начала Первой мировой войны. На основе новых методологических подходов рассматриваются религиозные конфликты и противоречия, которые возникали в крае по причинам политического, правового и религиозно-этнического характера. Особое внимание уделено эволюции законодательства о веротерпимости, и в частности, императорскому указу от 17 апреля 1905 г.

Новый виток религиозно-этнической напряженности и конфликтов, наступивший после издания указа, исследуется в контексте модернизированного религиозного законодательства.



Для научных работников, преподавателей и студентов исторических специальностей, религиоведов, богословов, правоведов и этнологов.

УДК 2-9(476)+348(476)(091) ББК 86.3(4Беи)+67.3(4Беи) © Бендин А. Ю., 2010 ISBN 978-985-518-440-0 © БГУ, 2010 ВВедение К началу XX в. Северо-Западный край характеризовался особенным религиозноэтническим многообразием среди других регионов Российской империи1. Отношения, складывавшиеся между приверженцами различных конфессий и общин, нередко приводили к конфликтам, делавшим этот край проблемным религиозным пространством наряду с Царством Польским, Юго-Западным краем и Поволжьем. Ведущее место в сложной системе межрелигиозных отношений на территории края занимали отношения между католичеством и православием, имевшие долгую историческую традицию.

С включением белорусско-литовских земель в состав Российской империи на ее западных окраинах на протяжении XIX – начала XX в. происходила сложная борьба за установление политических, конфессиональных и этнолингвистических границ. Результаты этой борьбы должны были определить принадлежность территории и населения этих земель к Речи Посполитой или к Российской империи. Противоборство, в котором столкнулись интересы российского правительства и Православной церкви, с одной стороны, и интересы Католической церкви и польского национального движения, с другой, после подавления польского восстания 1863 г. продолжилось в новых формах и в новых социально-культурных условиях пореформенного развития. Задачами правительства в этот период становились меры по ослаблению позиций Католической церкви, сужению сферы влияния польского языка и польской культуры в обществе, ограничения польского землевладения.

Указанные меры в той или иной степени распространялись на весь Западный край.

Западные губернии, губернии Западного края, под таким общим названием имелись в виду три Северо-Западные губернии (белорусско-литовские): Виленская, Ковенская и Гродненская, три Западные губернии (белорусские): Минская, Могилевская и Витебская, три Юго-Западные (малорусские): Киевская, Волынская и Подольская губернии2.





Регион, который стал ареной наиболее острого политического и религиозно-этнического противоборства, получил официальное название Северо-Западный край. В качестве административно-территориальной единицы Российской империи в начале 60-х гг. XIX в.

регион имел в своем составе шесть губерний: Ковенская, Виленская, Гродненская, Витебская, Минская и Могилевская. Северо-Западный край находился в ведении генералгубернатора, резиденция которого находилась в г. Вильно. В учебном отношении шесть указанных губерний составляли Виленский учебный округ, во главе которого стоял попечитель. В последующие десятилетия, в связи с территориальными изменениями в составе Виленского генерал-губернаторства, упраздненного в 1912 г., Северо-Западным краем стали называть преимущественно три белорусско-литовские губернии: Виленскую, Ковенскую и Гродненскую, оставшиеся в его составе, а за губерниями Витебской, Минской и Могилевской закрепилось название белорусских3.

1 Батюшков П. Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. СПб., 1890.

С. 1, 373; Сб. статей, разъясняющих польское дело по отношению к Западной России. Вып. 2;

сост. и изд. С. Шолкович. Вильна, 1887. С. XXXV.

2 Бабин В. Г. Государственная образовательная политика в Западных губерниях во второй половине XIX – начале XX в. / Власть, общество и реформы в России (XVI – начало XX в.): материалы науч.-теоретич. конф. 8–10 дек. 2003 г. СПб., 2004. С. 221.

3 Российский государственный исторический архив (далее – РГИА). Ф. 821. Оп. 10. Д. 267. Л. 244.

В официальных изданиях, периодической печати и научных исследованиях той эпохи эта территориально-административная единица получала различные названия: Западная Россия, Западно-Русский край, Литва и Белоруссия1. В исследовании употребляются только исторические названия региона.

Польское восстание 1863 г. на территории Северо-Западного края кардинально изменило отношение правительства к местному римско-католическому духовенству, которое начало восприниматься в качестве политического врага империи. Опыт вооруженных выступлений показал, что действия и мотивы отдельных групп католических священнослужителей перестали соответствовать своим религиозным целям и приобрели противоправный политический характер. Деятельность таких ксендзов была связана с пропагандой восстания, разжиганием религиозной и этнической розни, созданием антиправительственных вооруженных формирований и посягательством на целостность Российского государства.

Участие ксендзов и монашествующих в вооруженной борьбе в качестве идеологов и непосредственных участников восстания повлекло за собой аресты, ссылки и казни духовных лиц, виновных в тяжких государственных преступлениях, закрытие в административном порядке ряда монастырей и сотен костелов и часовен2. Католические костелы, как правило, вместе с церковным имуществом передавались в ведение православного ведомства, а затем перестраивались и освящались духовенством как православные храмы.

Участие в борьбе за независимость Польши в форме вооруженной борьбы и противоправная прозелитическая деятельность отдельных групп духовенства привели к тяжелым негативным последствиям для Католической церкви как социального и религиозного института. В результате предпринятых правительством чрезвычайных мер по закрытию костелов и монастырей институциональные позиции католичества на территории края – религиозные, социальные, экономические и этнокультурные – к началу 70-х гг. XIX в.

были значительно ослаблены3.

Следует отметить, что политические репрессии против ксендзов за преступления против государства, закрытие костелов, часовен и монастырей, кампания по обращению католиков в православие, т. е. чрезвычайная конфессиональная политика, были продиктованы непосредственной реакцией правительства на вооруженный мятеж. Несмотря на столь впечатляющие проявления политической враждебности части католической иерархии и клира к российскому государству и православию, эта политика не исходила из общей правовой оценки Католической церкви как религиозно нетерпимой или преступной политической организации. Предпринятые меры, несмотря на их масштабы и жесткость, носили ситуативный и ограниченный характер. Они не изменили и не могли изменить легального положения Католической церкви как религиозного института, продолжавшего функционировать на основе статей 44–45 «Основных законов» Российской империи и действовавшего законодательства о веротерпимости. Католическая церковь в государстве по-прежнему сохраняла правовой статус «терпимой», государственной, находившейся 1 Виленский календарь на 1905 г. Вильна, 1905. С.112; Вестник Виленского Православного СвятоДуховского братства. 1914. № 12. С. 264; Батюшков П. Н. Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. СПб., 1890. С. 1.

2 Извеков Н. Д. Исторический очерк состояния Православной церкви в Литовской епархии за время с 1839–1889 гг. М., 1889. С. 364; Литовский государственный исторический архив (далее – ЛГИА) (Политическое отделение). Ф. 378. Оп. 1866. Д. 46. Л. 11–12, 18, 19, 33, 50; Ф. 378.

Оп.1869. Д. 946. Л. 1–29; Ф. 604. Оп. 5. Д. 329. Л. 59; РГИА. Ф. 821. Оп.10. Д. 201. Л. 4 об.

3 РГИА. Ф. 821. Оп. 150. Д. 7. Л. 62–68; ЛГИА (Политическое отделение). Ф. 378. Оп. 1867. Д. 147.

Л. 7, 13, 22; Ф. 378. Оп. 1869. Д.1289. Л. 1–26.

Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (далее – ОР РНБ). Ф. 16. Д. 51. Л. 13.

Брянцев П. Д. Польский мятеж 1863 г. Вильна,1892. С. 67.

под покровительством императора, ее духовенство и епископат получали жалованье из казны, пользовались всеми установленными законом правами и сословными привилегиями1.

По мнению губернаторов Северо-Западного края, выраженному в политических отчетах императору Александру II в 1865–1866 гг., католическое духовенство, усилившее свои позиции в крае в предшествующие десятилетия, в решающей степени подготовило религиозно-этническую и идейную мобилизацию повстанцев 1863 г.

На этом основании делался вывод о том, что ревностная приверженность к католицизму значительных групп местного населения, и прежде всего помещиков и шляхты, идентифицирующих себя в качестве поляков, явилась тем условием, без которого антироссийское восстание на этих традиционно русских землях с преобладающим численно православным населением было бы невозможно. Сохранение же на территории края в существующем виде силы, влияния, масштабов и методов распространения католического вероучения с его польской этнокультурной составляющей представлялось политически опасным для сохранения целостности государства. Администрация исходила из того, что сформированный местной католической традицией антиправительственный и миссионерский потенциал духовенства, опирающийся на социальную элиту местного общества – польских помещиков и шляхту, несет в себе реальную угрозу возникновения новых сепаратистских выступлений и требует введения системы соответствующих ограничительных мер2.

Политика правительства в решении вопроса об отношении к местному католицизму заключалась в том, чтобы, не отказываясь от соблюдения правовых норм веротерпимости, разъединять исторически сложившуюся сопряженность религиозных и национальнополитических задач, характерную для деятельности части католического духовенства в Северо-Западном крае, и ввести эту деятельность в сугубо религиозное и законопослушное русло. Политическим инструментом такого разъединения стала практика администрирования, особая сложность применения которой заключалась в том, чтобы при осуществлении мер ограничительного характера не давать повода духовенству и местному населению для обвинения правительства в противозаконном преследовании католической веры3.

Для этого, в дополнение к существующим законам, регулировавшим деятельность Римско-католической церкви в империи, в Северо-Западном крае вводился ряд административных распоряжений, которые ограничивали религиозное влияние духовенства на канонически подвластное ему население. Введение не предусмотренного законом постоянного административного надзора над католическим духовенством мотивировалось тем, что во время восстания ксендзы и монашествующие использовали данную им правительством духовную власть над паствой в качестве инструмента политической мобилизации политических врагов российского государства. Необходимо было не допустить повторения ситуации, в которой духовная власть католического клира вновь смогла трансформироваться во власть политическую, способную мобилизовать и объединить политических врагов империи в Северо-Западном крае. Правительству было хорошо известно, что практически все участники восстания 1863 г. принадлежали к Римско-католической 1 Основные государственные законы // Свод законов Российской империи. Т. 1, ч. 1. СПб., 1857.

Ст. 44-45; Свод учреждений и уставов управления духовных дел иностранных исповеданий христианских и иноверных // Свод законов Российской империи. Т. 11. Ч. 1. СПб., 1857.

2 ЛГИА (Политическое отделение). Ф. 378. Оп. 1864. Д. 2096. Л. 5.

Политические записки графа М. Н. Муравьева // Русский архив. 1886. № 6. С. 187–199; Граф М. Н. Муравьев. Глава III. Записки его об управлении Северо-Западным краем и об усмирении в нем польского мятежа 1863–1864 гг. // Русская старина. 1883. № 1. С. 134–139; ЛГИА. Ф. 378.

Оп. 1866. Д. 46. Л. 9–56; Ф. 378. Оп. 1866. Д. 1340. Л. 62–63.

3 ОР РНБ. Ф. 16. Д. 51. Л. 23–28; РГИА. Ф. 821. Оп. 10. Д. 64. Л. 5.

церкви. Возникали вполне обоснованные опасения, что в случае попытки новой вооруженной сецессии из состава империи «фанатическая» приверженность части католиков к своей Церкви может получить недопустимый приоритет перед светским законом и политической лояльностью к российской монархии.

Установленный в условиях военного положения 1863–1868 гг. контроль губернской администрации над римско-католическим духовенством фактически подменял собой каноническую власть местного епископата, законный характер которой подтверждался действующим законодательством о статусе Римско-католической церкви в империи1.

Указывая на это очевидное противоречие, следует учесть, что появление чрезвычайного административного нормотворчества было вызвано недоверием администрации к политической лояльности епископата и местного католического духовенства, часть которого участием в восстании и прозелитизмом среди православных дискредитировала себя в качестве законопослушных христианских пастырей. Государство с помощью льгот и привилегий учитывало особый духовный и правовой статус профессии священнослужителей, но оно не могло примириться с их проступками, несовместимыми с христианским профессиональным призванием и нормами российского законодательства. Поэтому действовавшие имперские правовые нормы регламентации деятельности этого духовенства, с точки зрения безопасности государства и защиты прав «господствующей» Православной церкви, представлялись администрации края недостаточными и неэффективными2.

В системе административных мер, введенных правительством и генерал-губернаторами в Северо-Западном крае, можно выделить три основных направления. Первое – надзор губернаторов над римско-католическим духовенством в форме контроля над поездками духовенства и монашества за пределы своих приходов и монастырей, назначением ксендзов на приходы и административные церковные должности, поступлением в монастыри и духовные семинарии, содержанием проповедей священников и т. д. В качестве мер административного наказания за правонарушения со стороны духовенства губернаторы применяли практику наложения денежных штрафов, отстранения ксендзов от должности или перемещения их на другие приходы3. Второе – меры по ограничению ритуальнообрядовой составляющей римско-католического культа. Были упразднены католические братства при костелах, запрещены крестные ходы вне костелов, самовольная постановка римско-католических крестов на полях и дорогах и т. д.4 Третье – контроль губернских властей за ремонтом и строительством костелов и часовен5.

Одновременно с региональным чрезвычайным нормотворчеством были приняты имевшие силу закона высочайшие повеления, ограничивавшие правовой статус Римскокатолической церкви в Западном крае6.

Цель нового политического курса по отношению к местному католицизму, принятому в 1864–1868 гг., заключалась в том, чтобы с помощью чрезвычайных мер упразднить потенциальную опасность появления новых антироссийских выступлений с участием представителей католического клира. Более того, памятуя, что ведущей социальной силой 1 Свод учреждений и уставов управления духовных дел иностранных исповеданий христианских и иноверных // Свод законов Российской империи. СПб., 1896. Т. 11, ч. 1. Ст. 30–31.

2 Миловидов А. И. Заслуги графа М. Н. Муравьева для православной церкви в Северо-Западном крае. Харьков, 1900. С. 34; РГИА. Ф. 821. Оп. 125. Д. 298б. Л. 64.

3 ОР РНБ. Ф. 629. Д. 177. Л. 2–10, 14, 16; ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1865. Д. 1360. Л. 16, 91; Ф. 378.

Оп. 1864. Д. 1333. Л. 1–2.

4 ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1866. Д. 1349. Л. 3; Национальный исторический архив Беларуси (далее – НИАБ). Ф. 295. Оп. 1. Д. 1671. Л. 1–7.

5 ОР РНБ. Ф. 629. Д. 177. Л. 1, 12.

6 РГИА. Ф. 821. Оп. 125. Д. 298б. Л. 75 об; ОР РНБ. Ф. 629. Д. 177. Л. 1–2; РГИА. Ф. 821. Оп. 125.

Д. 298а. Л. 112, 118.

восстания была местная шляхта, правительство, с помощью указанных превентивных мер, стремилось предотвратить возможность участия в будущих сепаратистских выступлениях белорусского католического крестьянства, что придало бы польскому национальному движению массовый характер. Для этого необходимо было не допустить «смещения»

функций духовенства в сферу политической пропаганды и прозелитизма, направляя их на выполнение установленных законом и каноническим правом сугубо профессиональных религиозных обязанностей.

Складывалась непростая для имперского государства ситуация, когда светская власть вынуждена была настойчиво, включая различные формы уголовных и административных наказаний, указывать католическому духовенству, чтобы оно не выходило за правовые рамки веротерпимости и канонического права и сосредоточило свои усилия только на выполнении пастырского долга. Совмещение религиозного служения духовенства с пропагандой польского этнического сепаратизма, с точки зрения МВД, было недопустимо не только российскими законами, но и с универсальным содержанием христианского благовестия, с его проповедью любви и милосердия, спасения для жизни вечной, воскресения и Царства Божьего1.

В 1868 г. в Северо-Западном крае империи начался процесс отмены военного положения, завершившийся в 1872 г. Следовательно, правительство признало, что основные задачи по ликвидации непосредственных причин восстания и наказания его участников были уже решены. Однако базовые направления конфессиональной и этнической политики правительства в Северо-Западном крае империи, сформированные в чрезвычайный период, оставались неизменными. Они были сформулированы М. Н. Муравьевым, рассмотрены Западным комитетом и одобрены Александром II 27 мая 1864 г. Комитет признавал «неподлежащим никакому сомнению признание Северо-Западного края русским, составляющим древнее достояние России»2.

Это означало, что правительство в противовес требованиям польского национального движения подтверждает российский суверенитет над шестью губерниями края и русскую идентичность входящих в него белорусских земель. Преемственность указанного политического курса была подтверждена Александром II в указах об изъятии из ведения главного управления Северо-Западным краем трех губерний: Могилевской – 27 июня 1869 г., Витебской – 2 ноября 1869 г. и Минской – 25 декабря 1870 г. – и подчинении их непосредственно МВД.

В условиях наступившего мирного времени правительство по-прежнему ставило своей целью: «Упрочение русской народности в Западном крае, ограничение преобладания польской национальности и преграждение польской пропаганды путем религиозным»3.

Для выделенных из состава Северо-Западного края губерний сохраняли силу закона названные выше высочайшие повеления и ряд распоряжений генерал-губернаторов относительно Римско-католической церкви, принятых в условиях военного положения (1863– 1868 гг.)4. Аналогичные правовые и административные ограничения деятельности Католической церкви сохранялись и в трех губерниях Северо-Западного края (Виленской, Ковенской и Гродненской), оставшихся в составе генерал-губернаторства5.

На протяжении последующих десятилетий каких-либо существенных изменений в действовавшую систему административных ограничений религиозной жизни католиков, 1 РГИА. Ф. 821. Оп. 10. Д. 64. Л. 2.

2 ЛГИА (Политическое отделение). Ф. 378. Оп. 1864. Д. 2096. Л. 3.

3 ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1869. Д. 66. Л. 48 об; Ф. 378. Оп. 1869. Д. 97. Л. 6; НИАБ. Ф. 295. Оп. 1.

Д. 1671. Л. 58.

4 ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1869. Д. 66. Л. 50–52; Ф. 378. Оп. 1869. Д. 97. Л. 7–10; НИАБ. Ф. 295. Оп. 1.

Д. 1671. Л. 58–61.

5 РГИА. Ф. 821. Оп. 125. Д. 298а. Л. 8.

их духовенства и иерархии внесено не было. В итоге введенные по чрезвычайным политическим обстоятельствам региональные административные меры в отношении местного католичества приобрели долговременный характер и, за некоторыми исключениями, продолжали действовать в крае вплоть до начала XX в.1 Следует отметить, что меры, предпринятые правительством по отношению к Католической церкви, явились составной частью политики системного обрусения СевероЗападного края, начатого администрацией М. Н. Муравьева в целях упразднения социокультурного, религиозного и экономического доминирования польского католического меньшинства над православным крестьянским большинством. Представление о польской идентичности Северо-Западного края определялось не только его историей, т. е. бывшей принадлежностью к Речи Посполитой. Местная элита – дворянство, католическое духовенство и интеллигенция – состояла в основном из поляков и ополяченных белорусов и литовцев. Составляя не более 6 % населения западных губерний, польское меньшинство занимало доминирующие позиции в крае2. Предполагалось, что осуществление этой политики существенно сократит степень воздействия Католической церкви и польской культуры на местное белорусское население и ослабит тем самым постоянную угрозу польского сепаратизма на западных окраинах Российской империи.

Политика системного обрусения края в той или иной степени затрагивала все этнические группы, населявшие Северо-Западный край. Но только по отношению к доминировавшему польско-католическому меньшинству обрусение рассматривалось как административно-правовая, экономическая, социальная, религиозная и культурная реконкиста, призванная повернуть вспять польско-католическую экспансию, достигшую своего высшего пика к 1863 г.

Однако эта реконкиста имела свои границы, определенные действующим законодательством о веротерпимости, что гарантировало сохранение католичества на территории Северо-Западного края. Объектом реконкисты после событий 1863–1868 гг. стала не Римско-католическая церковь с ее структурами управления и приходами, а польская традиция этой церкви. Начавшаяся системная борьба с польской идентичностью костела и края преследовала общую цель – модернизацию региона и постепенную интеграцию его в состав Российской империи.

Религиозной составляющей политики обрусения стала государственная поддержка миссии Православной церкви, предполагавшей ее территориальный рост, активное строительство новых храмов и расширение границ «русской народности» – т. е. религиозно-этнической общности белорусов, великороссов и малороссов – путем обращения белорусов-католиков в православие. Вооруженные выступления польской шляхты в 1863 г. убедили правительство, что отмена крепостного права и принадлежность крестьян-белорусов к православию стали идейно-социальным иммунитетом против революционной и польской националистической пропаганды местных руководителей восстания – В. Калиновского и др.

Усиление позиций Православной церкви в западных епархиях должно было способствовать формированию устойчивой русской идентичности православного крестьянского 1 ЛГИА. Ф. 604. Оп. 5. Д. 748. Л. 1–3 об; Ф. 604. Оп. 5. Д. 1023, Л. 1–9; Ф. 378. Оп. 1877. Д. 13.

Л. 18, 33.

2 Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.; под ред. Н. А. Тройницкого.

V. Витебская губерния. Тетрадь 3. 1903. С. X; Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.; под ред. Н. А. Тройницкого. XXII. Минская губерния. 1904. С. IX; Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.; под ред. Н. А. Тройницкого. XXIII. Могилевская губерния. 1903. С. VII.; Бабин В. Г. Государственная образовательная политика в Западных губерниях во второй половине XIX – начале XX в. / Власть, общество и реформы в России (XVI – начало XX в.): материалы науч.-теоретич. конф. 8–10 декабря 2003 г. СПб., 2004.

С. 199–200.

населения, которое рассматривалось после восстания 1863 г. в качестве главной социальной опоры правительства в западном регионе империи. Создаваемые православием и правительством идентификационные механизмы формирования русского самосознания одновременно преследовали цель интеграции белорусов в религиозно-этническую общность русских. Следует отметить, что понятие «русский», бытовавшее в этот период, не являлось этнонимом в его современном значении. Для этого понятия было характерно двойственное этническое и конфессиональное содержание, делавшее его инклюзивным, расширительным. Принадлежность к православию означала включение этнического самосознания (идентичности) белорусов в более широкую категорию русского. Согласно традиционным представлениям, существовавшим до первой советской переписи населения 1926 г., все «народности», принадлежавшие к Православной церкви – малороссы, великороссы и белорусы, – считались русскими. По словам В. А. Тишкова, «…те, кто сегодня называются русскими, в те времена назывались великороссами, украинцы, в свою очередь, назывались малороссами, а вместе с белорусами они считались русскими. Но русскими могли считать или считали себя также представители других национальностей и вероисповеданий, в случае, если они принимали или были от рождения православными»1.

Поэтому понятия «русский», «западнорусский», «белорус», употребляемые в официальных документах светских и церковных и периодической печати Северо-Западного края второй половины XIX – начала XX в., не исключали друг друга, а, наоборот, являлись синонимами. В таком же синонимическом смысле указанные понятия используются и в данной работе.

Указанные идентичности, формирующиеся на основе общей православной традиции, русского языка и церковнославянского языка богослужения, свидетельствовали о принадлежности к религиозно-этнической общности русских, в то время как белорусский язык служил средством для этнической самоидентификации внутри этой общности.

В Российской империи при переписях население разбивалось на группы по религиозному и языковому принципу. При распределении населения по «народностям» за основание принимался родной язык. Из религиозно-этнической общности русских белорусы выделялись в качестве «народности» с помощью государственных процедур – переписей населения. В таком случае вероисповедный критерий отходил на второй план, и на основе общего языка православные и католики выделялись в единую народность – белорусов2.

На этом основании правительство идентифицировало католиков, говорящих на белорусском языке, в качестве белорусов, принадлежавших к этнической общности русских.

Политика системного обрусения края не ставила своей целью насильственно ассимилировать белоруса, переделать его в великоросса, как это бездоказательно утверждает белорусская «национальная» историография3. Подобные архаические представления цеwww.valerytishkov.ru. Тишков В. А. И русский, и российский // Вестник Российской нации. 2009.

№ 2 (4).

2 Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.; под ред. Н. А. Тройницкого.

XXIII. Могилевская губерния. 1903. С. VII; Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.; под ред. Н. А. Тройницкого. XXII. Минская губерния. 1904. С. VIII; Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.; под ред. Н. А. Тройницкого. V. Витебская губерния. Тетрадь 3. 1903. С. IX–X; Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.; под ред. Н. А. Тройницкого. XI. Гродненская губерния. 1904. С. VII; Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.; под ред. Н. А. Тройницкого. IV. Виленская губерния. Тетрадь 3. 1903. С. IX.

3 Біч М. Беларускае адраджэнне ў XIX – пачатку XX ст.: гістарычныя асаблівасці, узаемаадносіны з іншымі народамі. Мiнск, 1993. С. 4; Снапкоўская С. У. Гісторыя адукацыі і педагагічнай думкі Беларусі (60-я гг. XIX – пачатак XX ст.). Мiнск, 2001. С. 132; Яноўская В. Гісторыя хрысціянскай царквы на Беларусі. Мінск, 2002. С. 140; Грыгор’ева В. В., Завальнюк У. М., Навіцкі У. І., Філатава А. М. Канфесіі на Беларусі (канец XVIII–XX ст.). Мiнск, 1998. С. 71.

ликом укладываются в рамки примордиализма. Историкам, разделяющим эти взгляды, свойственна вера в социальный конструкт одномерной и взаимоисключающей этнической идентичности как некоего базового архетипа человеческого бытия. Этническую идентичность они рассматривают как неотъемлемую психологическую часть «Я», а ее изменения как неестественные и навязанные человеку извне. Господствующее в «национальной»

историографии примордиалистское понимание этничности приводит к утверждению жесткой нормы единственной, обязательной и кровной национальной принадлежности1. Неудивительно, что политика системной русификации Северо-Западного края интерпретируется с точки зрения этой «предписанной» историками «единственной», идеологически препарированной белорусской идентичности.

В действительности речь шла о процессах интеграции этнически родственных белорусов в состав религиозно-этнической общности русских. Этот процесс протекал на основе либо общих конфессиональных и культурных ценностей, как это было в случае с православными белорусами, либо на основе только ценностей культурных, как это было в случае с белорусами-католиками. В иерархии идентичностей два уровня этнического сознания белорусский – русский не исключали друг друга, а составляли множественность, включавшую в себя все более высокие уровни. В этом случае самоидентификация осуществлялась через осознаваемую отличительность как один из элементов множественной идентичности2. В случае с белорусами, проживавшими в Российской империи, эта иерархия идентичностей выстраивалась по принципу: «я – белорус, и я – русский».

В результате политики обрусения русское самосознание белорусов не приобретало иноэтничное содержание, как это зачастую происходило в результате католического присутствия и связанного с ним влияния польской культуры. По мысли известного русского лингвиста Н. С. Трубецкого, в силу изначально высокой степени этноязыковой однородности восточнославянского культурного пространства это русское самосознание включалось в совместные цивилизационные усилия великороссов, малороссов и белорусов по созданию «высокой» русской культуры3.

Осуществляя политику системного обрусения края, государство с разной степенью интенсивности и последовательности конструировало ответы на польско-католические вызовы в экономике, религиозно-этнической и социокультурной областях. Опираясь на местные исторические традиции русского самосознания, оно с помощью системы образования, Православной церкви, других социальных институтов и групп формировало этническую самоидентификацию белорусов как взаимоисключающую оппозицию идентичности польской. В сознании населения начало утверждаться имперское представление о том, что принадлежность к «русской народности» (термин, употребляемый в официальных документах) в отношении белорусов означала этническую общность с двухуровневой самоидентификацией: «я – белорус, и я – русский». Учитывая конфессиональный критерий русскости, самоидентификация усложнялась: «я – православный, я – белорус, и я – русский».

В свою очередь, католическое духовенство, за отдельными исключениями, предпочитало идентифицировать свою белорусскую, малороссийскую и частично литовскую паству в качестве польской или, если воспользоваться удачным термином Д. Сталюнаса, 1 Тишков В. А. Реквием по этносу: исследования по социально-культурной антропологии. М., 2003.

С. 111, 232.

2 www.valerytishkov.ru. Тишков В. А. И русский, и российский // Вестник Российской нации. 2009.

№ 2 (4); Тишков В. А. Реквием по этносу: исследования по социально-культурной антропологии.

М., 2003. С. 114–115.

3 Шевченко К. В. Исторический поиск Беларуси. Альманах. Минск, 2006 // Русский сборник.

Исследования по истории России; ред.-сост. О. Р. Айрапетов, Мирослав Йованович, М. А. Колеров, Брюс Менниг, Пол Чейсти. Т. V. М., 2008. С. 328–329.

«потенциально» польской. Настаивая на польской идентичности своей непольской паствы, католическое духовенство конструировало этническое самосознание не только своих прихожан, но также и своих религиозных противников-православных. Польская идентичность католических прихожан формировалась в качестве оппозиционной идентичности белорусов-православных, которые воспринимались католиками как русские. В повседневной жизни при определении этнической принадлежности низших сословий, прежде всего крестьян-белорусов, критерием служила конфессиональная принадлежность.

В народной среде католики считались поляками (или, по крайней мере, «потенциальными поляками»), а православные – русскими («потенциальными русскими»)1. Самоидентификацию католиков-белорусов, формируемую польскоязычным костелом, можно было выразить в терминах: «я – католик, значит, я – поляк».

Интересы местного католицизма, поддерживаемого Римской курией в последовательном и настойчивом отстаивании своей традиционной польской идентичности, и политика интеграции, осуществляемая российским правительством, находились в постоянном противоречии. В связи с этими обстоятельствами модернизация, в форме системного обрусения края, и проблемы веротерпимости оказались взаимосвязанными2.

Для непримиримо настроенной части католических священнослужителей и паствы правовые и административные ограничения придавали новый импульс для сохранения настроений религиозного и национального протеста. Для этих настроений было характерно негативное отношение к православию не только как чуждой религии, но и как олицетворению российской государственности и «русской народности». На практике это означало противодействие ксендзов заключению смешанных браков католиков с православными, незаконное преподавание св. Таинств лицам, формально числившимся православными, прозелитизм, создание тайных польских школ для обучения Закону Божьему, запрещение католикам посещать православные церковно-приходские школы, порицание православия и русофобию3.

Религиозной основой нелегального прозелитизма являлось догматическое учение, утверждавшее, что единственной истинной и непогрешимой Церковью, вне которой никто не может достигнуть вечного спасения, является Церковь Римская. Позиция сотериологического и экклезиологического эксклюзивизма позволяла рассматривать православных как «схизматиков», т. е. раскольников, отпавших от истинной Церкви. Этих людей необходимо было для их же спасения возвратить в лоно католицизма4.

Миссионерские приемы, к которым прибегали ксендзы для обращения «схизматиков»

в католицизм, являлись противоправными, так как законы Российского государства карали виновных в прозелитизме среди православного населения. Совращение православных подданных империи в инославие, иноверие и «раскол» означали посягательство на права «господствующей» в империи Православной церкви и расценивались российским законодательством в качестве противоправных действий, наказуемых в уголовном порядке.

Поэтому существовавшее противоречие между вероучением Католической церкви, вменяющей миссию среди «схизматиков-православных» в обязанность духовенству, и росСталюнас Д. Границы в пограничье: белорусы и этнолингвистическая политика Российской империи на западных границах в период великих реформ // Ab imperio. 2003. № 1. С. 279.

2 Сборник статей, разъясняющий польское дело по отношению к Западной России. Вып. 1. Сост.

и изд. С. Шолкович. Вильна, 1885. С. 325.

3 ЛГИА. Ф. 604. Оп. 5. Д. 1023. Л. 1–9; Ф. 604. Оп. 5. Д. 1104. Л. 1–4; Ф. 604. Оп. 5. Д. 2542.

Л. 17–21; РГИА. Ф. 821. Оп. 10. Д. 1077а. Л. 194; Ф. 821. Оп. 10. Д. 256. Л. 167; НИАБ. Ф. 136.

Оп. 1. Д. 35609. Л. 13–29; Ф. 295. Оп. 1. Д. 1973. Л. 25–27; Литовские епархиальные ведомости.

1902. № 12. С. 100–102.

4 Юдин А. Исторические этапы взаимных отношений церквей Востока и Запада // Введение к книге: Православие и католичество: от конфронтации к диалогу. Хрестоматия. М. 2001. С. 76.

сийским законодательством о веротерпимости, каравшим за подобную практику, рассматривалось ксендзами как проявление религиозной нетерпимости со стороны православного государства. Против священников, занимавшихся прозелитизмом, предпринимались меры уголовного и административного характера1.

Веротерпимость, сформировавшуюся в XVIII – первой половине XIX в. в качестве симбиоза западноевропейских и византийско-московских правовых норм, можно рассматривать в качестве особого правового института, регулировавшего государственнорелигиозные и межрелигиозные отношения в России2.

Главные принципы имперской веротерпимости нашли свое законодательное воплощение в статьях 44 и 45 «Основных законов Российской империи» (далее – «Основные законы»). Так, статья 44 гласила: «Все, не принадлежащие к господствующей Церкви подданные Российского государства, природные (а) и в подданство принятые (б), также иностранцы, состоящие на российской службе или временно в России пребывающие (в), пользовались каждый повсеместно свободным отправлением их веры и богослужения по обрядам оной».

В статье 45 «Основных законов» говорилось, что: «Свобода веры присвояется не токмо христианам иностранных исповеданий, но и евреям, магометанам и язычникам (а): да все народы славят Бога по закону и исповеданию праотцев своих»3.

Правовой институт веротерпимости являлся базовым по отношению к правовому статусу его объектов – неправославных конфессий и общин. «Правила веротерпимости»

устанавливали границы религиозной свободы для деятельности «терпимых» религиозных организаций, в частности Римско-католической церкви, а также нормы взаимоотношений между ними, Православной церковью и государством.

Конфессиональная политика империи, осуществляемая в рамках института веротерпимости, была неразрывно связана с защитой прав и интересов Православной церкви.

Власть охраняла Церковь от расколов и посягательств на ее паству со стороны легальных и нелегальных конкурентов. Государство в этой ситуации выступало в качестве непосредственного субъекта веротерпимости, определявшего правовые нормы функционирования этого института, политические решения и бюрократические методы управления религиозными организациями. В качестве опосредованного субъекта веротерпимости выступала Православная церковь. Исключительный правовой статус русского православия в иерархии религиозных институтов империи наделял эту Церковь положением «первенствующей и господствующей». В силу своего статуса Церковь обладала возможностью различными способами (административными и правовыми) воздействовать на конфессиональную политику правительства и решения местной губернской администрации4.

Особая взаимосвязь двух разноуровневых субъектов веротерпимости в форме союза «господствующей» Церкви и монархического государства придавала этому российскому институту черты, качественно отличавшие его от аналогичных религиозно-правовых институтов Западной Европы и США. Последние в значительной степени были основаны 1 РГИА. Ф. 821. Оп. 3. Д. 255. Л. 1; Ф. 821. Оп.3. Д. 258. Л. 1; Ф. 821. Оп. 3. Д. 262. Л. 1; Ф. 821.

Оп. 3. Д. 264. Л. 4; Ф. 821. Оп. 3. Д. 265. Л. 6–7; Ф. 821. Оп. 10. Д. 1077а. Л. 194, 209.

2 Веротерпимость – свобода иноверцам исповедовать веру свою. Веротерпимое государство – государство, не стесняющее иноверцев в отправлении обрядов. См.: Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1995. Т. 1: А–З. С. 333.

3 Основные государственные законы // Свод законов Российской империи. Т. 1, ч. 1. СПб., 1857.

Ст. 44–45.

4 Ст. 40 «Основных законов Российской империи» гласила, что «первенствующая и господствующая в Российской империи вера есть Христианская Православная Кафолическая Восточного исповедания» // Свод законов Российской империи. Основные государственные законы. СПб.,

1892. Т. 1. Ч. 1; РГИА. Ф. 821. Оп. 150. Д. 7. Л. 62–80; НИАБ. Ф. 136. Оп. 1. Д. 35792. Л. 23, 32;

Ф.136. Оп. 1. Д. 35795. Л. 29–30; Ф. 136. Оп. 1. Д. 35766. Л. 1–2; Ф. 136. Оп. 1. Д. 35888. Л. 1–12.

на принципах «свободы совести», которые исключали участие государства в религиозном принуждении граждан для утверждения позиций одной главенствующей конфессии1.

Веротерпимость в качестве правового института включала в себя и элементы нетерпимости, происхождение и существование которых было обусловлено воздействием на светское полицейское и уголовное законодательство отдельных норм канонического права Русской церкви. Как правовое понятие нетерпимость или, точнее, дискриминация означала непризнание государством религиозных общин «раскольников» – старообрядцев и сектантов в качестве организаций, обладавших правом юридического лица2.

К атрибутам государственной нетерпимости, проявляемой по религиозным мотивам, следует отнести также меры уголовного преследования, применяемые за «совращение»

из православия в неправославные и нехристианские конфессии и общины, «совращение»

в «раскол» и пропаганду «раскола».

Существовавшая практика вероисповедных отношений свидетельствовала о серьезных ограничениях и даже отсутствии «свободы веры» для определенных групп русского населения России в связи с действовавшими мерами государственного принуждения и дискриминации в религиозно-правовой сфере3.

Таким образом, в правовом пространстве Российской империи субъектом веротерпимости являлась монархия, объектом – лояльные, не принадлежавшие к господствующей Церкви, подданные Российского государства. В соответствии с «Основными законами»

империи все они получали равные права на публичное отправление традиционного религиозного культа, которыми пользовались сообща в рамках своей религиозной конфессии или общины, объединявшей одну или несколько этнических групп. Однако степень публичности отправления культа (особенно в отношении религиозных процессий) могла быть неодинаковой4. Монархия, признав неправославные религиозные общины в качестве терпимых, взяла тем самым на себя обязательство соблюдения гражданских прав своих подданных, никогда не принадлежавших к православию. Они являлись, согласно общему правилу, полноправными гражданами России5.

Институт веротерпимости, охватывая все многообразие правовых норм и бюрократических взаимоотношений среди признанных законом исповеданий, предусматривал охраняемое законом соблюдение церковных установлений. Или, иными словами, духовной дисциплины. Более того, внутренняя духовная дисциплина религиозных сообществ, т. е.

«твердый порядок власти и подчинения среди самого духовенства, с одной стороны, и 1 Градовский А. Д. Начала русского государственного права. Ч. 1: О государственном устройстве // Собр. соч. Т. 7. СПб., 1901. С. 333; Справка о свободе совести. СПб., 1906 // РГИА. Ф. 821.

Оп. 150. Д. 7. Л. 3–41; Свод учреждений и уставов управления духовных дел иностранных исповеданий христианских и иноверных // Свод законов Российской империи. СПб., 1896. Т. 11, ч. 1. Ст. 3.

2 Нетерпимость. Невозможность терпеть, дозволять, сносить долее что, кого; свойство нетерпимого; // свойство и действия нетерпящего, преследующего; ососбенно о делах веры, об исповедании.

Римская нетерпимость противна духу христианства. См.: Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1995. Т. 2: И–О. С. 539.

3 Ограничительные узаконения и особые законоположения, изданные по соображениям национального или вероисповедного свойства либо обусловленные различием полов. СПб., 1906 // РГИА.

Ф. 821. Оп.10. Д. 215. Л. 16–22; Попов А. Суд и наказания за преступления против веры и нравственности по русскому праву. Казань, 1904. С. 476; РГИА. Ф. 821. Оп. 10. Д. 215. Л. 17–20;

Устав о предупреждении и пресечении преступлений // Свод законов Российской империи. СПб.,

1890. Т. 14. Ст. 70; Коркунов Н. М. Русское государственное право. 3-е изд., перераб. Т. 1. СПб.,

1899. С. 517–518; Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. Издано проф. Н. С. Таганцевым. 5-е изд., доп. СПб., 1886. Т. 15. Ст. 184, 185, 186, 187, 196; РГИА. Ф. 821. Оп.10. Д. 256.

Л. 141, 161–167.

4 Суворов Н. Учебник церковного права. Ярославль, 1898. С. 591.

5 Коркунов Н. М. Русское государственное право. 3-е изд., перераб. СПб., 1899. Т. 1. С. 495–496;

РГИА. Ф. 821. Оп. 150. Д. 7, Л. 36.

верующих – с другой», была закреплена в уставах «иностранных и иноверных» исповеданий и поддерживалась с помощью мер административно-полицейского контроля. Механизмы государственной власти оказались встроенными в механизмы поддержания духовной дисциплины, которая, в свою очередь, рассматривалась законодательством как часть дисциплины социальной.

Наряду с реализацией своих непосредственных задач – выполнением духовенством и мирянами их религиозно-нравственных обязанностей – духовная дисциплина терпимых исповеданий действовала также в качестве инструмента государственного контроля над подданными Российской империи. Государственные и духовные механизмы права и дисциплины должны были преследовать общую цель – поддержание религиозного и общественного порядка. Исполнение религиозного долга подданными становилось одновременно свидетельством их политической лояльности российской монархии. Поддерживая духовную дисциплину «иностранных и иноверных» исповеданий, государство вместе с тем обязывало духовенство быть не только верноподданным к монархии, но и воспитывать свою паству как политически лояльную1.

Для Римско-католической церкви, учитывая ее непростые, в том числе и откровенно конфликтные, отношения с Российской империей, требования соблюдать духовную дисциплину, действующие законы и «высочайший интерес» были особо предписаны государственным законодательством о веротерпимости2.

Правовой институт веротерпимости выполнял важные социальные функции. Конфессиональная политика, осуществляемая в рамках этого института, была потенциально направлена на поддержание религиозно-этнической стабильности российского общества и разрешение конфликтов, возникавших в империи на религиозной почве. Но на практике цели и результаты этой политики не всегда совпадали. В Северо-Западном крае столкновение двух политических проектов, соперничавших в борьбе за определение религиозно-этнической идентичности региона, подвергло институт веротерпимости серьезным испытаниям.

В течение указанного периода качественные изменения претерпел и сам правовой институт веротерпимости. Начиная с периода «Великих реформ» Александра II правовая система вероисповедных отношений, построенная частично на канонической основе, начала эволюционировать в сторону расширения религиозных свобод. Результатом этой эволюции в начале XX в. стало издание Манифеста от 26 февраля 1903 г. и именного высочайшего указа от 12 декабря 1904 г. Тем самым верховная власть недвусмысленно свидетельствовала об окончательном выборе в пользу расширения правовых границ традиционной веротерпимости, преследуя цель упрочения «легальной формы власти»3.

Последовавший затем 17 апреля 1905 г. высочайший указ Сенату «Об устранении стеснений в области религии и укреплении начал веротерпимости» впервые сократил часть статей, защищавших исключительные права православия на сохранение неприкосновенности его конфессиональных границ. Введение новых религиозных свобод рассматривалось правительством в качестве инструмента укрепления традиционной религиозности и политической лояльности как среди духовенства и мирян терпимых исповеданий, так и среди ранее дискриминируемых групп российского общества. Это была попытка правового решения проблем, вызванных мерами государственного принуждения в религиозной сфере. Указы от 26 декабря 1905 г. урегулировали отношения с Римско-католичеПодробнее см.: Бендин А. Ю. Эволюция понятия веротерпимости и указ от 17 апреля 1905 г. // Исторические записки: международный альманах. Вып. 9 (127) / отв. ред. Б. В. Ананьич. М., 2006.

С. 113–136.

2 Свод учреждений и уставов управления духовных дел иностранных исповеданий христианских и иноверных // Свод законов Российской империи. СПб., 1896. Т. 11. Ч. 1. Ст. 49; Устав о предупреждении и пресечении преступлений // Свод законов Российской империи. СПб., 1890. Т. 14.

Ст. 66.

3 Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало ХХ в.). СПб., 1999.

Т. 1. С. 151–152.

ской церковью, заменив систему ограничительных административных распоряжений нормами права1.

История веротерпимости в Северо-Западном крае в качестве нового направления в современной белорусской историографии еще не стала специальной исследовательской проблемой. В настоящее время это направление исторической науки пребывает в стадии становления. Немногочисленные публикации и исследования, появившиеся в последние годы, касаются лишь отдельных аспектов изучения этого сложного исторического феномена. В настоящее время в белорусской историографии практически отсутствуют исторические исследования, в которых на концептуальном уровне осмысливается феномен имперской веротерпимости в Северо-Западном крае как совокупность взаимоотношений религиозного законодательства, религиозной политики и межрелигиозных отношений, развивающихся поэтапно, под воздействием политических и религиозных причин общероссийского и регионального характера.

Практическое отсутствие работ, специально посвященных изучению проблем веротерпимости, не в последнюю очередь связано со сложностью содержания понятия «веротерпимость» для исследовательской работы историков. Многомерность предмета исследования предполагает междисциплинарный характер работ, включающих различные исторические и специальные дисциплины. К ним следует отнести историю Церкви, историю государства и права, каноническое право Православной и Римско-католической церквей, историческую этнологию, религиоведение и др. Применение специальных дисциплин обусловлено спецификой предмета исследования, предполагающего изучение законодательства, религиозных и этнических мотивов межконфессиональных противоречий и конфликтов, следовательно, церковного вероучения, канонического права и феномена этничности.

Кроме того, исследователи, работающие с религиозной проблематикой, как правило, ставят своей целью создание работ, которые следует отнести к такому разделу историографии, как конфессиональная история. Это направление в белорусской историографии после длительного перерыва начало формироваться сравнительно недавно.

Предшественниками современных авторов в этой области исторического знания были известные дореволюционные историки и публицисты западнорусского направления, положившие начало профессиональному изучению не только конфессиональной истории, но межконфессиональных и церковно-государственных отношений. Поэтому в более широком смысле этих историков можно отнести к категории первопроходцев в изучении проблем веротерпимости на территории Северо-Западного края. Из них в первую очередь следует назвать М. О. Кояловича, А. И. Миловидова, Г. Я. Киприановича, Е. Ф. Орловского, Н. Д. Извекова, А. В. Жиркевича, А. П. Владимирова, А. В. Белецкого, А. А. Станкевича, Ю. Крачковского и др.2 1 За первый год вероисповедной свободы в России. СПб., 1907. С. 1–7, Законодательные акты переходного времени 1904–1908 гг. 3-е изд., пересм. и доп. по 1 сентября 1908 г.; под ред. Н. И. Лазаревского. СПБ., 1908. С. 34–38, 219–228.

2 Коялович М. О. История воссоединения западнорусских униатов. СПб., 1873; Миловидов А. И.

Меры, принятые графом М. Н. Муравьевым к ограждению православного населения от латинопольской пропаганды в Северо-Западном крае. Вильна, 1900; Миловидов А. И. Заслуги графа М. Н. Муравьева для Православной церкви в Северо-Западном крае. Харьков, 1900; Киприанович Г. Я. Исторический очерк православия, католичества и унии в Белоруссии и Литве. Минск, 2006; Орловский Е. Ф. Судьбы православия в связи с историей латинства и унии в Гродненской губернии в XIX в.

(1794–1890). Гродно, 1903; Извеков Н. Д. Исторический очерк состояния Православной церкви в Литовской епархии с 1839–1889 гг. М., 1889; Владимиров А. П. История располячения Западно-Русского костела. М., 1896; Жиркевич А. В. Из-за русского языка. На родине Белоруссии // Минская старина. Труды Минского Церковного Историко-Археологического комитета. Вып. 3. Ч. 1. Вильна, 1911; Жиркевич А. В. Из-за русского языка. В изгнании // Минская старина. Труды Минского Церковного Историко-Археологического комитета. Вып. 3. Ч. 2. Вильна, 1911; Белецкий А. В. Римско-католические епархиальные семинарии: Виленская и Тельшевская.

Вильна, 1887; Станкевич А. А. Католическая церковь в современном движении русского общества. Вильна, 1906; Крачковский Ю. Отзыв о сочинении пресвитера Извекова: Исторический очерк состояния Православной церкви в Литовской епархии с 1839–1889 гг. Вильна, 1900.

В советский период исследования, которые в той или иной степени затрагивали конфессиональную проблематику, носили ярко выраженный тенденциозный характер, обусловленный воздействием господствующей марксистско-ленинской, атеистической идеологии1.

Первые публикации по проблемам церковной истории появились в Беларуси в конце 80-х гг. XX в. Больше всего исследований в этой области посвящено истории основных христианских конфессий – православной, греко-католической, римско-католической, а также различных старообрядческих общин. В последние годы появился ряд работ по истории иудейских и мусульманских общин, существующих на территории современной Беларуси2.

Проблематика, традиционно исследуемая в работах по конфессиональной истории, включает в себя такие аспекты, как:

0 описание деятельности епархиальных структур христианских конфессий и устройства нехристианских общин;

0 территориальное расположение конфессий и общин, деятельность духовенства и численность паствы;

0 описание храмов, монастырей, молитвенных зданий и религиозных общественных объединений;

0 функционирование системы религиозного и духовного образования;

0 участие духовенства и паствы в политических событиях конца XVIII – начала XX в.

В этих работах рассматриваются вопросы церковно-государственных и межконфессиональных прежде всего в сфере православно-католических отношений, существовавших в дореформенный период, изменения в них, произошедшие после восстания 1863 г., влияние указа от 17 апреля 1905 г. на состояние этих взаимоотношений и т. д. При этом сами указанные отношения играют роль исторического контекста и не выступают в качестве самостоятельного предмета исследования. К сожалению, не все указанные работы свободны от методологических упрощений, тенденциозности и идеологических пристрастий, которые свойственны «национальной» историографии. Особенно в интерпретации имперской религиозно-этнической политики, получившей название «русификация»3.

Конфессиональная проблематика как предмет исследования в этих работах становится, как правило, компонентом «национально-государственной концепции истории Беларуси», а сами христианские конфессии нередко рассматриваются инструментально, сквозь призму представления авторов о политике «русификации». Этот политический и публиДокументы обличают: Реакционная роль религии и церкви на территории Белоруссии. Минск, 1964; Докторов В. Г. Католицизм сегодня. Минск, 1984: Самбук С. М. Политика царизма в Белоруссии во второй половине XIX в. Минск, 1980; Корзун М. С. Русская Православная церковь на службе эксплуататорских классов. Минск, 1984; Мараш Я. Н. Из истории борьбы народных масс Белоруссии против экспансии Католической церкви. Минск, 1869; Мараш Я. Н. Католическая церковь в истории Белоруссии. Минск, 1981.

2 Католицизм в Белоруссии: традиции и приспособление. Минск, 1987; Яноўская В. В. Хрысцiянская царква ў Беларусi 1863–1914 гг. Мінск, 2002.; Грыгор’ева В. В., Завальнюк У. М., Навiцкi У. I., Фiлатава А. М. Канфесii на Беларусi (канец XVIII – XX ст.). Мінск, 1998; Гарбацкi А. А.

Стараабраднiцтва на Беларусi ў канцы XVII – пачатку XX ст. Брэст, 1999; Марозава С. В. Унiяцкая царква ў этнакультурным развiццi Беларусi (1596–1839 гг.). Дысертацыя на атрыманне вучонай ступенi доктара гiстарычных навук. Гродна, 2001; Смалянчук А. Ф. Паміж краевасцю і нацыянальнай ідэяй. Польскі рух на беларускіх і літоўскіх землях. 1864 – люты 1917 г. СПб., 2004; Думiн С. У., Канапацкi I. Б. Беларускiя татары. Мiнулае i сучаснасць. Мінск, 1993.

3 Подробнее см.: Бендин А. Ю. Проблемы этнической идентификации белорусов 60-х гг. XIX – начала XX в. современной историографии // Исторический поиск Беларуси: альманах / сост.

А. Ю. Бендин. Минск, 2006. С. 8–35.

цистический термин, характерный для второй половины XIX – начала XX в., наполняется современным идеологическим содержанием, служащим для объяснения религиозноэтнической политики Российской империи. Под русификацией понимается этническое насилие, принудительная ассимиляция, которая, согласно указанным представлениям, осуществлялась российским правительством и Православной церковью по отношению к белорусскому населению. В рамках «национально-государственной концепции» конструируется искусственный этнический конфликт между «самостоятельным белорусским этносом» и Российской империей. На этом основании оценки событиям конфессиональной истории даются от имени конфликтующего «этноса». Взятые на себя полномочия говорить от имени белорусского «этноса» обосновывают претензии историков на объективное изложение событий. Например, «Православная церковь, и Католический костел, и все другие конфессии играли весьма заметную роль (как положительную, так и отрицательную) в истории народа Беларуси». Или «религиозную пестроту населения Беларуси, враждебность между духовенством разных конфессий власти использовали в своих целях»1. Тем самым конфессиональная история, имеющая специальный предмет исследования, подчиняется интересам «национального» дискурса, а претензии на объективизм сводятся к субъективным оценочным характеристикам.

В последние годы список научной литературы по конфессиональной истории пополнился рядом диссертационных исследований, позволивших более подробно рассмотреть положение и проблемы Римско-католической церкви на территории Северо-Западного края во второй половине XIX – начале XX в. Из них следует назвать работы Ю. А. Бачище и А. И. Ганчара2.

К сожалению, методология, которой пользуются исследователи, не всегда приводит их к выводам, которые с научной точки зрения представляются убедительными. В частности, Ю. А. Бачище утверждает, что «… империя, подчинив себе другие народы с другими верами, решила превратить их в русский православный, а где это было невозможно – поставить угнетенные народы на службу русской народности». Абсурдность подобных высказываний становится очевидной, если прочесть работы таких известных исследователей российской национальной политики, как А. Каппелер и Б. Н. Миронов3.

В сущности, автор использует примитивный тезис советской историографии о политике русификации как тотальной ассимиляции всех нерусских народов. О научной несостоятельности подобных методологических приемов, характерных до сих пор для некоторых «национальных» историографий, убедительно писал А. Миллер4. К сожалению, склонность к некритическому восприятию советских идеологических штампов впитала в себя и «национальная» белорусская историография.

Приверженность Ю. А. Бачище к симбиозу объяснительных моделей советской историографии с положениями «национально-государственной концепции» заставляет его делать выводы, неадекватные конкретно-историческим реалиям. Например, «поскольку вся внутренняя политика была пропитана консерватизмом и реакционностью, то очевидно, что такой она была и в национально-религиозной сфере». Или бездоказательные обвинения «царизма», кстати, еще один неувядающий советский штамп, в том, что он 1 Яноўская В. В. Хрысцiянская царква ў Беларусi 1863–1914 гг. Мінск, 2002. С. 4.

2 Бачышча Ю. А. Каталіцкая царква ў нацыянальна-рэлігійнай палітыцы царызму ў Беларусі (1900– 1914 гг.): аўтарэф. дыс. … канд. гіст. навук. Мінск, 2003; Ганчар А. И. Деятельность Римскокатолического костела по сохранению позиций католицизма на территории Беларуси (1864– 1905 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. Минск, 2007.

3 Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало ХХ в.). Т. 1.

СПб.,1999; Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение. История. Распад.

М., 2000.

4 Миллер А. Русификации: классифицировать и понять // Ab imperio. 2002. № 2.

якобы «стремился превратить белорусов в русских». Столь некорректные с научной точки зрения утверждения о религиозно-национальной политике Российской империи выводят это исследование из области сугубо научной в область идеологическую. В частности, в сферу идеологии белорусского этнического национализма.

Диссертационному исследованию А. И. Ганчара свойственно не столько идеологизация темы, сколько методологическое невнимание к правовым и политическим реалиям Российской империи, к этническим, лингвистическим и социально-правовым особенностям поведения Римско-католической церкви в Северо-Западном крае. Автор говорит о «беззащитности» церкви от «произвола, преследований в случае неповиновения или оппозиционности к политике, проводимой царизмом». Очевидно, А. И. Ганчар питает уверенность в том, что российское правительство, в случае правонарушений со стороны католического духовенства, должно было с христианским смирением забыть о своей обязанности поддерживать установленный правопорядок и позволять безнаказанно нарушать законы и нормативные акты, не прибегая к наказанию виновных. Довольно странное понимание функций государства, даже современного, демократического.

Не менее странным выглядит тезис о том, что «на первый план для римско-католического духовенства выступала задача выживания». Достаточно напомнить, что российское законодательство создало необходимые правовые условия для привилегированного сословного положения этого духовенства в империи, имевшего статус государственных служащих1. К этому высокому социально-правовому положению следует добавить экономическую поддержку, которую оказывали ксендзам помещики и шляхта. Указанные факторы ставили ксендзов в особую социальную категорию носителей правовых привилегий и престижного потребления. Реальные проблемы для духовенства заключались не в биологическом «выживании» как таковом, а в уровне светского правосознания, в законопослушности, в необходимости соблюдения российских законов и административных норм, которым часть этого духовенства упорно отказывалась следовать по политическим, каноническим и этническим мотивам.

Бездоказательным представляется утверждение автора о том, что «начальная школа использовалась с целью вытеснения Римско-католического костела из сферы воспитания и образования и для оправославливания детей-католиков». А как же тогда следует понимать предписанную законом практику обязательного преподавания ксендзами католического Закона Божьего в государственной школе? Или, например, отсутствие православного прозелитизма в школе церковноприходской? А. И. Ганчар уверяет, что «вопрос о языке преподавания Закона Божьего на русском языке имел принципиальное значение для сохранения традиций католицизма на белорусских землях». В Северо-Западном крае речь могла идти только о польской католической традиции. Но для существования самого костела и чистоты католического вероучения русский язык, используемый ксендзами в школе, никакой опасности не представлял.

Более выверенными в методологическом отношении представляются диссертационные исследования, существенным образом приближающиеся к тематике веротерпимости. Как правило, это исследования, связанные с изучением проблем межконфессиональных отношений и конфессиональной политике правительства в отношении христианских конфессий. Этим темам были посвящены диссертационные исследования В. Н. Линкевича и В. В. Табунова2.

1 Законы о состояниях. Раздел второй: о духовенстве // Свод законов Российской империи. Т. 9.

СПб., 1899. Ст. 393–400, 460–465; РГИА. Ф. 821. Оп. 150. Д. 8. Л. 51.

2 Линкевич В. Н. Межконфессиональные отношения в Беларуси во второй половине XIX – начале XX в.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Минск, 2004; Табунов В. В. Политика российского правительства в отношении христианских конфессий в Беларуси (1895–1907). Минск, 2008.

Данные работы также содержат спорные утверждения, основанные на недостатках применяемых методологических подходов. В частности, В. Н. Линкевич утверждает, что «взаимоотношения вероисповеданий напрямую зависели от конфессиональной политики царской администрации... а насильственное и некомпетентное вмешательство властей в дела конфессий создавали благоприятную почву для проявлений религиозной нетерпимости и враждебности». Такая точка зрения представляется односторонней, так как не учитывает, во-первых, законодательную основу правительственных решений, а во-вторых, наличие нетерпимости в самих конфессиональных традициях соперничавших вероисповеданий. Что со всей очевидностью проявилось после издания указа о веротерпимости от 17 апреля 1905 г.

К сожалению, оба автора разделяют принятую частью белорусских историков популярную точку зрения, что отождествление религиозной и этнической принадлежности, как и разделение белорусов по религиозному признаку, стало в этот период препятствием для их национального становления. Однако подобные утверждения не имеют убедительного научного доказательства и относятся к сфере идеологических построений. В сущности, стойкая приверженность к идеологической интерпретации истории свидетельствует о том, что изучение религиозно-этнической проблематики XIX – начала XX в. в современной белорусской историографии все еще находится под влиянием идеологии этнического национализма, или так называемой «национально-государственной концепции истории Беларуси».

Отечественным исследователям, не потерявшим «волю к истине», следует прислушаться к методологически актуальным словам известного российского историка В. П. Булдакова: «… сегодня даже серьезные авторы не могут осознать, что обновление исторического знания происходит не «само собой» через новые пласты источников, а с помощью качественно иных методов их анализа, не с помощью заимствованных доктрин, а в процессе создания теорий, изоморфных российской действительности»1.

В этой связи становится очевидным, что разделяемые рядом историков положения «национально-государственной концепции» и ее современные интерпретации не принадлежат к разряду теорий, изоморфных региональной действительности Северо-Западного края Российской империи.

Среди исследователей, занимающихся изучением конфессиональной истории и занимающих взвешенные методологические позиции, следует назвать В. А. Теплову, Т. П. Короткую, В. М. Черепицу, священника Ф. Кривоноса, внесших весомый вклад в изучение истории Православной церкви на белорусских землях2.

В современной российской историографии спектр работ, посвященных изучению проблем веротерпимости и свободы совести в XIX – начале XX в., представлен более основательно. Исследования современных историков и правоведов опираются на работы дореволюционных специалистов по государственному и церковному праву, принадлежавших к различным направлениям общественной мысли России.

В дореволюционной правовой литературе, посвященной изучению проблем института российской веротерпимости, существовали два направления общественной мысли.

Консервативное направление было представлено именами известных канонистов и правоведов: М. Е. Красножена, И. С. Бердникова, И. Г. Айвазова, А. Попова, Н. Суворова, 1 Булдаков В. П. Феномен российской революции: между мифом и реальностью // Вестник Российского университета дружбы народов. 2005. № 4. С. 25.

2 Короткая Т. П., Осипов А. И., Теплова В. А. Христианство в Беларуси: история и современность.

Минск, 2000; Черепица В. Н. Очерки истории Православной церкви на Гродненщине. Ч. 1. Гродно, 2000.

Г. П. Добротина и др.1 В своих работах эти исследователи настаивали на правовой, политической и религиозной необходимости сохранения существующего господствующего статуса православия в Российской империи и связанных с ним правовых ограничений инославия, иноверия, старообрядчества и сектантства.

Необходимость либерального подхода к решению вероисповедных проблем Российской империи на основе упразднения правовых привилегий и ограничений в религиозной жизни предлагали властям и российскому обществу В. Д. Спасович, А. Кистяковский, Ф. Г. Тернер, К. К. Арсеньев, М. А. Рейснер, С. В. Познышев, В. Н. Ширяев, Н. С. Тимашев и др2.

В советской историографии действовавший в Российской империи институт веротерпимости и попытки правительства по его реформированию рассматривались тенденциозно, с идеологических позиций, что приводило, как правило, к негативным оценкам правительственной политики в этой области3.

На рубеже XX–XXI вв. вышел ряд работ российских исследователей, в которых рассматривались различные аспекты правительственной политики по модернизации законодательства о веротерпимости. Историко-правовой анализ законопроектов о свободе совести, предпринятый авторами, позволяет выяснить сложную и противоречивую эволюцию законодательства, в ходе которой с 1904 по 1917 г. произошел переход от традиционной российской веротерпимости к западному либеральному стандарту правового регулирования отношений государства с религиозными организациями в форме свободы совести.

Среди исследователей этой тематики следует назвать А. А. Дорскую и А. А. Сафонова, В. К. Пинкевича и др.4 В этот период появляется ряд работ, в которых исследуется правительственная политика Российской империи по отношению к инославным и иноверным конфессиям и общинам в рамках законодательства о веротерпимости. Исследование А. К. Тихонова посвящено изучению политики российских властей в отношении трех основных неправославных исповеданий в Российской империи: Римско-католической церкви, мусульманства и иудаизма. Свой выбор в пользу указанных религиозных сообществ автор объясняет тем 1 Красножен М. Е. Положение неправославных христиан по действующему российскому законодательству. Юрьев, 1901; Бердников И. С. Наши новые законы и законопроекты о свободе совести. М., 1914; Айвазов И. Г. Новая вероисповедная система русского государства. М., 1908;

Попов А. Суд и наказания за преступления против веры и нравственности по русскому праву.

Казань, 1904; Суворов Н. Учебник церковного права. Ярославль. 1898; Добротин Г. П. Закон и свобода совести в отношении к лжеучению и расколу. Киев, 1896.

2 Спасович В. Д. О преступлениях против веры // Юридическое общество при Санкт-Петербургском университете. Протоколы 1881 г. Т. III. Заседания уголовного отделения. СПб. 1882; Кистяковский А. О преступлениях против веры // Наблюдатель. 1882. № 10; Тернер Ф. Г. Свобода совести и отношение государства к Церкви // Сб. государственных знаний; под ред. В. П. Безобразова.

СПб., 1877. Т. III; Арсеньев К. К. Свобода совести и веротерпимость. Сб. статей. СПб., 1905;

Рейснер М. А. Государство и верующая личность: сб. ст. СПб., 1905; Познышев С. В. Религиозные преступления с точки зрения религиозной свободы. К реформе нашего законодательства о религиозных преступлениях. М., 1906; Ширяев В. Н. Уголовно-правовая охрана религиозной свободы.

СПб., 1907; Тимашев Н. С. Религиозные преступления по действующему русскому праву. Пг. 1916.

3 Клочков В. В. Закон и религия: от государственной религии в России к свободе совести в СССР.

М., 1982; Куров М. Н. Проблема свободы совести в дореволюционной России // Вопросы научного атеизма. Вып. 27. М., 1981.

4 Дорская А. А. Свобода совести в России: судьба законопроектов начала XX века. СПб., 2001;

Дорская А. А. Государственное и церковное право Российской империи: проблемы взаимодействия и взаимовлияния. СПб., 2004.; Сафонов А. А. Свобода совести и модернизации вероисповедного законодательства Российской империи в начале XX в. Тамбов, 2007; Пинкевич В. К. Вероисповедные реформы в России в период думской монархии (1906–1917 гг.). М., 2000.

влиянием, которое представители данных исповеданий оказывали на политику правительства в последней четверти XVIII – начале XX в.1 Важный вклад в научное осмысление религиозно-политических проблем СевероЗападного края в XIX в. внесли работы А. А. Комзоловой и С. В. Римского2.

Ю. С. Белов в своем диссертационном исследовании рассматривает конфессиональную политику государства по отношению к неправославным вероисповеданиям в контексте указа о веротерпимости от 17 апреля 1905 г.. Особое внимание автор уделяет положению Римско-католической церкви в Северо-Западном крае накануне и после издания указа от 17 апреля 1905 г.3 В монографии Л. Е. Горизонтова анализируются проблемы польско-католического населения на западных окраинах Российской империи и положение русских в Царстве Польском4.

Богатый фактографический материал о положении католического костела в СевероЗападном крае собрали и изучили польские историки. В опубликованных исследованиях содержатся материалы об организации церковной жизни на местах, т. е. устройства и функционирования римско-католических епархий, деканатов и парафий, сведения о деятельности епископата, белого духовенства и монашеских орденов, религиозных обычаях и традициях мирян. Объектом исследования становились также события и процессы, определявшие отношения местного католичества относительно российского господства в крае, различные формы конфронтации Церкви и государства. В разное время был опубликован ряд работ об участии духовенства в восстании 1863–1864 гг., в которых дается негативная оценка реакции российских властей на роль религиозного фактора в организации политических выступлений. Веротерпимость, существовавшая в Российской империи, рассматривается в работах польских авторов как система государственно-церковных отношений, не соответствующая нормам религиозной свободы, а Римско-католическая церковь в Северо-Западном крае признается в качестве угнетенной5.

В последнее время появился ряд публикаций современных литовского и американских исследователей – Д. Сталюнаса, П. Верта, Т. Викса – по вопросам конфессиональной политики М. Н. Муравьева, присоединения католиков к православию в 60-х гг. XIX в., реализации указа от 17 апреля 1905 г. в Северо-Западном крае и т. д. В отличие от проблематики, характерной для историков конфессионального направления, работы этих исследователей имеют своей непосредственной целью изучение отдельных проблем веротерпимости, которые хронологически связаны с важнейшими политическими событиями исследуемого периода. Они базируются в основном на материалах Виленской, Ковенской и Гродненской губерний и не претендуют на целостный анализ проблем веТихонов А. К. Католики, мусульмане и иудеи Российской империи в последней четверти XVIII – начале XX в. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2008.

2 Комзолова А. А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху великих реформ. М., 2005; Римский С. В. Православная церковь и государство в XIX веке. Ростов н/Д., 1998.

3 Белов Ю. С. Правительственная политика по отношению к неправославным вероисповеданиям России в 1905–1917 гг.: дис. … канд. ист. наук. СПб., 1999.

4 Горизонтов Л. Е. Парадоксы имперской политики: поляки в России и русские в Польше. М., 1999.

5 Bojownvicy kaplani za sprawe kosciola i ojczyzny w latach 1861–1915. Sandomierz, 1936. Kosciol katolicki w Rosji: materjaly do ego historji i organizacji. Warszawa, 1932; Kumor B. Ustroj i organizacija kosciola Polskiego w okresie nievoli narodowej. 1772–1918. Krakow, 1980; Rodkievicz W. Russian Nationality Policy in the Western Provinces of the Empire (1863–1905). Lublin, 1998; Wasilewski J.

Arcybiskupi i administratowie archidiecezji Mohilowskiej. Pinsk, 1930; Wazynski A. Litwa pod wzglendem przesladowania w niej rzymsko-katolickiego kosciola. Poznan, 1872.

ротерпимости в Северо-Западном крае и белорусских губерниях в пореформенный пятидесятилетний период1.

Подводя итоги, можно сказать, что в белорусской и зарубежной историографии вопрос о взаимоотношениях между государством, православием и католичеством СевероЗападного края во второй половине XIX – начале XX в. как проблемы веротерпимости не получил должного научного рассмотрения.

История веротерпимости, в отличие от конфессиональной истории, ставит своей целью изучение совокупности отношений, которые складывались между религиозными институтами и органами управления государства, между самими религиозными институтами и отношениями внутри институтов. Тем самым процесс изучения проблем веротерпимости в Северо-Западном крае выходит за рамки конфессиональной истории и становится самостоятельной исследовательской проблемой. Формируются особый предмет исследования, своя методология, свои познавательные границы. Поэтому объективная научная интерпретация исторического феномена веротерпимости как сложного комплекса административно-правовых, государственно-конфессиональных и межконфессиональных взаимоотношений, характерных для Северо-Западного края империи в 1863–1914 гг., вызывает необходимость применения системного подхода в качестве основы методологии исследования, с сочетанием элементов подхода институционального.

Учитывая эволюционные перемены, произошедшие в имперском законодательстве в связи с названными указами, следует перечислить те проблемы веротерпимости, которые были характерны для взаимоотношений государства, католичества и православия на территории Северо-Западного края во второй половине XIX – начале XX в., классифицируя их по правовым, политическим и религиозно-этническим критериям.

Во-первых, это различные противоправные формы прозелитизма, пропаганды своего вероучения или «совращений», предпринимаемые представителями католического духовенства и мирянами с целью посягательства на права и привилегии «господствующей»

Православной церкви.

В-вторых, применение на практике комплекса административных распоряжений, не опирающихся на законы о веротерпимости, которые ограничивали символическое воздействие католических обрядов на верующих и степень влияния католического духовенства на свою паству.

В-третьих, миссионерская практика местной администрации и православного духовенства по обращению католиков в православие в местностях со смешанным населением во второй половине 60-х гг. XIX в. Появление нелегального движения «упорствующих в латинстве» и практика противодействия ему со стороны администрации и Православной церкви.

1 Сталюнас Д. Границы в пограничье: белорусы и этнолингвистическая политика Российской империи на западных границах в период великих реформ // Ab imperio. 2003. №1; Сталюнас Д.

Этнополитическая ситуация Северо-Западного края в оценке Н. М. Муравьева (1863–1865) // Балтийский архив. Вып. 7. Вильнюс, 2002; Сталюнас Д., Долбилов М. «Обратная уния». Проект присоединения католиков к Православной церкви в Российской империи (1860–1865 гг.) // Славяноведение. 2005. № 5; Сталюнас Д. Может ли католик быть русским? О введении русского языка в католическое богослужение в 60-х годах XIX века / Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: антология; сост. П. Верт, П. С. Кабытов, А. И. Миллер.

М., 2005; Сталюнас Д. Роль имперской власти в процессе массового обращения католиков в православие в 60-е годы XIX столетия // Lietuviu kataliku mokslo akademijos. Metrastis XXVI.

Vilnius. 2005; Верт П. Трудный путь к католицизму. Вероисповедная принадлежность и гражданское состояние после 1905 г. // Lietuviu kataliku mokslo akademijos. Metrastis XXVI. Vilnius.

2005; Викс Т. Р. «Мы» или «они»? Белорусы и официальная Россия, 1863–1914 / Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: антология; сост. П. Верт, П. С. Кабытов, А. И. Миллер. М., 2005; Weeks T. R. Defining Us and Them: Poles and Russians in the «Western Provinces», 1863–1914 // Slavic review, 1994. № 1; Weeks T. R. Nation and State in Late Imperial Russia. Nationalism and Rusification on the Western Frontier, 1863–1914. DeKalb, 1996.

В-четвертых, сопротивление со стороны католической иерархии, духовенства и мирян мерам, предпринятым администрацией и частью католического духовенства по реализации указа от 25 декабря 1869 г. Особенности политики обрусения костела в Виленской римско-католической епархии и Минской губернии. Сопротивление «упорствующих» в сохранении польского языка костела.

В-пятых, попытки католической иерархии установить «двоевластие» в вопросах переходов из православия в католичество после указа от 17 апреля 1905 г. Рост католического прозелитизма и нетерпимости к православным в 1905–1907 гг.

В-шестых, борьба за возвращение католической церковной собственности и строительство новых костелов. Попытки насильственного захвата церковных зданий и правовые способы решения спорных имущественных вопросов, предпринимаемых после указа от 17 апреля 1905 г.

В-седьмых, религиозно-этнические конфликты в области народного просвещения после 1863 г. и их эволюция после указа о веротерпимости. Борьба с католическим «двоевластием» в народной школе. Появление тайных польских школ и борьба с ними как политическая и правовая проблема.

В-восьмых, проявления религиозного насилия и нетерпимости между православными и католиками в приходах и семьях после указа от 17 апреля 1905 г.

В-девятых, конфликты и противоречия между администрацией и римско-католическим духовенством, вызванные адаптацией указов от 26 декабря 1905 г. к реалиям СевероЗападного края и белорусских губерний.

В-десятых, взаимосвязь между религиозным служением и пропагандой польского этнического национализма и сепаратизма со стороны католических священнослужителей.

Конфликты, вызванные правительственной политикой противодействия формированию польской идентичности белорусов-католиков.

В настоящее время в белорусской историографии отсутствуют исторические исследования, в которых на концептуальном уровне осмысливается феномен имперской веротерпимости в Северо-Западном крае как совокупность взаимоотношений религиозного законодательства, религиозной политики и межрелигиозных отношений, развивающихся поэтапно, под воздействием политических и религиозных причин общероссийского и регионального характера. В этой работе автор делает попытку изучения проблем веротерпимости в качестве темы специального исторического исследования, широко используя исследования правоведов и специалистов по каноническому праву.

Изучение проблем веротерпимости в Северо-Западном крае Российской империи вызывает необходимость в привлечении двух групп источников – опубликованных и архивных.

Из опубликованных источников особую группу составляют законодательные акты, которые регулировали правовое положение «господствующей» Православной церкви и «терпимой» Римско-католической церкви, а также область религиозных запретов и преступлений. Они были включены в Полное собрание законов Российской империи и Свод законов Российской империи. К числу правовых источников следует отнести и нормы канонического права Римско-католической и Православной церквей.

Положение Православной церкви и оценка действий католического духовенства в Северо-Западном крае представлена в ежегодных отчетах обер-прокурора Святейшего Синода, в журналах и протоколах Предсоборного Присутствия и отзывах епархиальных архиереев о церковной реформе. В работе использовались воспоминания церковных и политических деятелей той эпохи – митрополита Евлогия (Георгиевского), протоиерея Г. В. Шавельского, С. Ю. Витте и др.

Важную группу источников составляют периодические издания, светские и церковные.

Из них следует назвать светские издания: «Новое время», «Речь», «Русь», «Виленский вестник», «Минское слово», «Kurjer Litewski» и др. В исследовании используются материалы церковных изданий: «Церковные ведомости», «Церковный вестник», «Вестник Виленского Православного Свято-Духовского братства», Литовские, Минские, Могилевские, Гродненские и Полоцкие епархиальные ведомости.

В исследовании использованы статистические данные об этническом и религиозном составе населения Северо-Западного края, содержащиеся в материалах первой всероссийской переписи населения 1897 г.

Ко второй группе источников следует отнести документы делопроизводства государственных и церковных учреждений. В РГИА находятся фонд МВД, в котором отложились материалы Департамента духовных дел (Ф. 821), Департамента общих дел (Ф. 1284), а также фонд канцелярии римско-католических митрополитов (Ф. 826) и (Ф. 796) канцелярии Святейшего Синода Православной церкви. Документы, находящиеся в этих фондах, позволяют изучить правительственную политику по разработке законодательства о веротерпимости и конкретные политические решения по реализации отдельных законодательных актов, затрагивавших интересы католической и православной иерархии, духовенства и населения.

Необходимые для нашего исследования источники находятся также в ГАРФ. Это фонд Особого отдела Департамента полиции МВД (Ф. 102), фонд III Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии (Ф. 109), фонд министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского (Ф. 1729), коллекция рукописей Царскосельского дворца (Ф. 543). Документы, находящиеся в указанных фондах, позволяют рассмотреть политические и международные аспекты региональных проблем веротерпимости в СевероЗападном крае и белорусских губерниях.

В ОР РНБ содержатся личные фонды лиц, игравших различные роли в конфессиональной политике на территории Северо-Западного края. Это фонд В. Ф. Ратча (Ф. 629), фонд П. П. Альбединского (Ф. 16), фонд П. Н. Батюшкова (Ф. 52), фонд И. П. Корнилова (Ф. 377). Дополнительные сведения о конфессиональной политике на западных окраинах империи содержатся в фонде К. П. Победоносцева, обер-прокурора Святейшего Синода (Ф. 230), которые находятся в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ).

Большой массив документов, необходимых для изучения проблем веротерпимости в Северо-Западном крае, выявлен в НИАБ. Это материалы Минского губернского правления (Ф. 295, 299), Витебского губернского правления (Ф. 1430) и Могилевского губернского правления (Ф. 2001). В НИАБ находятся необходимые для исследования документы православных духовных консисторий: Минской (Ф. 136), Полоцкой (Ф. 2531) и Могилевской (Ф. 2301).

Важную роль в изучении темы сыграли документы, хранящиеся в ЛГИА. Это прежде всего архивные материалы канцелярии Виленского генерал-губернатора (Ф. 378), позволившие выяснить вопросы конфессиональной политики и взаимодействия светских и духовных властей в решении религиозно-этнических проблем трех губерний – Гродненской, Виленской и Ковенской. Для изучения положения Православной церкви в северо-западных губерниях привлекались документы Литовской православной духовной консистории (Ф. 605).

В фондах Виленской римско-католической духовной консистории (Ф. 604, 694) и Тельшевского римско-католического епархиального управления (Ф. 696) содержатся документы о поведении католического епископата и духовенства в конфликтах со светской властью и Православной церковью. Ценные сведения о религиозно-этнических проблемах школьной политики содержатся в фонде канцелярии попечителя Виленского учебного округа (Ф. 567).

В монографии используются данные из отчетов губернаторов Северо-Западного края, которые находятся в Государственной публичной исторической библиотеке (г. Москва).

Значительная часть архивных источников, использованных для изучения заявленной проблематики, впервые вводятся в научный оборот.

Автор выражает глубокую признательность и искреннюю благодарность протоиерею Святославу Левицкому, академику РАН Борису Васильевичу Ананьичу, Александру Викторовичу Артюховичу, Виктору Павловичу Хавроничеву, Ирине Петровне Латушко и Владимиру Всеволодовичу Грозову за оказанную ими поддержку в процессе сбора материалов и создания рукописи.

ГлаВа I Феномен «упорстВующих» В латинстВе как прояВление кризиса института Веротерпимости

1. конфессиональная политика виленского генерал-губернатора м. н. муравьева и его преемников Восстание 1863 г. и последовавший за ним комплекс административных мер, направленных на существенное ограничение влияния Римско-католической церкви на белорусское население Северо-Западного края, осуществляемый администрацией генералгубернаторов М. Н. Муравьева, К. П. фон Кауфмана и Э. Т. Баранова, стали переломным моментом в формировании новой системы межконфессиональных отношений в этом регионе империи. Эти перемены оказали решающее воздействие на формирование такого феномена, как «упорствующие» в латинстве, определили его содержание и эволюцию, придав ему известный церковный и общественно-политический резонанс. Наряду с политическим фактором в возникновении феномена «упорствующих» основную роль сыграл фактор юридический, связанный с «господствующим» положением Православной церкви в статусной иерархии признанных законом религиозных сообществ империи. В связи с указанным обстоятельством правовая сторона рассматриваемой проблемы требует дополнительного юридического комментария относительно вопросов легальных переходов из одного религиозного сообщества в другое.

В целом российское законодательство не предусматривало возможности свободного перехода из одного признанного законом вероисповедания в другое. Правовая регуляция таких переходов выстраивалась иерархически. Перемены в области религиозных предпочтений были возможны только в следующем порядке. Закон разрешал переходить в терпимые христианские конфессии из мусульманства, иудаизма, буддизма и язычества, но никак не наоборот, а также из одной терпимой христианской конфессии в другую.

При этом в каждом отдельном случае такого перехода требовалось разрешение министра внутренних дел. Духовенству терпимых религиозных сообществ было запрещено оказывать воздействие на религиозный выбор верующих1.

Только господствующая Православная церковь в силу своего особого положения в государстве обладала монополией на миссионерство и, следовательно, имела исключительное право свободно принимать в свою юрисдикцию всех без исключения инославных 1 Суворов Н. Учебник церковного права. 2-е изд. М., 1902. С. 521–522.

и иноверных подданных империи. Более того, закон запрещал чинить препятствия тем, кто пожелал присоединиться к Православной церкви1. Свобода перехода в православие из других вероисповеданий отнюдь не означала возможность выхода из этой Церкви.

Институт членства в «господствующей» Церкви определялся положениями Устава о предупреждении и пресечении преступлений. Статья 47 Устава гласила: «Как рожденным в православной вере, так и обратившимся к ней из других вер запрещается отступить от нее и принять иную веру, хотя бы то и христианскую»2.

Таким образом, чтобы оказаться причисленным к «господствующей» Церкви следовало быть или «рожденным в православной вере», или «обратившимся к ней из других вер». Причисленными к Православной церкви считались не только те, которые родились в семье, где оба или один супруг в момент рождения ребенка были православными, но и те, которые родились от лиц, когда-либо бывших причисленными к православию.

Что же касается тех, кто «обратился к православной вере», то таковыми считались не только лица, в одиночку или семьями перешедшие в православие по собственной воле, но и лица, массовое присоединение которых было санкционировано верховной властью без личного опроса верующих или выражения согласия с их стороны3.

Так происходило, например, при воссоединении с православием униатов Литвы и Белоруссии на Полоцком соборе в 1839 г. и присоединении холмских униатов к православию в 1875 г.

По разъяснению обер-прокурора Святейшего Синода, сделанному в отчете за 1886 г.:

«Вероисповедная принадлежность православных определяется посредством выписок из православных метрических книг о рождении, крещении или присоединении известного лица к Православной церкви, так как закон российского государства не признает отпадения от православия»4. Закон не допускал перехода православного лица в другое, хотя бы христианское вероисповедание, и Православная церковь не переставала считать отпадшего своим членом, сохраняя его в ведении православного духовного начальства.

Православное духовенство обязано было увещать отпавших впредь до возвращения их в Церковь. «Законодательство наше, по мнению Правительствующего Сената, смотрит на отступление от православия, как на состояние не только воспрещенное законом, но и преступное, которое никогда не может сделаться состоянием законным; а следовательно, присоединение православного к другому вероисповеданию, являясь действием преступным, как со стороны присоединившего духовного лица, так и присоединенного, не может создать законной принадлежности последнего к сему вероисповеданию со всеми проистекающими от таковой принадлежности законными последствиями»5.

На практике отказ от исполнения христианского долга в форме уклонения от участия в обрядах и таинствах Православной церкви рассматривался законом как вероотступничество. Это преступление было актом, не только посягающим на истинность православия, но и угрожающим основам духовной дисциплины всей Церкви и поэтому требующим уголовного преследования со стороны государства6.

1 Устав о предупреждении и пресечении преступлений // Свод законов Российской империи. СПб.,

1890. Т. 14. Ст. 70, 77; Свод учреждений и уставов управления духовных дел иностранных исповеданий христианских и иноверных // Свод законов Российской империи. СПб., 1896. Т. 11, ч. 1. Ст. 6.

2 Свод уставов о предупреждении и пресечении преступлений // Свод законов Российской империи.

СПб., 1857. Т. 14. Ст. 47.

3 Рейснер М. А. Государство и верующая личность: сб. ст. СПб., 1905. С. 206–207.

4 Арсеньев К. К. Свобода совести и веротерпимость: сб. ст. СПб., 1905. С. 233.

5 Красножен М. Иноверцы на Руси. Т. 1: Положение неправославных христиан в России. Юрьев,

1900. С. 163.

6 Уложение о наказаниях уголовных и исправительных / изд. проф. Н. С. Таганцевым. 5-е изд., доп. СПб., 1886. Т. 15. Ст. 188.

В основе светского правового подхода лежало церковное мировоззрение, в соответствии с которым выбор единственной истинной веры – православия – может быть сделан один раз и вся последующая религиозная жизнь может осуществляться только в стенах Церкви. Отпадение от истинной Церкви означало принятие заблуждения в виде чужой веры, ереси или раскола, гибельных для спасения души. Поэтому существовала противоречивая с точки зрения светского права ситуация. Обращение в православие из других религий юридически должно было стать актом свободного выбора, исключавшего какоелибо принуждение, но столь же свободный выход из православия, рассматриваемый уже как вероотступничество, законом был запрещен.

Существование признанного законодательством пожизненного и наследственного членства в «господствующей» Церкви стало историческим результатом признания ее государством в качестве единственно истинного хранителя христианской веры, вне которой невозможно божественное спасение человека для вечной жизни1.

Правовое закрепление экклезиологического эксклюзивизма православия, опиравшееся на историческую традицию, являлось, таким образом, основой утверждения его «господствующего» статуса, по отношению к которому все остальные традиционные вероисповедания народов России определялись юридически как «иностранные» и «терпимые».

В частности, Римско-католическая церковь, имевшая согласно польской конституции 3 мая 1791 г. статус «господствующей», в Своде законов Российской империи 1832 г.

получала статус «терпимой» и «покровительствуемой». Закон предоставлял Римско-католической церкви свободу отправления культа, религиозного обучения в государственных и частных школах и поддержку школ для обучения духовенства. Вместе с тем Свод законов недвусмысленно запрещал Римско-католической церкви всякую миссионерскую и пропагандистскую деятельность среди инаковерующих2.

Необходимость законодательной защиты особого статуса православия имели также традиционное этническое и политическое обоснование. Мотивацией такой защиты служил бесспорный исторический факт, что православие является традиционной религией русского народа, которое «создавало и охраняло единую Россию». Это давало основание официально рассматривать переход из православия в другие вероисповедания «как торжество нерусских начал над русскими, и на русских людей, переходящих в другие вероисповедания, культ которых отправляется на иностранных языках, как на лиц, недостаточно твердых в государственном патриотизме»3.

Закон, защищая достоверность Русской церкви как эксклюзивной религии спасения, сохранял тем самым ее монопольное право на исключительную власть над находящимся в ее юрисдикции населением, прежде всего – над этнической группой русских – великороссов, малороссов и белорусов. Законодательная защита исключительной претензии православия выступать в качестве единственной истинной религии русского большинства населения являлась краеугольным камнем системы вероисповедных отношений в России4.

Анализируя причины восстания, администрация генерал-губернаторов края М. Н. Муравьева – К. П. фон Кауфмана – Э. Т. Баранова (1863–1868 гг.) пришла к убеждению, что 1 «Из всех современных христианских обществ, называющих себя церквами, достоинство истинной церкви Христовой принадлежит только церкви Греко-восточной, справедливо усвоившей себе наименование православной, в состав которой входит и наша Русская церковь». См.: Петропавловский Н. И., священник. Христианство, Церковь и православие // Душеполезное чтение. 1894.

№ 5–6. С. 369–370.

2 Смолич И. К. История Русской церкви. 1700–1917. Кн. 8. Ч. 2. М., 1997. С. 297.

3 Добротин Г. П. Закон и свобода совести в отношении к лжеучению и расколу. Киев, 1896. С. 92.

4 Там же. С. 89.

местный католицизм исторически представлял собой явление, религиозно, этнически и политически враждебное православию, «русской народности» и российскому государству.

Длительная миссионерская экспансия католического духовенства на западнорусских землях рассматривалась как деятельность, преследовавшая прежде всего политические цели – вытеснение традиционного православия с его канонической территории, с последующим «окатоличиванием» и «ополячением» местного русского населения для расширения социальной базы польского сепаратизма1.

Администрация Северо-Западного края в политизированных терминах своего времени, таких как «окатоличивание» и «ополячение», осмысливала процессы, именуемые в современной научной литературе социальным производством этничности. Пользуясь новой терминологией и конструктивистским подходом к изучению этничности, предлагаемым В. А. Тишковым2, эти процессы можно описать следующим образом. С XVII в.

прозелитическая миссия католического духовенства среди православных белорусов начиналась со строительства костелов, монастырей и организации приходских общин.

Римско-католические приходы, находившиеся среди греко-католического (до 1839 г.) и православного населения, принадлежавшего к «русской вере» и говорившего на белорусском наречии, становились точками роста и формирования польского этнического самосознания прихожан, никогда не являвшихся этническими поляками.

Двойственный характер католической миссии заключался в том, что она включала в себя не только распространение церковного вероучения, введение латинской мессы и нового канонического строя, но и элементы инкультурации, т. е. пропаганду польского языка и культуры. Отождествление католицизма с польской идентичностью, осуществляемое духовенством в повседневной жизни приходов, применение польского языка в проповеди и дополнительном богослужении, в молитвословах, а значит, и в повседневной молитвенной практике, конструировали новое этническое самосознание бывших приверженцев «русской веры». Происходила смена идентификационных механизмов, формировавших традиционный культурный код белорусов, который постепенно превращался в иноэтничный, польский.

Новый культурный код в форме национального языка, поведенческих и ценностных стереотипов был усвоен прежде всего местной элитой – помещиками и шляхтой, что придавало польской идентичности, а следовательно, и католичеству, высокий социальный престиж среди крестьянского населения3.

Территориально-контактная среда, жесткая централизация церковного управления и сильная духовная власть ксендзов над прихожанами способствовали формированию высокого уровня внутренней консолидации католических общин. Эти приходы, находившиеся среди белорусского униатского, а после 1839 г. православного населения, являлись эффективной формой организации религиозной жизни прихожан, интегрируя иноэтничных представителей различных сословий в новую конфессионально-этническую общность с польской самоидентичностью. В таких приходах структура народной жизни все больше определялась польской церковной традицией. Тем самым принадлежность к Католической церкви способствовала формированию новой этнической самоидентификации прихожан, а местный католицизм приобретал тем самым этноцентрический и политизированный 1 Миловидов А. И. Заслуги графа М. Н. Муравьева для Православной церкви в Северо-Западном крае. Харьков, 1900. С. 34.

2 Тишков В. А. Реквием по этносу: исследования по социально-культурной антропологии. http:// www.valerytishkov.ru.

3 «Католическая вера … есть действительно вера «панская», а православие – «вера хлопская». См.:

Миловидов А. И. Меры, принятые графом М. Н. Муравьевым к ограждению православного населения от латино-польской пропаганды в Северо-Западном крае. Вильна, 1900. С. 17.

характер1. Католические приходы стали теми религиозными институтами, которые формировали новые этнические традиции, осуществляли межпоколенную преемственность этих традиций и обеспечивали действенный социальный и религиозный контроль над их соблюдением. Инструментами такого контроля со стороны духовенства были, по словам А. И. Миловидова: «Костел, конфессионал, кафедра, кляштор и школа»2.

Развернутая политическая концепция, характеризующая позицию администрации в отношении местного католицизма, содержится в материалах Ревизионной комиссии по делам римско-католического духовенства Северо-Западного края, созданной при генералгубернаторе К. П. фон Кауфмане в Вильно в январе 1866 г. В записке о деятельности этой комиссии, составленной ее председателем А. П.

Стороженко, в частности, отмечалось:

«Особенность здешнего католицизма заключается в его политическом характере и в стремлении к расширению и религиозной пропаганде… Католицизм с первого появления его в здешнем крае явился главнейшим рычагом и пособником полонизма. Это обусловило политическую враждебность русскому государству и русским началам… Это определило особую религиозную враждебность здешнего католицизма к православию… Католицизм Северо-Западного края давно переступил за пределы свои как религия. Политически враждебная деятельность его против России, фанатическая нетерпимость и пропаганда против православия не требуют доказательств. Ввиду этого не обязано ли государство сдержать католицизм в законных границах и, не касаясь его сущности как религии, не посягая на его догматы – изъять из него и преобразовать в нем все, что он включил в себя враждебного и антигосударственного?»3.

Констатация политической враждебности местного католицизма поставила перед администрацией стратегическую задачу – расширить и укрепить социальную и религиозно-этническую опору правительства в этом регионе, т. е. создать прочные гарантии окончательного закрепления Северо-Западного края в составе Российской империи. События 1863 г. показали, что православное белорусское крестьянство и великорусские старообрядцы не только не поддержали восстание, но и вместе с правительственными войсками приняли участие в его подавлении4.

Политическая лояльность католического крестьянского населения, после усвоения уроков восстания, рассматривалась как проблематичная. Особое опасение администрации вызывала высокая степень религиозности значительной его части, расцениваемой как «фанатизм». Это предполагало высокую степень подчинения духовенству католического крестьянского населения, которое администрация рассматривала как русских, перешедших в римский католицизм из православия и Греко-католической церкви. Возвращение этих русских к «вере отцов», т. е. обращение в православие, должно было сократить потенциальную социальную опору польского сепаратизма в крае, упрочить позиции в нем и правительства, и Православной церкви.

1 В начале 90-х гг. XIX в. православный священник Иосиф Фудель, анализируя проблемы религиозноэтнического противостояния в Северо-Западном крае, отмечал: «Рознь вероисповедная, конечно, не имела бы того острого характера, как теперь, если бы то или другое вероисповедание в крае не было знаменем той или другой народности. Эта связь элемента национально-политического с религиозным так сильна, что понятия «православный» и «католик» стали синонимами понятий «русский» и «поляк», и в народном, обычном словоупотреблении совсем исчезли названия православная вера и католическая, а заменились словами «русская вера и польская». См.: Фудель И., священник. Наше дело в Северо-Западном крае. СПб., 1893. С. 2.

2 Миловидов А. И. Меры, принятые графом М. Н. Муравьевым к ограждению православного населения от латинопольской пропаганды в Северо-Западном крае. Вильна, 1900. С. 5.

3 ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1866. Д. 1340. Л. 64.

4 Мосолов А. Н. Виленские очерки 1863–1864 гг. (Муравьевское время). СПб., 1898. С. 8; Граф М. Н. Муравьев. Записки о мятеже в Северо-Западном крае 1863 г. // Русская старина. 1882. № 11.

С. 422–423; Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел: в 2 т. Т. 1. 1861–1864 гг. М., 1961.

С. 221. ЛГИА. Ф. 378. Оп. 1863. Д. 1393. Л. 1–10.

Литовский исследователь Д. Сталюнас в своей работе «Роль имперской власти в процессе массового обращения католиков в православие в 60-е годы XIX столетия» проанализировал мотивы светских инициаторов обращений, указав на идеологические аргументы и методы, которые применялись местной администрацией по организации процессов перехода католиков в «господствующую» Церковь. Вывод, к которому приходит автор, сформулирован следующим образом: «можно утверждать, что особенно при генералгубернаторах К. П. фон Кауфмане и Э. Т. Баранове местные чиновники и отчасти православное духовенство стремились к обращению в православие всех белорусов-католиков.

При этом использовались не только поощрительные, но и принудительные меры»1.

Учитывая выводы, сделанные Д. Сталюнасом, следует заключить, что причины формирования общности «упорствующих» следует искать в реакции части населения, обращенного в православие, на методы присоединения, которые не соответствовали принципам православной миссии. Однако необходимо отметить и сохранявшуюся связь этого явления с бюрократическими процедурами упразднения римско-католического наследия унии. Достаточно указать, что массовые обращения в православие происходили параллельно с возобновлением административно-церковных мер по завершению разбирательства прихожан и возвращению в православие бывших униатов, ранее «совратившихся в латинство».

М. Н. Муравьев, создавая в 1864–1865 гг. систему административных мер, ограничивавших роль и влияние католического духовенства в Северо-Западном крае, не был инициатором массовых обращений католиков в православие. Этот вывод, сделанный в свое время западнорусским историком А. И. Миловидовым, вполне подтверждается современными исследователями2. Одной из задач своей этнорелигиозной политики, принципиально совпадавшей с позицией митрополита Иосифа (Семашко), М. Н. Муравьев считал восстановление позиций Православной церкви и «русской народности» в крае, «который всегда был и есть русский». По его мнению, эти позиции в значительной степени были утрачены в результате длительного польско-католического прозелитизма среди униатского и православного населения, а также превратно понимаемой политики веротерпимости и уступчивости, присущей прежним администрациям края3. В переводе с языка идеологии на язык конкретной политики это означало издание Муравьевым целого ряда административных указаний о немедленном завершении затянувшихся дел относительно определения конфессиональной принадлежности бывших униатов.

Наглядным примером такой последовательной административной практики, давшей импульс для массового присоединения «совратившихся» к православию, стало распоряСталюнас Д. Роль имперской власти в процессе массового обращения католиков в православие в 60-е годы XIX столетия // Lietuviu kataliku mokslo akademijos. Metrastis XXVI. Vilnius. 2005.

С. 344.

2 Комзолова А. А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху Великих реформ. М.,

2005. С. 186–187; Сталюнас Д. Роль имперской власти в процессе массового обращения католиков в православие в 60-е годы XIX столетия. Lietuviu kataliku mokslo akademijos. Metrastis XXVI.

Vilnius, С. 314–315. Миловидов приводит весьма характерную цитату из циркуляра Муравьева, направленного губернаторам: «Принять надлежащие меры к ограждению крестьян от вредного влияния ксендзов и других лиц, могущих противодействовать принятию православия, но иметь секретное за этим делом наблюдение, отнюдь не допуская какого бы то ни было насилия или настойчивости в обращении их в православие, помимо чистосердечного собственного их желания». См.: Миловидов А. И. Заслуги графа М. Н. Муравьева для Православной церкви в СевероЗападном крае. Харьков, 1900. С. 68–69.

3 Четыре политические записки графа М. Н. Муравьева Виленского // Русский архив. 1885. № 6.

С. 186, 198–199.

жение М. Н. Муравьева от 24 июня 1864 г., сделанное архиепископу Минскому и Бобруйскому Михаилу (Голубовичу). Генерал-губернатор сообщал, что, по сведениям, предоставленным ему военным начальником Пинского уезда, жители ряда деревень, несмотря на принадлежность их к Православной церкви, числятся в списках Римско-католической консистории. Муравьев предлагал архиепископу Михаилу «сделать распоряжение относительно скорейшего окончания дела»1. Однако генерал-губернатору пришлось еще дважды напоминать архиепископу о своем указании, дать распоряжение Минскому губернатору П. Н. Шелгунову и римско-католическому епископу А. Войткевичу, прежде чем процесс разбирательства стронулся с мертвой точки и захватил, по инициативе православного духовенства, население ряда населенных пунктов, не упомянутых в письме Муравьева2.

Итоги этого дела, инициированного генерал-губернатором 24 июня 1864 г., были подведены Минской духовной консисторией в справке, датированной 29 июля 1865 г. В ней были подробно зафиксированы результаты дел о возвращении «латинизантов» в православие по Пинскому уезду. Всего из католицизма в православие было возвращено 4683 человека. Все эти лица были исключены из списков Минской римско-католической консистории и включены в списки православных приходов. Формально эти затянувшиеся на десятилетия разбирательства были завершены. Однако, как выясняется из анализа церковного документа, далеко не все воссоединенные дали подписки на верность православию, часть из них не приняла участие в церковных таинствах исповеди и причастия.

Это относилось прежде всего к жителям местечка Логишин и восьми окрестных деревень, которые в числе 1887 человек были признаны следственной комиссией, действовавшей на основании правил 17 апреля 1842 г., подлежащими воссоединению с Православной церковью3.

Мотивами восстановления законных прав Церкви на «совратившуюся» паству было продиктовано обращение М. Н. Муравьева к архиепископу Могилевскому и Мстиславскому Евсевию (Орлинскому). В июне 1864 г. генерал-губернатор сообщал архиепископу, что в Могилевском и Быховском уездах многие обыватели из бывших униатов совратились в католицизм и уклоняются от исполнения обрядов Православной церкви.

«Ваше слово как архипастыря, – писал Муравьев, – внушит духовенству способы и средства действовать на таких нравственной силой, которая в подобных случаях сильнее и успешнее понудительных полицейских мер, ибо от духовенства и от образа его действий, а не от светской полицейской власти зависит ускорение в народе глубокого сознания религиозных обязанностей и утверждения в нем веры на незыблемых основаниях… При обнаружении случаев совращения, – добавлял Муравьев, – а также по получении о том сведений от Вас немедленно доносить мне для поступления с виновными по всей строгости законов»4.

Настойчивые административные усилия, предпринимаемые генерал-губернатором в этом направлении, преследовали цель окончательного завершения процесса юридического распределения всех бывших униатов по конфессиям. Его действия подчинялись формальной целесообразности, продиктованной, в свою очередь, совпадением политических и миссионерских интересов правительства и Православной церкви в данном регионе.

Муравьев принципиально не предпринимал мер административно-полицейского принуждения в качестве аргумента для обращения католиков и убеждения «совратившихся», предоставляя инициативу в делах миссионерства и «увещания» духовенству. Но это отнюдь не умаляло непоколебимой решимости генерал-губернатора применять администраНИАБ. Ф. 136. Оп. 1. Д. 30813. Л. 1–3.

2 Там же. Л. 8.

3 НИАБ. Ф. 136. Оп.1. Д. 30813. Л. 29–33.

4 ЛГИА.Ф. 378. Оп. 1864. Д. 1331. Л. 17–18.

тивно-правовое воздействие по отношению к тем, кто упорно отстаивал свой незаконный религиозный выбор.

Кампания по массовому обращению католиков в православие, как уже упоминалось выше, достигла своего апогея при генерал-губернаторах К. П. фон Кауфмане (17 апреля 1865 г. – 9 октября 1866 г.) и Э. Т. Баранове (9 октября 1866 г. – 2 марта 1868 г.)1.

Именно в этот период в сложившуюся при Муравьеве практику добровольных переходов в православие привносятся инициированные сверху методы административного давления, политической агитации и материального поощрения, применяемые местными властями – уездными военными начальниками, исправниками, становыми приставами и мировыми посредниками, которые стали выступать в качестве инициаторов православной миссии. Складывалась ситуация, когда использование нецерковных мер идеологического, административного и материального характера придавало светскому миссионерству политический характер2. Известная парадоксальность ситуации заключалась в том, что светские миссионеры использовали в качестве пропагандистского инструмента муравьевскую концепцию государственно-церковного отношения к «латинско-польскому» присутствию в крае. Однако методы, которые они применяли при обращении католиков в православие в 1866–1867 гг., противоречили тем принципам, которым следовал сам генерал-губернатор.

Еще одним парадоксом являлось то обстоятельство, что духовенство принимало в приходы новообращенную паству из рук светских миссионеров, которые нередко действовали методами, противоречащими христианским принципам, правилам и канонам Православной церкви. Следует добавить, что указанные методы противоречили и нормам российского законодательства о веротерпимости. Относительно методов миссионерской практики православия в законе недвусмысленно указывалось: «... господствующая Церковь не дозволяет себе ни малейших понудительных средств при обращении последователей иных исповеданий и вер к православию, и тем из них, кои приступить к нему не желают, отнюдь ничем не угрожает, поступая по образу проповеди Апостольской»3. Общепринятой целью миссии, осуществляемой, как правило, духовенством, является увеличение численности паствы Православной церкви и наставление новообращенных в догматах принятой веры. Методы миссии считаются эффективными в том случае, если ее результатом становится постоянный количественный рост новообращенных, а не просто фиксированное число обращений4.

Следует отметить, что в Северо-Западном крае миссионерские усилия православного духовенства традиционно были направлены на воссоединение с Церковью великорусских старообрядцев, с XVIII в. проживавших компактными группами на этой территории. В Российской 1 Согласно данным церковной статистики, приводимой Д. Сталюнасом, процесс обращений начался в период генерал-губернаторства М. Н. Муравьева. В 1865 г. число католиков, присоединившихся к православию, составляло 4254 человека, в 1866 г. – 49498, в 1867 г. – 13698, а в 1868 г. – 9115. В последующие годы число перешедших в православие снизилось еще значительней. Эти статистические данные, несомненно, свидетельствуют о том, что наибольших успехов в умножении своей паствы Православная церковь достигла в период с 1866 по 1868 г., и особенно в 1866 г. Больше всего неофитов насчитывалось в Северо-Западном крае. Несомненным «лидером» здесь была Минская губерния, в которой только в 1866 г. число католиков, перешедших в православие, составляло 20705. Хотя среди перешедших в православие встречались также дворяне, шляхта и мещане, однако абсолютное большинство составляли крестьяне. Отечественная церковь по статистическим данным с 1840–1841 по 1890–1891 гг. / сост. И. Преображенский.

СПб., 1897. С. 46. Сталюнас Д. Роль имперской власти в процессе массового обращения католиков в православие в 60-е годы XIX столетия. Lietuviu kataliku mokslo akademijos. Metrastis XXVI. Vilnius, 2005. С. 310.

2 НИАБ. Ф. 136. Оп. 1. Д. 31411. Л. 1.

3 Устав о предупреждении и пресечении преступлений // Свод законов Российской империи. СПб.,

1890. Т. 14. Ст. 70.

4 Стамулис И. Православное богословие миссии сегодня. М., 2003. С. 129.

империи не существовало специальной духовной миссии Русской церкви по обращению в православие католиков западных губерний – белорусов, малороссов, литовцев и поляков.

Появление светского миссионерства 1865–1868 гг. стало результатом политики, направленной на радикальное сокращение польско-католического влияния на белорусское население края. Поэтому главным мотивом миссионерской кампании по обращению католиков явилось стремление к максимальному увеличению численного роста православных белорусов, так как конфессиональные границы православия, в понимании светских и духовных инициаторов «обращений», должны были совпадать с этническими границами «русской народности», с которой белорусы исторически идентифицировались. А это, в свою очередь, мотивировало стремление отождествлять новые конфессионально-этнические границы, создаваемые в западных губерниях, с границами прочной политической лояльности к российской монархии. При этом, за исключением нередких случаев подлинно добровольных обращений, инициаторы миссии, как священники, так и чиновники, не учитывали «качество» присоединенных прихожан, т. е. их внутреннюю убежденность в преимуществе принимаемого православия перед католичеством1.

Епископ Александр (Добрынин), в качестве викария Литовской епархии посещая в 1866 г. церкви Виленского и Ошмянского уездов, отмечал в своем отчете, что: «При общем движении народа к православию присоединение делалось поспешно, без должного приготовления и сознательного усвоения истин православной веры со стороны присоединяемых, почему, с переменой обстоятельств, благоприятствовавших быстрому движению в народе к воссоединению с Православной церковью, когда шляхетско-ксендзовская пропаганда стала действовать с особой силой и дерзостью, употребляя все противозаконные средства к возвращению в латинство присоединенных, народ темный, неразвитой – бессознательно поддавался обману и лжи, ибо привычка к прежним обрядам слишком была сильна, чтобы вдруг ее оставить»2.

Возникновение феномена «упорствующих» начиналось тогда, когда лица, юридически добровольно причисленные к православию, отказывались выполнить канонически необходимую часть процедуры присоединения, т. е. исповедаться и причаститься у православного священника. В этой ситуации духовенство, опираясь на закон, должно было либо собственными усилиями, либо с помощью административно-судебного принуждения добиваться обращения всех бывших католиков, юридически причисленных к православию, в канонически православных.

1 НИАБ. Ф. 295. Оп.1. Д. 7371. Л. 12; Ф. 136. Оп.1. Д. 30813. Л. 29–30.

Процедура присоединения к православию состояла из двух этапов – канонического и юридического. Желающих присоединиться к православию священник должен был, согласно статье 25 Устава духовных консисторий, утвердить в учении православной веры. Само же присоединение совершалось после взятия у желающих подписки в том, что они «изъявляют решительное намерение присоединиться к православной кафолической восточной церкви и обещают пребывать в послушании ей всегда неизменно». Затем присоединение вносилось в метрическую книгу.

См.:

Устав духовных консисторий. СПб., 1898. С. 9.

Воссоединение считалось окончательным, когда новообращенный был на исповеди и причащался у приходского священника, что и фиксировалось в исповедных списках приходов. Соблюдение канонических норм присоединения делало пребывание новообращенных в православие законным и с точки зрения светского права. В Северо-Западном крае в связи с массовыми обращениями последовательность и каноническая составляющая процедуры присоединения часто не соблюдались. Но бюрократически-правовая сторона дела соблюдалась практически всегда. По получении списков «новообращенных», православные консистории, не дожидаясь воцерковления последних, требовали от Виленской и Минской католических консисторий вычеркивать указанных лиц из своих списков и прекращать, на основании закона, преподавать им духовные требы. С этого момента присоединение к православию считалось свершившимся и юридически необратимым.

2 Извеков Н. Д. Исторический очерк состояния Православной церкви в Литовской епархии за время с 1839–1889 гг.... С. 287.

2. драмы присоединения к православию:

формирование сообщества «упорствующих»

Процесс формирования компактных групп «упорствующих», чаще всего на территории одного или нескольких рядом расположенных приходов, можно описать на примерах политики восстановления законных прав «господствующей» Церкви на «совратившуюся в латинство» паству.

Очаги движения «упорствующих» за возвращение в Римско-католическую церковь начали формироваться уже в 1864 г. Прихожане Логишинского костела отказались признать результаты разбирательства, завершенного по прямому указанию М. Н. Муравьева, и не дали требуемые духовенством подписки на верность православию. Попытки организаторов движения, мещан Юшкевича и Петриковича, обратиться к Минскому римскокатолическому епископу А. Войткевичу, императору Александру II и генерал-губернатору от имени прихожан с просьбами об оставлении их в римско-католической вере завершились арестом этих прихожан. Епископ Войткевич, который пытался добиться повторного разбирательства паствы, за противоправные действия в форме «подстрекательства против православной веры» по указанию М. Н. Муравьева был оштрафован на 500 рублей. С целью церковного обращения «упорствующих» архиепископ Минский Михаил в ноябре 1864 г. направил М. Н. Муравьеву просьбу о закрытии Логишинского костела и передаче его в православное ведомство. Распоряжением генерал-губернатора от 16 февраля 1865 г.

костел был закрыт1.

Однако организованное противодействие обращению в православие еще более усилилось.

В марте 1867 г. Минской палатой уголовного и гражданского суда начался судебный процесс над его инициаторами – депутатами от логишинских мещан М. Лукашевичем, И. Лукашевичем, Ф. Чечоткой, В. Королевичем, П. Юшкевичем и А. Припутневичем. В августе 1870 г.

подсудимые были признаны виновными в «подстрекательстве общества к неповиновению властям и вредном влиянии на общество в отношении возвращения в православие» и приговорены к заключению в смирительном доме2. Однако эти меры не повлияли на дальнейшую решимость логишинцев сохранять верность католичеству и не признавать формально правильные результаты разбирательства прихожан по «Правилам 17 апреля 1842 г.».



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 14 |
Похожие работы:

«Всеволод Крестовский Уланы Цесаревича Константина "Public Domain" Крестовский В. В. Уланы Цесаревича Константина / В. В. Крестовский — "Public Domain", 1875 ISBN 978-5-457-21890-1 Всеволод Крестовский, автор знаменитого приключенческо-авантюрного романа...»

«Киви Берд Книга о странном Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=147665 Книга о странном: Бестселлер; Москва; 2003 ISBN 5-98158-001-1 Аннотация С помощью метода "сохранения" исследуютс...»

«Более тайное чем тайна. Тайны Каменных Могил История начиналась в Шумере и Египте, а предыстория – в Каменных Могилах. Аноприенко Александр Яковлевич 22.06.2013 Сб Каменные Могилы Тайны Аноприенко Каменн...»

«– Страничка редакторов – Беларусь & Украина: фотомикс – Мой Лабиринт. Рассказы 28–31 – "Вот моя деревня". Фоторепортаж – Воробей. Грустная сказка – Стихи – Маленькие истории – "Фотосессия столицы"– Кулинарная страничка – "Скамейки нашего города". Фоторепортаж Здравствуйте, дорогие друзья! Число выпусков наш...»

«1 Беседа 6. История земная и Небесная. В чтении Степенной книги мы приступили ко 2-му её разделу – Житию святыя блаженныя и равноапостольныя великия княгини Ольги. "И тако первее благоволи вдохнути благодать Свою в душю немощнеишаго сосуда женскаго состава. Аще и по естеству немощен бяше сосуд, но великое сокровище бл...»

«М.А. Абрамова Из истории переводов каталонской литературы в России Аннотация: В статье дается обзор основных тенденций переводов каталонской литературы на русский язык начиная с 1970-х гг. Отмечается зависимость переводческой стратегии от политической ситуации в Испании и России (Советском Союзе...»

«!1 Прошлое, настоящее и будущее современного танца в России через призму личных историй Чтобы выполнить задание по предмету “The Cultural Communities of Dance”, этой весной я провела ряд интервью с теми, кто находитс...»

«МИНИСТЕРСТВО ОРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ АЛТАЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ КАФЕДРА АРХЕОЛОГИИ, ЭТНОГРАФИИ И ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ РОССИЙСКАЯ АКДЕМИЯ НАУК СИБИРСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ИНСТИТУТ АРХЕО...»

«ИСТОРИЯ моей жизни Я – Агата Кристи АСТ Москва УДК 821.161.1-94 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 Я11 Я – Агата Кристи / Cоставитель Е. Мишаненкова. – Я11 Москва: АСТ, 2015. – 224 с. – (История моей жизни). ISBN 978-5-17-082863-0 Королева детектива не нуждает...»

«Скобелев Александр Васильевич "ЛЮДИ" В СИСТЕМЕ СОЦИАЛЬНЫХ СВЯЗЕЙ ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКОГО ОБЩЕСТВА VI– ПЕРВОЙ ТРЕТИ XII вв. 07.00.02 – Отечественная история АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук Ижевск – 2010 Работа выполнена в Государственном образовательном учреждении высшего проф...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "ЕЛЕЦКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. И. А. БУНИНА" ИСТОРИЯ: ФАКТЫ И СИМВОЛЫ Рецензируемый научно-т...»

«К Ъ А Р А Ч А Н Е Р К Е С ОБЛАСТНЫ ЗЛ МЮЛКДЕ УРУННЬАНЛАРЫНЫ 1961 ДЖ Ы ЛГЪА АЛГЪАН С О Ц И А Л И С Т БОРМЛАРЫ КЪАРАЧАЙ-ЧЕРКЕС ОБЛАСТНЫ ЭЛ МЮЛКДЕ УРУННЪАНЛАРЫНЫ 1961 ДЖЫЛГЪА АЛГЪАН СОЦИАЛИСТ БОРЧЛАРЫ К Ъ А Р А Ч АЙ-ЧЕРКЕ( КИТАБ И ЗД А Т Е Л Ь С Т В О ЧЕ Р КЕ С С К 1%) !...»

«ВЗАИМОСВЯЗЬ КУЛЬТУРЫ И ЯЗЫКА КАЗАХСКОГО НАРОДА Мезенцева А.В. Оренбургский государственный университет, г. Оренбург На современном этапе изучения языков уделяется особое внимание определению термина языка, обоснованию этого понятия в языкознании и смежных науках. В "...»

«№ 3 (36) ВЕСТНИК Дальневосточного юридического института МВД России _  _  Выходит с 2001 г. СОДЕРЖАНИЕ Периодичность – четыре раза в год Теория и история права и государства Уткин Н.И., Александрова А.Ю. Становление законодательства Учредитель и издатель – о чрезвычайных ситуациях в...»

«Т. Плат Сведения об авторе Плат Тильман – доктор исторических наук, университет Грайфсвальда, Германия. E-mail tilmanplath@yahoo.de. НА ПУТИ К ЗАПАДУ? КОНСТИТУЦИЯ ЛАТВИИ 1922 ГОДА Резюме Статья посвящена процессу разработки и прин...»

«79 ИЗ ИСТОРИИ КУЛЬТУРЫ И ПИСЬМЕННОСТИ Верба и ее восточнославянские названия ©Т.Н. ПАРФИЛО Цель статьи определить мотивацию образования фитонимической лексики вокруг данного растительного имени в восточнославянской традиционной культуре. В статье пок...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ УРАЛЬСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ПЕРВОГО ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ Б. Н. ЕЛЬЦИНА О. И. Нуждин ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА ВО ФРАНЦУЗСКОМ КОРОЛЕВСТВЕ НА ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОМ ЭТАПЕ СТОЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ Рекомендовано методическим советом УрФУ в качестве учебного пособия для...»

«Вестник ПСТГУ Гусарова Екатерина Валентиновна, III: Филология ИВР РАН, СПб 2014. Вып. 5 (40). С. 22–32 ekater-ina@mail.ru ЦЕРКОВНАЯ ИЕРАРХИЯ В ПОЗДНЕСРЕДНЕВЕКОВОЙ ЭФИОПИИ Е. В. ГУСАРОВА В настоящей статье рассмотрена история становления в Эфиопском государст...»

«Наши люди в Голливуде Елена Мищенко Голливудский Раджа. Луис Мейер "ИП Стрельбицкий" Мищенко Е. Голливудский Раджа. Луис Мейер / Е. Мищенко — "ИП Стрельбицкий", — (Наши люди в Голливуде) ISBN 978-5-457-94157-1 Серия Наши люди в Голливуде это сложные и увлекательные биографии крупных деятелей киноискусства эмигрантов и в...»

«ГЕОРГИЕВ Павел Валентинович Афинская демократия в отечественной историографии середины XIX – первой трети XX вв. Специальность: 07. 00. 09 – Историография, источниковедение и методы исторического исследования Автореферат диссерт...»

«Абдалла Ахмед аль-Балуши Приоритетные направления внешней политики Султаната Оман (1990-2011 гг.) Специальность 07.00.15 История международных отношений и внешней политики АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата исторически...»

«Владислав Крапивин Белый щенок ищет хозяина "Автор" Крапивин В. П. Белый щенок ищет хозяина / В. П. Крапивин — "Автор", 1962 ISBN 978-5-425-05210-0 Эта повесть – история приключений двух озорников: щенка, который очень...»

«238 Новейшая история России / Modern history of Russia. 2011. №1 М. Б. Ильичёва Norway and Russia in the Arctic: Conference proceedings from the international conference "Norway and Russia in the Arctic",...»

«Пояснительная записка по предмету "История" 7 класса. Рабочая программа для учащихся 7 класса Ачинской общеобразовательной школы-интерната №2 составлена на основе адаптированной основной образовательной программы. За основу взята программа под редакцией И.М Бгажноковой, которая включает в себя изучение курса "История...»

«Свиточ А.А. Большой Каспий: строение и история развития. М.: Издательство Московского университета, 2014. 272 с. Монография написана по материалам длительных (1960– 2012 гг.) исследований автора на всех побережьях Каспийского моря и представляет один из первых опытов комплексного изу...»

«АРХИМАНДРИТ АВГУСТИН (НИКИТИН), доцент Санкт-Петербургской Духовной академии РУССКАЯ БИБЛЕЙСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ В ПАЛЕСТИНЕ 1. Русские археологические исследования в Иерусалиме В 1961 году в Западной Европе вышла книга Эриха Церена "Библейские хол­ мы". Э. Церен дает в своей книге историю археологических иссл...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.