WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«9-10 СОДЕРЖАНИЕ ОТРАЖЕНИЯ Елена ГААЗЕ. Белая лилия, верная Лилия. ОСТАНЕТСЯ МОЙ ГОЛОС Александр АНДРЕЕВ. Велико мгновенье на Земле! ОТРАЖЕНИЯ Светлана ГОЛУБЕВА. Милька Виталий ...»

-- [ Страница 1 ] --

9-10

СОДЕРЖАНИЕ

ОТРАЖЕНИЯ

Елена ГААЗЕ. Белая лилия, верная Лилия…

ОСТАНЕТСЯ МОЙ ГОЛОС

Александр АНДРЕЕВ. Велико мгновенье на Земле!

ОТРАЖЕНИЯ

Светлана ГОЛУБЕВА. Милька

Виталий ЛОЗОВИЧ. Два рассказа

ИСТОРИЯ ОДНОЙ КАРТИНЫ

Михаил МУЛЛИН. Алёна Волчья Заря

СТИХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ

Валентина ЗВЯГИНА. Вырос в лесу на горе городок…

Михаил МУЛЛИН. Дождь играл на барабане

Михаил КОЛЬЯШКИН. Ты куда бежишь, ручей?

Игорь ХРАМОВ. Лесной консультант ОТРАЖЕНИЯ Олег КОРНИЕНКО. Тарзанка

В ГОСТЯХ У СКАЗКИ

Михаил КАРИШНЕВ-ЛУБОЦКИЙ. Хвалынские истории Ольга КОЛЕСНИКОВА. Любимый день МИНИАТЮРЫ Вяч. МИНАЕВ. Камни и болото Галина РОГОЖИНА. Старый Дом и ежонок Топ

В САДАХ ЛИЦЕЯ

Илья ВОДОЛАЗЬСКИЙ. Пещерные сказки о происхождении всего на свете

ГОВОРЯТ ДЕТИ

Нелли КРЕМЕНСКАЯ. Вчера выйду замуж… ФЭНТЕЗИ Джордж МАКДОНАЛЬД. Карачун

К 95-ЛЕТИЮ СО ДНЯ ОСНОВАНИЯ МУЗЕЯ Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО

Галина МУРЕНИНА. Верные спутники жизни

В МИРЕ ИСКУССТВА

Алексей ГЕРАСИМОВ. Актёр из нашего города

ВОЛЖСКИЙ AРХИВ

Справедливости ради… ОТКЛИКИ Кое-что о самокритичности Дорогие читатели!



Перед Вами – специальный выпуск, посвящённый литературе для детей и юношества.

Эта добрая традиция была заложена в 2008 году, и с тех пор в ежегодных спецвыпусках публиковались известные детские поэты и писатели: Сергей Михалков, Владимир Бояринов, Тамара Крюкова, Андрей Усачёв (Москва), Дмитрий Суслин (Чебоксары), Михаил Каришнев-Лубоцкий, Михаил Муллин, Евгений Грачёв (Саратов) и другие.

Печатались и произведения участников форумов молодых писателей России: Галины Дядиной, Елены Фельдман, Алёны Павловой, Елены Тулушевой. В рубрике «Останется мой голос» публикуются произведения замечательных саратовских поэтов Бориса Озёрного и Олега Молоткова.

В 9–10 номере представлены произведения разных жанров, созданные как саратовскими авторами, так и писателями из других регионов: повесть Елены Гаазе «Белая лилия, верная Лилия» (Саратов), рассказы Виталия Лозовича (Воркута), Светланы Голубевой (Орёл), сказки Михаила Каришнева-Лубоцкого и Ольги Колесниковой (Саратов), сказки и рассказы саратовского школьника Ильи Водолазьского, победителя нескольких областных конкурсов, фэнтези Джорджа Макдональда «Карачун» (перевод Риммы Лютой), стихи детских поэтов Валентины Звягиной, Михаила Муллина, Михаила Кольяшкина и других.

В последние годы в «детских» спецвыпусках, помимо традиционных разделов – стихов для детей, рассказов, сказок, приключенческих повестей – были представлены рубрики «На волне памяти», «В мире искусства», «Волжский архив», перекликающиеся с одноимёнными рубриками из «взрослых» номеров. Эти материалы, адресованные также учителям и библиотекарям, могут помочь в различных краеведческих исследованиях.

Статьи представляют собой юбилейные материалы. Так, о личной библиотеке Н. Г.Чернышевского повествует Г. П.Муренина, директор музея-усадьбы Н. Г.Чернышевского (музей отмечает в этом году своё 95-летие); Алексей Герасимов рассказывает об актёре из нашего города Владимире Краснове – тоже к его юбилею.

Нововведённые рубрики призваны сориентировать школьника в море информации, дать полезные сведения литературного и краеведческого характера, а самое главное – заставить задуматься над нашей историей, литературой, судьбами людей.





Редакция журнала «Волга–ХХI век»

ОТРАЖЕНИЯ Елена ГААЗЕ Елена Владимировна Гаазе родилась в 1963 году в Саратове. После окончания филологического факультета СГУ работала учителем в школе, редактором в Приволжском книжном издательстве, журналистом. Вышли в свет две детские книги Елены Гаазе: рождественская сказка «Праздник в коробке из-под шоколада»

и повесть о докторе Гаазе «Самая яркая звезда». Статьи и рассказы публиковались на сайтах «Православие.

ру», «Православие и современность», «Православное Заволжье» и др.

БЕЛАЯ ЛИЛИЯ, ВЕРНАЯ ЛИЛИЯ…

–  –  –

Саша сидел у реки и пускал кораблики, сделанные из яркого цветного картона. Этим он хотел развлечь девочку лет шести, почти незнакомую. Она приехала на лето к глухой бабушке Тане с соседней улицы. Девочке баба Таня приходилась какой-то очень дальней родственницей – двоюродной прабабушкой, что ли. Из-за глухоты она почти не общалась с правнучкой, и та бродила недалеко от дома – одинокая и неприкаянная.

Одиннадцатилетнему мальчику было стыдно подходить к такой «малявке», и он просто наблюдал за нею издали, даже не пытаясь узнать её имя. Ему было жаль девочку – она выглядела несчастной: не умела играть с деревенскими детьми, разговаривала с курами, козами, с цветами мальвы и даже с яблоком у себя в руке… Что-то у них с Сашей было общее. Как ни странно, девочка напоминала ему его маму, ту, какой она была раньше: беленькая, хрупкая, потерянная… Тогда они жили далеко отсюда – в горах, и мама сидела, обняв своего крошечного сына, на берегу реки. А недалеко от них старуха, вся в чёрном, пасла свою страшную козу. Старуха не разговаривала с мамой и всё время сидела к ним спиной. Казалось, что даже её коза, окажись она говорящей, не стала бы говорить с чужой. С мамой вообще никто не разговаривал, даже папа. Когда-то он любил маму и привёз её из русского города. Но здесь, в горах, она ему почему-то разонравилась, и он смотрел на неё и сына отчуждённо, как все. А потом они вернулись в Россию – подальше от ненависти, чужих гор и холодной, чересчур быстрой реки – и поселились в глухой русской деревне. Здесь было лучше, но Саша, как и эта городская девочка, чувствовал себя одиноким. Мама уже не была такой, как прежде. Стала раздражительной, крикливой. Она кричала на сына, соседей, даже на кур. Часто жаловалась на свою судьбу и тяжёлый труд. Даже стала выпивать. Немного, но Саше всё-таки было за неё стыдно.

Сегодня он решил развеселить грустную девочку, поговорить с ней, как с младшей сестрёнкой. Он сделал много ярких корабликов и пошёл искать девочку. Но её нигде не было, и мальчик отправился к реке, надеясь встретить девочку по дороге. Теперь он сидел один на берегу и смотрел на воду. Ниже по течению качалась на воде привязанная к колышку лодка.

Было тихо и очень жарко. Даже гусям, стайкой плавающим по воде, было лень гоготать, и они двигались медленно и бесшумно, как в немом кино. Саша смотрел на яркие пятна корабликов, как они плыли по течению. Это было очень красиво, только жаль, что девочка этого не увидела. Он встал и пошёл домой. «Наверное, её увезли в город», – подумал Саша и оглянулся на реку. Гуси молча и недоуменно провожали взглядом кораблики. Но им было лень что-либо предпринять, и они вышли на берег и важно куда-то зашагали. Мальчик думал о маленькой незнакомке и вдруг поймал себя на мысли, что она была первым в его жизни существом (не считая мамы, конечно), которому он так остро желал счастья, и впервые молился своими словами Богу, чтобы тот уберёг её от всего злого и грубого… И странно, у него не было ощущения потери, а просто было хорошо, что где-то она есть, эта девочка.

*** Лилины родители купили дачу, когда дочери было лет 9 или 10. Это была старая заброшенная дача с огромным садом, тоже запущенным. Удивительно, но в этой заброшенности и запущенности не было ничего дикого, некрасивого. Наоборот, дом и сад выглядели очень поэтично, может быть, благодаря особенной добротности строения, окружённого со всех сторон верандами с огромными дубовыми столами на точёных ножках. Или это ощущение давали старые берёзы и сосны, которые росли на участке вместе с огромными корявыми яблонями и грушами. Казалось, что плоды на их высоких верхушках не собирались падать на землю, а хотели взлететь в небо, или это постаревшие деревья протягивали в глубокую синеву своих последних – мелких и неказистых – детей.

Бродившие по участку новые владельцы то тут то там находили среди сорной травы благородные растения, чудом выжившие здесь без многолетнего ухода. То были папоротники, хосты, лилии. Разноцветные аквилегии разрослись по всему участку. Листья уже отцветших тюльпанов, нарциссов, незабудок и первоцветов говорили о том, как красив сад весной. Умными, добрыми руками очищали новые хозяева сад от всего лишнего, заботливо восстанавливали его былое великолепие, сохраняя растения, когда-то столь дорогие прежним его владельцам. Внук этих прежних владельцев уезжал навсегда за границу и, оформляя продажу, недоуменно поглядывал на покупателей, как бы размышляя, а зачем им, собственно, нужна эта старая дача с участком, на котором невозможно вырастить ни огурцы, ни картошку – кругом сплошная тень да корни.

Новые же хозяева, уже не молодые, но с малолетней дочерью, покупали дачу «для здоровья», ради тишины, покоя. Веранда с самоваром, пение соловьёв, сосновый запах… Почему-то им не хотелось здесь ничего менять. Дом и сад мгновенно, с первого взгляда, подчинили их своему обаянию. Заходя за покосившийся деревянный забор, они попадали в другой мир со своими тайнами, странностями, чудесами. Там было так хорошо, каждый кустик, камешек, травинка, даже сорнячок – милы и симпатичны, полны любви.

Дом берёг энергию прежней жизни, что протекала здесь, сохранял её обаяние, ощущение её правильности и благородства людей, когда-то живших в его стенах. Казалось, дом постоянно воспроизводил звуки их шагов, шлепки босых ног по мокрой веранде, смех – приглушённый, вечерний – так, как мы повторяем любимый мотив. Это не пугало – очаровывало.

И, отдавая последнюю часть оговорённой суммы, покупатели недоумевали:

как могли бывшие хозяева добровольно отказаться от этого чудесного дома – такого старого и уютного, с садом, где столько тени и загадочно выпирающих из земли корней?

*** Лиля – болезненная, хрупкая, мечтательная девочка – крепла и расцветала в саду. Она бродила по нему часами, и каждый уголок был ей интересен. В малине жил крот, под ёлкой примостился, врос в землю маленький, сколоченный из деревяшек, впрочем, очень добротный маленький домик с облупившейся краской. На нём табличка, на которой ещё можно прочесть: «Домик ёжика». В домике – разбитое блюдечко, наверное, в него наливали молоко. Да неужели ёж и впрямь жил здесь? Впрочем, в этом саду всё было возможно. А на границе с лесочком, в который переходил незаметно сад, была сказка.

Вскоре после того, как были убраны все сорняки, обнаружилось, что здесь живут два цветка – белая лилия и какой-то диковинный, безымянный алый цветок с крупной чашечкой и широко распахнутыми лепестками.

Лиля каждое лето с нетерпением ожидала, когда они распустятся. Алый цветок расцветал первым и замирал, глядя на закрытый ещё бутон лилии. Вскоре её лепестки нехотя раскрывались, а алый цветок, дрожа и обмирая от невыразимой тоски и любви, уже через день, редко через два, отцветал. Поэтому вместе они стояли совсем недолго: нежная красавица-лилия и ликующий огненный цветок, распахнувший свои лепестки.

Это было поразительное, завораживающее зрелище. Но вот красные лепестки опадали на землю, и – прощай, любимая! До следующего лета! Белоснежная лилия оставалась одна-одинёшенька, грустно клонясь к тому месту, где ещё вчера рос алый красавец. И уже не выглядела она такой изнеженной и капризной, а печально освещала своими сияющими белизной, душистыми лепестками густую тень сада. Вся семья любовалась этой парой и сопереживала их драме.

*** Девочка Лиля постепенно превратилась в грациозную, загадочную и молчаливую девушку, которую невозможно было не любить. Стареющие родители не могли нарадоваться на дочь и с тревогой ждали её влюблённости, которая, как им казалось, у их девочки могла быть только единственной в жизни. И однажды Лиля привезла на дачу Сашу – юношу, оканчивающего медицинский институт, в котором Лиля только что начала учиться. Елена Алексеевна и Михаил Матвеевич не нашли в себе сил даже встать из-за стола (они пили чай на веранде), когда увидели идущих по дорожке дочь и незнакомого юношу – прекрасного как принц. И когда вечером они проводили Сашу на электричку и помахали вслед удаляющемуся вагону, Елена Алексеевна облегчённо вздохнула: «Ну, совершенно такой!» Кто-то мог бы и не понять этой загадочной фразы, но только не Михаил Матвеевич, который живо вспомнил себя и жену 16-летними, уютно устроившимися с томиком Грина в руках на стареньком кожаном диванчике в проходной тёмной комнате в Леночкиной квартире.

*** Не успели молодые люди пожениться, только справили помолвку (как любил на старинный манер выражаться Михаил Матвеевич).На Кавказе заполыхала война.

Саша собрался ехать туда как врач. Этот поступок настолько был естественным для него, что никто даже не попытался остановить Сашу от этого шага. Это было бы так же нелепо, как отговаривать здорового юношу уступить место дряхлому старику или беременной женщине.

Саша взял благословение у отца Димитрия, впрочем, почти ровесника и друга, повесил на верёвочку рядом с крестиком святыньку, которую дал ему батюшка. Уехали они на войну, как потом выяснилось, вместе с отцом Димитрием – врач и полковой священник.

*** Елена Алексеевна научилась молиться. Ей было так легко и сладостно молиться за детей. Она верила, что дочь ждут свадьба и счастливая долгая жизнь.

А Михаил Матвеевич всё пытался вспомнить что-то такое знакомое, из далёкого детства, что изо всех сил хотело пробиться из толщи времени. Но он всё никак не мог ухватить это воспоминание – оно было связано с началом войны, тем временем, которое если и всплывало в памяти, то в виде каких-то цветных пятен, запахов, обрывков фраз, неясных звуков. А хорошо себя помнить он начал примерно с середины войны. Вот он достаёт из холодной печки аккуратно свёрнутый бумажный конвертик, а в нём – заплесневелые сырные корочки. Их выбросил, предварительно завернув в бумагу, немец, живший в их доме. Он, Миша, жадно ест их. А мама, прижимая сына к себе, говорит: «А до войны ты от сыра совсем отказывался…» Михаил Матвеевич до сих пор помнит вкус этих корочек – жёстких, солёных, волшебно-вкусных. Жалкое, мучительное воспоминание… Вот мама строчит что-то на машинке, голова её всегда низко опущена, старается не встречаться взглядом с немцем, который, кстати, тоже был врачом и однажды даже вылечил Мише застарелый нарыв на пальце ноги. У них с мамой была папина немецкая фамилия, может быть, поэтому оккупацию они пережили относительно спокойно. А вот отец, чудом не расстрелянный в 37-м, с войны не вернулся.

А потом он вспомнил… лицо отца, уходящего на фронт, – беспечное юное лицо. У Михаила Матвеевича не было его фото – всё сгорело в войне. Таким же было и лицо Саши в окне вагона, увозившего его на войну. Ясное и спокойное лицо солдата, лицо его отца, лицо его сына… Такая радость наполнила тогда душу Михаила Матвеевича! Как будто он сразу обрёл двух родных людей. Сам Михаил Матвеевич в армии не служил – по здоровью – и никогда не жалел об этом. Вся его жизнь и устремления были направлены на Еленушку, которую знал чуть ли не с рождения: были соседями, сидели за одной партой и поженились сразу после школы. А в армию он уйти никак не мог. Тем более войны-то больше уж точно не будет – так он думал в своё время.

Теперь он чувствовал что-то новое для себя – гордость, что ли? За своего отца, за мужество сына. Он так и сказал сослуживцам: «Вчера сына на войну проводил». И смахнул слезу.

*** Примерно через месяц в цинковом гробу вернулся с войны отец Димитрий. Машину, в которой они с Сашей добирались до части, нашли расстрелянной и развороченной на склоне обрыва, а недалеко – мёртвого отца Димитрия. Сашу найти не удалось. Но ясно было, что вряд ли он остался в живых – машина вся изрешечена.

Отпевали батюшку в храме Петра и Павла, где он успел недолго прослужить после окончания семинарии. Прихожане смотрели в окошечко гроба и видели своего батюшку, совершенно не изменившегося, даже как будто улыбающегося своей невероятной улыбкой.

Но, наверное, им так только казалось, слишком уж свежим было воспоминание о его необыкновенной улыбке – детской, радостной, обнимающей. Прихожанки относились к нему нежно, по-матерински, поначалу стеснялись исповедоваться. Потом привыкли.

Бывало, поплачутся ему о своих бедах-грехах, он отпустит, а там глядишь, про своё чтонибудь расскажет, тоже будто бы поплачется. Казалось, что как-то это по-детски, а теперь понятно стало: от мудрости, которая свыше только даётся. Даётся даром, и только избранным.

Невозможно было смотреть на матушку, восемнадцатилетнюю вдову… Она вышла замуж через три месяца после окончания школы, успев только поступить в художественное училище. Вышла за священника, потому что её отец и дед были священниками, и о другом муже она и помыслить не могла. Матушка была ещё совсем ребёнком, выглядела лет на 14, не старше. Жизнерадостный ребёнок, с вечно выбивающимися из-под платочка кудряшками – ими всегда любовались прихожане. Они были так похожи с батюшкой именно своими улыбками и жизнерадостностью. Теперь на похоронах кудряшки так же выбивались из-под чёрного платочка, и вид их – блестящих, беспечных – надрывал всем души. Многие думали о том, что гроб стоит в храме как раз на том месте, где во время служб обычно стояла матушка Юлия. Она всегда так смотрела на батюшку, что казалось, радость просто выплёскивается из её глаз вместе со счастливыми слезами.

Лиля после похорон отца Димитрия как-то ушла в себя, почти не разговаривала, как будто прислушивалась к чему-то. Многие думали, что она не в себе – ещё бы, потерять такого жениха! Лилю жалели, но всё-таки иногда проявляли и любопытство вперемежку с чем-то вроде злорадства. Немного, но было, было… Ждали с нетерпением, что дальше будет.

*** Елена Алексеевна перестала молиться и пребывала в горестном недоумении: впервые она столкнулась с чем-то, чего не понимала, не могла объяснить. Когда закончилась в 45-м война, она пережила почти невыносимую для человека, доступную только детям радость.

Даже уж на что война страшная, долгая была, и та окончилась. Все в квартирах живут, и хлеба вдоволь… И потом жила с уверенностью, что у неё всегда всё будет хорошо.

Конечно, и в её жизни было немало трудных, даже трагических моментов, но всегда как-то всё устраивалось, утрясалось, оборачивалось благополучием и ещё большим счастьем.

Вот не было у них с Михаилом Матвеевичем детей 20 лет – и вот вам – девочка, да ещё какая! Заболела она, Елена Алексеевна, тяжело, никто не думал, что выживет. Выжила, дочь вырастила. Все говорили: какая Лилька у тебя неприспособленная, изнеженная, в облаках витает, кто на такой женится? И вот появился Саша, суженый, о каком только и можно мечтать. И вдруг такое! А Лилька-то – она и впрямь не от мира сего, как жить-то теперь будет? Страшно.

А Михаил Матвеевич принял самостоятельное решение: собирать деньги на выкуп.

«Говорят, там наших ребят воруют, а потом за деньги продают родным, – нескладно объяснял он своё решение. – Раз тела не нашли, значит, понятно, жив. Значит, будем выкупать, других родных у Сашки нет. Где взять деньги? Продадим что-нибудь. Дачу продадим. Теперь народ поумнел. Наш старинный дом с садом на участке сейчас больших денег стоит. Короче, Сашку выкупим!»

Лиля тогда в первый раз разрыдалась. Плакала, как в детстве, уткнувшись отцу в колени, долго и безутешно.

Но выкупа никто не требовал.

Молитва Лилии:

«Я всё никак не могу осознать, Господи, что произошло. Встретив Сашу, я так горячо уверовала в Тебя, в Твою бесконечную доброту. Моя бессознательная детская вера не обманула меня. Получила в дар родную душу – и так неожиданно потеряла её… Так бессмысленно, так быстро. Я не успела даже толком, по-настоящему поговорить с ним.

Нам было так хорошо молчать вместе. Это ведь очень много, когда хорошо молчать. Но я не успела сказать, как люблю его. Уже три месяца прошло, и нет никаких вестей.

Господи, я не могу плакать. Я поняла, что значит выть от горя. Мне хочется закрыть лицо подушкой и выть. Это грех. Грех уныния… Но у меня нет сил просто жить, жить день за днём, зная, что его, возможно, больше нет в живых. Нужно молиться, но я не могу уже просить. Батюшка утешает как может, замучила я его совсем, а он ведь сына потерял… И весь светится. Слава Богу за всё, говорит. Ещё говорит, чтобы шла выхаживать раненых в госпиталь. Что это промыслительно, что именно у нас его открыли. Помоги мне, Господи, дай силы. А вдруг я там Сашу найду? Вдруг он память потерял? Ждёт меня… Господи, пусть так будет. Помоги матушке Юлии, Господи».

*** Ахмета окрестил Димкой пленник – белоголовый, добрый, с говорящими синими глазами. Он жил в уцелевшей части разрушенного снарядом дома, и его не трогали, даже не сильно охраняли – бежать некуда. Не трогали ещё и потому, что он лечил и принимал роды: местные женщины продолжали рожать, хотя мужчины воевали. Только спустя какое-то время Саша понял, что все четыре года его плена были сплошным, протянувшимся во времени чудом: его не убили, кормили, позволяли ему, «неверному», прикасаться к своим женщинам, когда они рожали будущих воинов. Даже избили всего один раз, когда брали в плен. Но самое главное – не сняли с него креста. Может, обнаружив документы врача и оценив его спокойное мужество и готовность умереть, поняли, что креста он не снимет. И оставили в покое: врач – не воин, пусть лечит пока… Димка, когда он ещё был Ахметом, бродил по посёлку – никому не нужный. Вопреки устоявшемуся мнению, что на Кавказе сирот не бывает, Ахмет был сиротой. Мать умерла родами, а отца в начале войны убили свои же – заподозрили в измене, да ещё припомнили какую-то русскую жену, что была задолго до матери Ахмета. Родственники отца мальчика кормили, конечно, но никогда ничем не интересовались: где тот целыми днями бродит, не болен ли, где ночевал… Шестилетний Ахмет как-то сразу привязался к русскому, ему хотелось так прижаться к нему, чтобы никто никогда не смог оторвать их друг от друга. В первые же дни их знакомства Саша вылечил мальчику давно не заживающие болячки на руках – мазал каким-то маслом и шептал что-то по-своему. Осматривал его, что-то нащупывал на шее, проводил длинным тонким пальцем по позвоночнику. Ахмет смеялся от щекотки – ему были приятны и непривычны заботливые прикосновения. Саша смеялся вместе с мальчиком, и это был их единственный пока способ общения, впрочем, вполне достаточный.

Как-то очень быстро мальчик научился понимать по-русски, а через год уже легко общался с Сашей и говорил почти без акцента. Какое же это было наслаждение – слушать Сашу, когда он рассказывал Ахмету о России, о своей невесте, о русском Боге. Никто никогда не нарушал их уединённых бесед, а к их дружбе относились снисходительно – мальчиком никто больше не интересовался.

Молитва Лилии:

«Я стараюсь изо всех сил, Господи. Весь год я каждое утро встаю с надеждой, а засыпаю в слезах. Молитва больше не утешает меня. Душа болит, теперь я поняла, что это значит. Боль осязаемая, физическая. Что мне делать? Если бы не госпиталь, не эти несчастные, испуганные мальчишки – кто без руки, кто без ноги, – моя боль уже сожгла бы меня изнутри. А мне приходится утешать. Кому я могу помочь? Что сказать им? Радуйтесь, что живы? Рассказать об отце Димитрии, о Саше? Рассказать о моей любви? О Твоей Любви? Прости меня, Господи, прости! Но я её не чувствую сейчас, мне кажется, Ты меня не слышишь. Дай силы, Господи. Дай хоть какое-нибудь утешение.

Прошу Тебя!»

***

–Хочешь, я окрещу тебя? – спросил однажды Саша Ахмета. – Ведь ты уже так много знаешь о моей вере, а я стану твоим крёстным отцом.

Взгляд Саши был таким серьёзным и глубоким. Он говорил что-то ещё, но у мальчика от волнения шумело в ушах, и он понимал только, что Саша хочет стать его отцом, а для этого он, Ахмет, должен был надеть крест, как у Саши, и поверить в русского Бога. Но он и так уже давно в Него верил, и крестик у него был – нашёл его в траве незадолго до того, как Саша появился в посёлке. Он давно уже выучил все молитвы, которые Саша шептал по ночам, глядя на звёзды. Эти молитвы ещё больше сближали их. Ахмет очень боялся, что война закончится, придут русские и уведут от него Сашу. Поэтому просил русского Бога, чтобы этого никогда не произошло. Но Бог оказался много мудрее и рассудил подругому: решил сделать Сашу его отцом, а значит, соединить навеки. Как же мог Ахмет не любить такого Бога всем сердцем и душой, почти так же, как и самого Сашу?

Накануне крестин весь вечер они просидели на берегу реки, было холодно, сгущались сумерки, и почему-то их обоих охватила тревога. Чтобы «встряхнуться» самому и немного развеселить мальчика, Саша принялся учить его делать кораблики из бумаги. Это оказалось весьма увлекательным делом, и Ахмет очень оживлённо, со здоровой детской беспечностью погрузился в новую игру, делал кораблик за корабликом и весело смеялся, пуская их в безнадёжное путешествие по бурной реке. Ахмет был в те минуты абсолютно счастлив, как будто не было в его жизни ни войны, ни сиротства… После того, как Саша, произнося молитвы и сияя потемневшими от волнения глазами, трижды погрузил его в ледяную воду реки, для Димки перестали существовать прежняя жизнь и родной аул, где его никто не любил. Он стал мечтать о России, о которой так много слышал от Саши. А так как говорили они обычно по ночам, глядя в звёздное небо, то мальчику казалось, что Саша пришёл оттуда, и всё, о чём рассказывал он Димке, находится высоко-высоко, выше звёзд – и Бог, и Россия, там непобедимый богатырь Дмитрий Донской вместе с новопреставленным иереем Димитрием воюет с падшими злыми ангелами за его, Димкину, душу. Там золотые купола с крестами, и широкая тихая река, и нежная девушка Лилия, и смешные добрые старики на большой веранде, и два дивных цветка, белый и красный, цветущие вместе лишь один день в году…

Молитва Лилии:

«Что это было? Я смеялась сегодня. Спасибо, ведь это знак от Тебя, правда,

Господи? Не хочу никому рассказывать, только Тебе. Сначала было такое искушение:

я подумала, что Тебя нет. Прости меня! Просто я проснулась ночью и подошла к окну.

Сначала мне показалось, что все умерли. Да… так показалось. Было очень холодно, вьюжило, железная дверь подъезда хлопала, от фонаря шёл свет – мертвенный, зеленоватый. Страшно, одиноко. Никого. Ни Саши, ни родителей, ни Тебя – я одна.

Как же это страшно, Господи. Потом я почувствовала: что-то происходит в мире, в небе. Какое-то движение, борьба. Я услышала внутри себя Сашин голос, как он молится обо мне. На душе потеплело. Подумала, если я не сошла с ума, значит, он жив. Жив! Ты слышал меня, Господи. Как я молилась, сначала своими словами, потом по молитвослову, как Саша говорил, а я не слушалась. Это же чудо, Господи! Спасибо Тебе!

А утром мы с родителями поехали на дачу – папа забыл там, в доме, какие-то инструменты. И тогда я увидела знак от Тебя, долгожданное утешение: в бочке для дождевой воды, на куске льда – бумажный кораблик, чистенький такой, сухой, как будто его только что бросили туда. Родители предположили, что какие-то дети были на участке. Но ведь на снегу не было никаких следов, только наши! Я не стала их разубеждать. Это только для меня, я поняла. Спасибо. Я смеялась, а мама с папой испугались. Саша жив, он молится по ночам, и я буду вместе с ним.

А кораблик я положила в молитвослов…»

*** Боясь пошевелиться, чтобы не разбудить спящего, теперь уже раба Божия Димитрия, Саша думал о превратностях своей странной судьбы. Вернее, о непостижимости плана Господа о нём. Вот он ехал на войну, чтобы помогать нашим мальчишкам, оторванным от своих матерей, в большинстве своём ещё таким беспомощным. А получилось подругому. Спас он только одного человека – чужого ему мальчика, сына врага. Но это выглядело теперь таким значительным. И ещё он надеялся, что спас от надругательства тело отца Димитрия, когда, спрятав его в кустах так, чтобы оно не было видно с дороги, пошёл навстречу боевикам и оказал им сопротивление, без надежды остаться в живых. Но его не убили, оставили заниматься своим делом – лечить. Хотя понятно, что нужен он оказался Господу. Ради этого ребёнка, ради Лилии, ради матушки Юлии? «Ничего, потом разберёмся», – думал Саша.

Так же странно его «развернуло» уже не в первый раз. Что-то похожее с ним произошло в день, когда он впервые увидел Лилию.

Выпускник медицинского института, он помогал на приёмных экзаменах. Его считали подающим надежды врачом, учёным, настаивали на ординатуре, но у него уже сформировалось, как ему казалось, единственно верное решение: посвятить себя Богу и, скорее всего, стать монахом. Во время студенческой практики, многочисленных ночных дежурств в больницах, когда перед его глазами проходили сотни больных людей, которым очень часто невозможно было помочь, он всегда испытывал чувство своей ненужности. Он видел душевные язвы людей, и они бывали иногда такими страшными, так оскорбляли Бога, что телесные немощи больных казались благоухающими цветами по сравнению с этими язвами. Он видел, как суетятся больные, кто-то даже стоя на краю могилы. Саше становилось страшно за них. И перспектива лечить людей, более всего нуждающихся в молитве, в помощи Господа и добровольно отказывающихся от неё, казалась невыносимой.

Он часто вспоминал свою неприкаянную, рано ушедшую из жизни мать, которую он так и не уберёг от самой себя – ей не смогли помочь ни врачи, ни его любовь. И в такие минуты ему хотелось убежать, скрыться, он находил успокоение только в молитве, но никогда не смел говорить о Боге с больными, так как боялся не найти единственно верные слова. Тогда он решил, что его путь – путь иного служения им: служения молитвой. Отец Димитрий, тоже ещё не имевший большого духовного опыта, всегда очень внимательно и напряжённо слушал Сашу, но советов не давал, а просил не торопиться с монашеством. А в тот день стало понятно, почему…

Молитва Лилии:

«Скажи, почему все ненавидят меня? Все, кроме папы, даже мама. А Ты, Ты любишь меня, Господи? Там, в госпитале, один майор. У него страшная депрессия. Был в плену.

Никто не знает, что там с ним делали, что он пережил. Можно только догадываться.

Он ни с кем не разговаривает. Его лечат от истощения, от последствий побоев. Он очень страдает. Страдает и молчит. Помоги ему, Господи. Все медсёстры как с ума посходили. Только о нём и говорят. Какой он красивый и почему к нему жена не едет.

Выдумывают всякие глупости. И почему-то меня возненавидели – это как-то связано с Василием (так майора зовут). Может, потому, что он несколько раз просил меня посидеть с ним? А девчонки мне бойкот устроили: когда прихожу на дежурство, не здороваются, отворачиваются. Это больно, Господи. И несправедливо. Хотя они и раньше меня недолюбливали, просто я старалась не замечать… А теперь почему-то обидно до слёз. Что мне делать? Где Саша? Как же я буду дальше без него? Я не могу, Господи, не могу. Помоги мне! Верни Сашу. Кораблик уже не утешает меня, я уже не верю, что это был знак от Тебя. Опять та же тоска. Я чувствую, как слабею, некому меня защитить – даже папа, любимый, надёжный папа кажется сейчас таким слабым и жалким. Я не умею молиться, Саша не смог научить меня. Однажды я видела, как он молится… Когда такое видишь, невозможно ничего говорить, хочется только, чтобы это никогда не кончалось. Я даже пожалела, что он не стал монахом. Ведь монахов на войну не берут? Что же это я? Неблагодарная, ведь это Твой дар мне, Господи! Незаслуженный. Наша с Сашей встреча – это чудо, которое произошло именно со мной! Верни его. Услышь меня, Господи, не оставляй, защити».

*** В тот день Саша быстро шёл по коридору института, в сторону аудитории, где его ждали в приёмной комиссии. Здание было старинное, много раз переживало перепланировки, внутри было всё как-то странно, запутанно, и первокурсники в самом начале своего пребывания в институте большую часть времени тратили на поиски нужной аудитории и не верили, что когда-нибудь разберутся в топографии этого здания. Эти первые недели были всегда самыми весёлыми: завязывалась дружба, выявлялись остроумцы, и обязательно кто-нибудь являлся в институт с компасом и бегал с ним по коридорам в поисках нужного направления.

Саша спешил, на ходу вспоминая первые дни своего студенчества, с симпатией поглядывал на абитуриентов, которые компаниями стояли у больших окон. Не похоже было, что кто-то из них сильно волновался – в большинстве своём это были хорошо подготовленные, уверенные в своих знаниях или в связях родителей молодые люди, знающие, чего хотят от жизни.

Против двери какого-то кабинета, в проёме окна, Саша увидел одинокий силуэт девушки и, за секунду до того, как успел разглядеть её, понял, что она – его судьба.

Мимо нельзя было проскочить, как нельзя проскочить мимо упавшего к твоим ногам птенца или хрустального шара. Она стояла одна, всем чужая, как, собственно, и он, Саша, – общий любимец и душа компаний, по-настоящему был чужд практически всем, с кем сталкивала его до сих пор жизнь. Он тогда даже не понял, красива ли она. Это было совсем неважно. Девушка стояла против света, и её лицо было непросто разглядеть, но Саша уже знал его черты во всех подробностях, как знают лица людей, знакомых с детства. Он знал, что глаза у неё серые, всегда чуть влажные, мерцающие, волосы тонкие, негустые и что если подойти к ней совсем близко, то обязательно услышишь едва уловимый запах полыни, что слова она произносит медленно, как бы обдумывая на ходу каждую мысль, и у неё прекрасная дикция и своя неповторимая манера говорить. Увидев Сашу, девушка вздрогнула и даже протянула к нему руки и была похожа в тот миг на тонкое молодое деревце, которое качнул ветер. Саша заговорил, задал ничего не значащие вопросы, выяснил, что ей, собственно, нужна другая аудитория. Потом проводил в другой конец здания. Шли молча, но это было легко, как с близким человеком.

Ни о чём не договорившись, они расстались, а после экзамена он ждал её на улице. Она наконец представилась – и Саша не удивился: он как будто уже знал, что её зовут Лилия.

Молитва Лилии:

«Скоро четыре года, как его нет. На душе такая пустота, что даже страшно. А вдруг я разлюбила? Тогда зачем всё?

В городе кто-то пустил слух, что Саша жив, давно вернулся в Россию, только живёт теперь в Москве и даже женился. Я вдруг увидела людей, какие они. Они страшные, Господи. Она радуются чужой боли, унижению. Мне кажется, что прохожие смеются мне в лицо. Это, конечно, бред. Батюшка говорит, что это искушение и чтобы я не верила себе. Говорит, что люди немощны, поэтому кажутся подлыми, и чтобы я молилась за них, особенно за тех, кто делает больнее всего. А как же мне молиться за них, если я даже за Сашу уже не могу молиться? Просто думаю о нём всё время.

Может, это уже только привычка – думать о нём? А вдруг, если он живой, то стал совсем другим, чужим, и если вернётся, то я его не узнаю? Ведь мы были знакомы всего полгода, а уже прошло четыре. И я для него, возможно, больше не существую? Может, мама права? Зачем я мучаю её? Она плачет, к экстрасенсам каким-то бегает. Если я выйду замуж, она станет прежней и будет счастлива.

Только если всё это правда – значит, Тебя нет, Господи».

*** В тот год цветы распустились один за другим, с небольшим интервалом, но против обыкновения продолжали стоять вместе и день, и два, и неделю… Михаил Матвеевич объяснял это меняющимися климатическими условиями. Лилия молчала, каждое утро бежала смотреть на красный цветок, и как-то по-новому стали светиться её глаза. А Елена Алексеевна ждала плохих вестей. Все эти годы она жила предчувствиями, ожиданием предзнаменований, причём исключительно дурных. Она очень постарела, осуждала дочь, что та махнула на себя рукой и ждёт неизвестно чего – все, кто был жив, уже вернулись или хотя бы дали о себе знать. Нет Саши – Елена Алексеевна это чувствовала, и одна женщина-экстрасенс ей то же самое сказала. А ей, Елене Алексеевне, хотелось свадьбы, внуков, общения и даже каких-нибудь несерьёзных ссор со свахой – в общем, нормальной человеческой жизни, как у других… Молчание Лилии, истязающей себя учёбой и дежурствами в военном госпитале, убивало её. Да ещё надела на себя платочек, как старушка, каждую свободную минуту в церкви – то молится, то полы моет. Для этого, что ли, они с Мишей 20 лет её ждали, пестовали, себя не жалели. И вот дожили до старости:

единственная дочь – монашка… Елена Алексеевна даже попыталась однажды скандалить, но тут неожиданно проявил себя муж. Очень твёрдо её осадил, да и сама Елена Алексеевна, увидев глаза дочери, отступилась. Но о всех случавшихся вокруг помолвках, свадьбах и крестинах сообщала домашним многозначительно и с упрёком.

Молитва Лилии:

«Ты есть, есть! Прости за маловерие, малодушие. Господи, Ты любишь, а остальное неважно.

Я причастилась по настоянию батюшки, я ведь уже полгода не исповедовалась и не причащалась. Какая это была исповедь! Я не успевала открыть рот, не успевала подумать, а Ты уже прощал, утешал. Мне кажется, я почти ничего не сказала, только плакала, и батюшка плакал вместе со мной.

А потом было причастие. Ты открыл мне Себя. Таинственно. Я даже не понимаю, как это произошло. Конечно, я Тебя не видела, но я Тебя почувствовала. И это настолько сильно, что я не знаю, как мне нести Тебя в себе? Теперь я точно знаю, что Ты есть и Ты любишь. Мне даже страшно немного, как же можно ВЕРИТЬ, если ЗНАЕШЬ? Как благодарить? Потом, после литургии, я осталась в храме – чистить подсвечники. Просто не могла, не хотела уходить, боялась, что, выйдя на улицу, утрачу это острое чувство Твоего присутствия. Так вот, возле Твоей иконы что-то произошло. Я как будто «выключилась» на мгновение, а когда пришла в себя, то увидела, что лампадка легко раскачивается (наверное, я задела её головой, когда чистила подсвечник), а у меня руки сложены под благословение и в ладони немного масла. И ни одной капли не пролилось на пол. Я никому об этом говорить не буду. Я всё поняла. Смерти нет. Все живы. Если Саши нет здесь, на земле, это ничего не меняет.

Твоя Любовь соединила нас, и я готова принять от Тебя всё.

…Наконец я решилась, Господи. Ты дал мне силы, и я пошла к Василию. Его скоро выписывают, и жена уже приехала за ним. Он даже не обрадовался ей, только посмотрел внимательно и отвернулся. Она очень страдает. Физически Василий здоров, но депрессия его не проходит, он по-прежнему молчит, только иногда просит меня посидеть с ним. Господи, как велика сила Твоя. Я же совсем не умею говорить, с трудом подбираю слова. Мы проговорили с Василием всю ночь. То есть я рассказывала, а он слушал – он сам так захотел. Слушал, не отрывая глаз от моего лица, а когда я замолкала, то сжимал мою ладонь, как испуганный ребёнок. Господи, это Ты говорил через меня – как это страшно и непостижимо. О чём я могла рассказать? В моей короткой жизни почти нет событий. Я говорила с Василием о Саше, об отце Димитрии и Юле, я рассказала о своей любви и тоске, которая так долго сжигала меня. Но на самом деле я рассказывала ему о Тебе. Речь моя была бедной, как всегда. Но почему-то было ощущение праздника, торжества и ликования, длившихся всю эту ночь. А под утро мы договорились, что я приведу к нему батюшку.

Василий уехал домой вместе с женой, после исповеди и причастия. Господи, не оставляй их!

Я совершенно счастлива, я знаю, зачем живу. Я живу для Тебя, я жду встречи с Сашей – здесь или в вечности.

Спасибо Тебе за всё».

*** Саша с Димкой вернулись раньше, чем завяли цветы. Самой счастливой и сильно помолодевшей выглядела Елена Алексеевна – к ней вернулось чувство правильности жизни и справедливости судьбы. Она даже сходила в церковь и поставила свечку. Лилия, напротив, как-то вся сразу обмякла, ослабла, даже поблекла – не было у неё сил ни смеяться, ни плакать от счастья. Она просто смотрела не отрываясь на Сашу и прижимала к своей груди Димкину нестриженую голову. Михаил Матвеевич чувствовал себя как мальчишка, встретивший вернувшегося из армии старшего брата. Лицо его просто светилось гордостью, и все стали замечать, что он стал как будто разговаривать сам с собой. Этот разговор, видимо, всегда заканчивался на оптимистической ноте, потому что Михаил Матвеевич бодро взмахивал рукой и в глазах появлялось умилительное выражение. Он растерянно обводил глазами окружающих людей и предметы и возвращался в реальность, кажется, ещё более счастливую, чем та, в которой он только что пребывал.

Через пару недель после Сашиного с Димкой приезда устроили на даче праздник.

Елена Алексеевна превзошла себя, наготовив много всего вкусного, и гости, наевшись и напившись, забыли повод, по которому собрались, и стали в конце вечера вдруг выкрикивать «Горько!» И молодые, включившись в игру, не возражали и сдержанно целовались, ко всеобщему удовольствию. И никто не знал, что прикасались эти двое друг к другу в первый раз в жизни… Гости разошлись часов в десять, ещё было по-летнему светло, и Саша с Лилей пошли на речку посидеть на берегу. Они сидели обнявшись и молчали, а потом Саша увидел валявшийся на песке кем-то забытый журнал, вырвал страницу и сделал из неё кораблик.

Пустил его по воде и, вспомнив что-то, повернулся к Лиле, чтобы рассказать. Но не успел, потому что она заговорила первой.

–Знаешь, я когда маленькой была, со мной странный случай произошёл. Тоже вот с корабликами бумажными связан. Мама тогда сильно болела. После пустяковой операции вдруг перитонит. Никто не надеялся, что выживет. Меня в деревню отправили к дальней родственнице, глухой какой-то старухе. Она не слишком мною интересовалась, слава Богу.

Конечно, от меня скрывали, что мама умирает, но я как-то узнала – разговор, что ли, подслушала. Я всё время молчала и просила кого-то за маму. Теперь мне понятно, Кого, а тогда я о Нём ничего не знала, только чувствовала Его любовь к себе. Мне казалось, что если я отвлекусь – заиграюсь или буду с кем-то о пустяках разговаривать, – то мама сразу умрёт. А пока я о ней думаю и за неё прошу, этого не случится. Взрослые этот мой «уход в себя» тогда как-то смешно объяснили – будто я быка испугалась или гуся… Так вот, однажды я ушла на речку и легла на дно чьей-то лодки. Было жарко, томно, в общем, меня разморило, и я уснула, а когда проснулась, то увидела небо.

Оно мне страшным показалось:

пустое, почему-то бесцветное, плоское, как чистый лист бумаги… И вдруг подумалось, что мама умерла, пока я спала… Какую страшную тоску, пустоту я тогда ощутила, захотелось исчезнуть, уплыть куда-нибудь на этой лодке – в другое место, в другую жизнь, где, может, я найду маму. Не знаю, что это было, только я встала, чтобы отвязать лодку… И вдруг… яркие-яркие пятна на воде – плывут мимо разноцветные кораблики, такие живые, как будто чьё-то объяснение в любви. И я в тот миг поняла, что всё хорошо – мама жива! А на другой день за мной приехал счастливый папа и забрал меня домой… Ещё долго я чью-то добрую улыбку на себе чувствовала, и как я благодарна была!

Пока Лиля говорила, Саша, улыбаясь и как бы заново узнавая, смотрел на неё. А когда она закончила, ещё крепче прижал к себе.

Они долго молчали, потом Лиля тихо сказала:

–Я думала о тебе даже во сне.

–Знаю.

*** Димка прибежал на речку, потому что соскучился – он не привык надолго расставаться с Сашей. Но, увидев его с Лилей, остановился, поняв, что не надо их сейчас беспокоить и отвлекать. Он удивился, что ему это совсем не больно – делить Сашу с Лилей. Димка чувствовал, какой огромной может стать душа человека, если он любит как Саша, как Лиля, как старый Шамиль, который помог им с Сашей спастись, уйти из посёлка.

Димка, так и не обнаружив себя, тихо пошёл назад, на дачу, где хозяева вместе с оставшимися на ночь гостями весело мыли в тазах посуду, смеялись и обсуждали вполголоса, как прошёл праздник. Несмотря на длинный день, хлопоты, готовку-уборку, никто не устал, все чувствовали себя посвежевшими и обновлёнными. То ли дачный воздух способствовал этому, то ли обрушившееся уже почти нежданное счастье придало новых жизненных сил, во всяком случае, никто не хотел спать и только искал повода, чтобы не расходиться.

Появление на веранде Димки было встречено бурной радостью – его снова начали тормошить, разглядывать и расспрашивать. Как ни странно, Димке это ужасно нравилось, ему были приятны внимание и искренняя заинтересованность. И на чей-то вопрос: «О чём это ты сейчас так задумался, когда шёл по саду? Мы видели, видели… Признавайся!» – мальчик охотно стал рассказывать о старом Шамиле, обо всём, что он знал о нём, и как он спас их с Сашей… *** На рассвете Димка вдруг проснулся и увидел в проёме открытой двери фигуру старого Шамиля. Он был таким древним, что даже старики не помнили его хотя бы относительно молодым. Шамиль жил один – никого у него не было. Он похоронил всех своих детей и внуков, которые тоже успели состариться и уйти раньше деда. Многочисленные правнуки давно рассеялись по русским городам, никто из них уже не появлялся в родных местах. Шамиль ни с кем не разговаривал – сидел на своём пороге и думал о чём-то, уйдя в себя. Димка его не боялся, иногда присаживался рядом и рассматривал его коричневые в чёрных венах руки и посох, похожий на корень старого дерева. Шамиль иногда поворачивал голову к мальчику и, мельком взглянув на него, доставал что-нибудь из своей котомки и угощал. А иногда это было что-то несъедобное – какой-нибудь красивый камень или душистый корешок. Димка не удивлялся, брал и уходил, так как чувствовал, что пора идти.

Теперь Шамиль стоял, опершись на свой посох, и ждал. Димка разбудил Сашу. Шамиль жестом позвал их. Он был очень стар и весь согнут, но двигался на удивление быстро и вёл их, ничего не говоря. Димка сказал Саше, что никогда не слышал голоса Шамиля, но что ему можно довериться. Старик шёл одному ему известными тропами, шёл не оглядываясь. Иногда он останавливался и, дав попутчикам отдышаться, жестом показывал подъём или спуск, смотрел на взошедшее солнце, качал головой и продолжал путь. Через несколько часов он вывел Сашу с Димкой на дорогу, по которой медленно и устало двигалась российская автоколонна… *** Димку слушали с большим интересом, восхищались Шамилем, пытались вычислить его точный возраст. Кто-то принёс чудом уцелевшую бутылку красного вина и предложил тост за здоровье Шамиля. Потом все заговорили о загадке кавказского долголетия, и эта тема оказалась такой увлекательной, что никто не заметил, как Димка уснул, свернувшись калачиком тут же, на веранде, на старом сундуке. Во сне он то хмурился, то счастливо улыбался.

Хмурился он оттого, что надоедали комары. А улыбался, потому что не было в ту ночь в дачном посёлке, в городе, а может, и во всём мире ребёнка, спящего более безмятежным и счастливым сном. Как старые сухие листья опадают с дерева, исчезло из Димкиной души всё, что происходило с ним до встречи с Сашей. И как маленькие упругие почки покрывают веточки дерева весной, так и Димкина повседневная жизнь начала с той ночи обрастать новыми – удивительными и радостными – подробностями.

*** Когда последняя машина скрылась за поворотом, Шамиль, постояв ещё немного, медленно отправился в обратный путь, хотя знал, что дороги ему не осилить.

Действительно, через какое-то время старик почувствовал онемение в ногах и, дотащившись до ближайшей расщелины, устроился там. Он положил посох рядом с собой и, привалившись на большой камень, замер. Шамиль не думал о предстоящем уходе, он давно уже жил между тем миром и этим. Здесь его ничего не держало, разве только необходимость помочь… Шамиль пытался представить, как доберутся эти двое – ребёнок и юноша – до своих и какая это будет радость. За свою невероятно долгую жизнь Шамиль понял, что чужих нет, поэтому всех нужно жалеть. Всё остальное ничего не стоило… Если бы люди рождались столетними… Старик сам удивлялся, как много он стал видеть и понимать. Например, с закрытыми глазами узнаёт людей: кому лучше бы не родиться на свет, а кто, как этот русский белоголовый юноша, несёт людям любовь.

Такой была и его жена. Она умерла так давно, что Шамиль не мог вспомнить её лица, помнил только, что очень любил её, да и сейчас любит. Шамиль почувствовал, как немеют у него руки, и приоткрыл глаза. Было уже темно, в его укрытие заглядывали крупные звёзды. Как быстро прошёл этот день, последний и, пожалуй, самый счастливый за многие годы. Шамиль вздрогнул, ощутив на запястье знакомое, казалось, давно забытое тепло. Её ладони всегда были такими сухими и слишком горячими. От их случайного прикосновения он буквально обмер однажды. И всю их совместную жизнь даже мимолётное касание этих маленьких горячих ладоней волновало его. Когда жена умерла, её руки стали чужими – холодными. А теперь всё сначала? Смерти нет. Для Шамиля это не новость… *** Похоронив мужа, Елена Алексеевна, вопреки ожиданиям, не раскисла, а восприняла это как ниспосланное Господом. Михаил Матвеевич умер от сердечного приступа, так и не увидев своего внука Матвея, который родился через три месяца после ухода дедушки. Это случилось осенью, на даче, где он мастерил для внука колыбельку. Его нашли стоящим на коленях, привалившимся к маленькой деревянной ладье, принявшей вскоре в своё тепло крошечное тельце долгожданного мальчика. В том, что муж умер солнечным осенним днём в саду, среди золотого вороха листьев и упавших ярко-красных яблок, которые не успевали в тот год собирать, Елена Алексеевна увидела глубокий смысл. Михаил Матвеевич прожил полную трудов и бесконечных забот о ближних жизнь. Он принял Елену наивной романтичной девочкой с рук родителей и стал ей возлюбленным, братом и отцом одновременно. Они прожили вместе 45 лет и никогда не усомнились во взаимной преданности. И сейчас, после ухода мужа, она ежеминутно чувствовала его тепло и заботу. Он очень устал – перетрудился в последние годы, пока ждали Сашу. Терпел, старался всех утешить и казаться бодрым, а ведь был, в сущности, хрупким, болезненным человеком. Чтобы не раскиснуть, он, пока Елена Алексеевна бегала по гадалкам и экстрасенсам, стал единственным мужчиной и самым активным членом «Комитета солдатских матерей» и всё ходил по военкоматам, писал какие-то запросы, требования, почти всегда бестолковые, но очень искренние. Над ним даже насмехались, но он как будто не замечал этого и, как умел, приближал возвращение Саши с Димкой.

К той прекрасной, возвышенной песне любви, которой и была вся его скромная и незначительная на чей-то взгляд жизнь, он ничего не мог уже добавить. И Господь принял его в свою колыбель с доброй улыбкой как прекрасное и чистое дитя.

Все, кто пришёл на похороны, потом вспоминали, какими они были. Говорили о Михаиле Матвеевиче как о живом, а отпевавший его батюшка почувствовал впервые в жизни, что молится о праведнике.

*** Елена Алексеевна по-новому увидела и поняла свою жизнь. Поняла, как полно одарил её Господь, как терпеливо ждал её прихода к Нему, как часто тогда, когда должен был наказать, в последний момент менял решение и утешал, мягко вразумлял и даже баловал. Позволил пробыть большую часть жизни в счастливом неведении о её безднах, о степени человеческой низости, берёг от коварства, смягчал страх перед смертью.

Позволил жить, зарывшись в добрые книжки в детской библиотеке, где она всю жизнь проработала. Дал верного мужа, чудесную дочь, единственную, на всю жизнь преданную подругу Анну, с которой и говорили-то исключительно о книгах и искусстве.

Елена Алексеевна так и не узнала о ещё одном даре Господа, который избавил её от осознания собственной значимости и привлекательности, и потому она всегда равнодушно проходила мимо зеркал, не замечала ни восхищённых, ни завистливых взглядов, жалела одинаково как любящих, так и ненавидящих её, и о людях всегда судила возвышенно и несколько по-книжному. Плохими люди бывают оттого, что не читали такой-то замечательной книжки, искренне считала Елена Алексеевна. До старости она оставалась немного инфантильной и чисто по-детски умела растворяться в других, легко, нисколько не думая о жертвенности.

Много лет назад она умирала от перитонита. Обколотая обезболивающими, она и тогда умудрялась сохранять свою беспечную доброту. И, увидев осунувшееся, заплаканное лицо мужа, каждый раз пыталась подняться с постели с криком: «Миша, ты болен? Признайся, что с тобой?» Врачи, устало и грустно улыбаясь, укладывали её на место и приходили к выводу, что у пациентки с психикой всё-таки что-то не так. И ещё удивлялись, как неотразимо обаятельна может быть женщина даже на смертном одре. А через полгода лечащий врач опубликовал в медицинском журнале нашумевшую статью, где описывал «чудесное» исцеление безнадёжной больной, у которой процесс омертвения тканей вдруг остановился сам собой и началось стремительное выздоровление.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Прошло пять лет. Елена Алексеевна с внуком и «молодыми» живёт теперь в деревне.

Туда направили иерея Александра принять новый приход. Деревня не из самых бедных и глухих, однако церковь пришлось восстанавливать из руин. Сейчас уже почти всё готово, приехавшие из Подмосковья художники расписывают стены. Все они, бородатые и весёлые, целые дни проводят на лесах, задрав головы, обедают там же кефиром из картонных коробочек, а когда спускаются, выглядят совсем не уставшими. Для Елены Алексеевны это загадка, и она почти каждый день печёт пироги и угощает ими художников у себя дома, и обязательно кто-нибудь из них засыпает, уронив голову на руки, прямо за столом перед самоваром.

Елена Алексеевна поселилась отдельно от семьи дочери, «чтобы не мешать», правда, всё равно целые дни проводит в «батюшкином» доме – возится с внуком, стряпает.

Саша, то есть отец Александр, почти совсем не изменился, только немного возмужал, и русая борода ему очень идёт. Он быстро двигается, так как вечно куда-то торопится, глаза у него смеются, и, когда он ругает за что-то сына, тот его совсем не боится.

Лиля очень изменилась после рождения Матвея. Раздалась в бёдрах и плечах. Стала более уверенной. Но она по-прежнему молчалива, красива и грациозна. Матушка ловко управляется с хозяйством, чем очень удивляет и радует свою маму. Одна только у неё печаль: пока не даёт Господь им с батюшкой больше деток.

Димка превратился в красивого серьёзного юношу, уже почти не верящего, что он не русский и что когда-то у него была другая семья. Он хорошо учится, мечтает поступить в семинарию, а пока помогает отцу Александру в алтаре. Он очень любит православное богослужение, церковь во время воскресной литургии кажется ему раем, и он никак не может понять, как русские люди могли столько лет жить рядом с разрушенным храмом.

Димка очень подружился с матушкой Юлией, вдовой отца Димитрия. Она часто приезжает в гости, останавливается в доме у Елены Алексеевны, которая уговаривает её перебраться к ним совсем. Юлия пока думает, в городе она учится иконописи, но через несколько лет, если благословит её духовник из В-ского монастыря, непременно переберётся. Но пока это только мечта.

А Матвей ни о чём не мечтает. Целыми днями он играет во дворе, бегает за курами и котами, дразнит козу. И, к ужасу начитанной Елены Алексеевны, наотрез отказывается учить буквы. Да и в церкви ведёт себя пока неважно. Во время литургии, когда видит вышедшего из алтаря отца Александра, всегда громко зовёт: «Папа! Папа!» Из всех служб предпочитает водосвятные молебны и, когда батюшка окропляет его святой водой, категорично требует: «Полей ещё!» Прихожан и отца Александра это веселит, а матушку Лилию и Елену Алексеевну очень огорчает. Матвей считается своевольным ребёнком, и в отце Александре, когда он размышляет о сыне, всегда врач борется со священником: он всё никак не может решить, нуждается ли мальчик во врачебной помощи или он им дан такой для смирения – уж больно всё в их жизни уютно да гладко.

Впрочем, есть один человек, которого Матвей слушается беспрекословно и за которым готов идти хоть на край света. Это брат Димка. Иногда он берёт крохотную руку Матвея в свою – смуглую, похожую на руку скрипача, и ведёт мальчика гулять за село, куданибудь в поле. Матвей готов идти с Димкой без устали сколько угодно. Он даже и говорить тогда не хочет. Идёт молча и блаженствует. И все, кто видит их вместе, удивляются неуловимому сходству – в посадке головы, форме глаз и даже в какой-то особенной, лёгкой и пружинящей походке.

А сад живёт собственной жизнью за старым забором и запертой наглухо калиткой.

Рассыхаются потихоньку дубовые столы на верандах, зарастают травой цветы. Яблони всё больше становятся похожими на сказочные лесные существа, воздевшие свои руки в небеса. Елена Алексеевна задумала было продать дачу, но, когда привела на участок покупателей, к своему ужасу, увидела через стекло веранды сидящего за столом Михаила Матвеевича, который с упрёком смотрел на неё. Она поняла, что продавать дачу нельзя, и, слава Богу, покупатели явно не воодушевились: недоуменно переглядывались, не понимая, за что, собственно, заломили такую цену? И когда попрощались, не обещали даже перезвонить. Елена Алексеевна тогда облегчённо вздохнула и попыток продать дачу больше не предпринимала… Она с семьёй приезжает сюда раз в году – осенью, в день памяти Михаила Матвеевича. Приглашают немногочисленных друзей, вместе обедают, собирают яблоки, жгут листья. Елена Алексеевна всегда удивляется, что такие старые яблони по-прежнему обильно плодоносят, хотя за ними давно никто не ухаживает. А что происходит теперь с лилией и алым цветком на краю участка, где он незаметно переходит в лес, никто сказать не может. Ведь расцветают они летом, а это самая горячая пора строительства храма, и уезжать из деревни хотя бы на день нет никакой возможности. Но кто знает, может, Бог даст, на будущий год они всё-таки соберутся…

ОСТАНЕТСЯ МОЙ ГОЛОС

«МОЯ СУДЬБА

ОСТАЛАСЬ МЕЖДУ СТРОК»

О ПОЭТЕ АЛЕКСАНДРЕ ПРОКОФЬЕВЕ

Ему было непросто жить и писать, как сказал его друг Владимир Бахтин, тоже студент филфака сороковых годов. Он вспоминает Саню Прокофьева как автора множества экспромтов и эпиграмм, разнообразных по тематике, очень ленинградских по духу, сочинителя весёлых и ироничных песен. Его отец – Александр Андреевич Прокофьев, классик советской поэзии, поэтому Александр Александрович Прокофьев, коего природа также не обделила поэтическим талантом, взял псевдоним Андреев, в честь деда, дабы не оказаться в тени отца в сознании читателей.

Поэт Вадим Шефнер вспоминал, что стихи А.Андреева запоминались сразу.

Небольшие сборники и журнальные публикации стихов вызывали добрые отклики и любителей поэзии, и критиков.

А сам А.Андреев замечал в стихотворении «Желание»:

–  –  –

Александр Андреев был, как пишет В.Бахтин, добрым, ласковым и умным человеком, непритязательным и скромным. Он мог отказаться от многого в жизни – только не от дружбы, не от друзей.

–  –  –

Не успел! Поэт скончался внезапно 10 января 1960 года на 37-м году жизни. Добрый, разносторонне образованный (написал диссертацию, но не стал её защищать), он жил стихами и для стихов. Печататься не спешил, поэтому выпустил в 1959 году только один сборник – «Звезда поколений». Через два года после его смерти друзья издали вторую его книгу – «Солнце Ленинграда».

Его отец посвятил памяти сына стихотворение «Сыну», поэт Пётр Кобраков – стихотворение «Другу», Николай Браун – «Памяти друга», в котором в память о любви Андреева к цветам Браун написал:

Сердцам живых трубит он, не стихая, Что близок день его живой мечты, Что расцветут, смеясь, благоухая, По всей земле цветы, цветы, цветы.

Александр Андреев посетил Саратов в 1946 году со своей молодой женой Еленой Михайловной Прокофьевой (Янкиной по отцу), моей сестрой. В Ленинград она приехала вместе с Ленинградским университетом, который в годы войны до окончания блокады находился в Саратове. Молодой муж Елены был представлен всем членам нашей большой и дружной семьи. Изящный, деликатный юноша был особенно почтителен с нашим дедом Сергеем Гавриловичем и бабушкой Ксенией Григорьевной.

Дед беззаветно любил свою жену, нашу бабушку. Эту любовь он сохранил до последнего часа своей жизни. Дед и бабушка были верующими людьми. И всё это уловила Санина поэтическая душа. В его глазах было такое искреннее почтение, что даже я, по сути, ещё ребёнок, почувствовала это. В моей душе дрогнула какая-то струна, до сих пор звучащая при воспоминании о нём и при чтении его стихов. Я с восхищением взирала на влюблённых молодых людей, и Саня это заметил. Прощаясь, уже на пороге он уважительно обратился ко мне со словами: «У тебя есть друзья?» Я растерянно молчала, едва сдерживая слёзы. «Если тебя кто-то обидит, – сказал он, – позвони мне, я приеду и помогу тебе».

Всю жизнь эти слова – первые строчки о любви – звучат в моей душе! Они определили и мою личную жизнь. Я рано вышла замуж за мальчика, который не уставая читал мне стихи Есенина.

Это Саня заронил в мою душу поэтическое восприятие мира, его красоты, и я получила в дар от любящего человека такие стихотворные строчки:

–  –  –

Венцом их любви стал сын Михаил. Отец успел сказал сыну: «В добрый путь!», стихотворением «Август» провожая «в первый раз в первый класс».

Жизнь в середине ХХ века была непростой, особенно для творческих личностей, когда цивилизация освобождала нас от духовных забот, оставляя только заботу потребительской изощрённости. Александр Андреевич Прокофьев говорил своему другу, писателю Всеволоду Александровичу Рождественскому: «Пишу о России. Славлю её и пою, а иначе мне жизнь не в жизнь!» Его сын шёл своей дорогой: стихи и журналистика стали его судьбой.

–  –  –

Я согласна с мнением ленинградской поэтессы и критика Елены Всеволодовны Невзглядовой, что лирика – разговор поэта с самим собой, со своей душой, с Богом, и поэтому надеюсь, что Господь будет милостив к душе поэта, явившейся так неожиданно пред Ним.

–  –  –

Долю свою оставляет, Не жалко ей, Видно, уж так На веку суждено!

Сердце велело, Тревожное, жаркое, – Было у самого солнца оно.

Было!

И с новой надеждой и силою, Майских дорог Перейдя колеи, Я ожидаю тебя, Чернокрылая, Прямо в простёртые руки мои.

*** Не оттого, что ты стройна, Что взгляд лучистый твой, А оттого, что ты одна – На свете нет другой.

Не оттого, что весела, Что не встречал светлей, А оттого, что ты пришла Совсем к судьбе моей.

Не оттого, что ты добра, Тебя сердечней нет, А оттого, что по утрам Один для нас рассвет.

Не оттого, что мы друзья Навек, а не на час, А оттого, что спорил я С тобою столько раз.

И убеждал, и обижал, И угрожал уйти, Бывал не прав и прав бывал И говорил: «Прости!»

Мне всех причин не перечесть – Для сердца моего Какая есть, какая есть – Дороже ты всего!

*** Я чаще всего вспоминаю в разлуке Не первый весёлый и трудный наш год, А эти дрожащие, скорбные руки И горем искривленный, плачущий рот.

А я на ходу говорю торопливо Не то, что ты просишь, не то, что ты ждёшь, Жестокий, счастливый, нетерпеливый, Жалеющий зависть и верящий в ложь.

Ой, в сумерки настежь открытые двери И белые ниточки первых седин.

И нет мне покоя, и нет тебе счастья, И нет ни тебя, ни меня.

Только сын.

МАТРЁШКА Январский день. Суровая бомбёжка, И надо срочно разбирать завал.

Тогда голубоглазую матрёшку Я в кирпичах разбитых отыскал.

Она в лицо мне пристально глядела, Летел снежок в кудель её кудрей.

А где ж её хозяйка, та, что пела, Картавя, колыбельные над ней?

«А где ж её хозяйка, что с ней сталось?» – Чуть шелестел седой морозный прах, И солнце, вдруг померкнув, расплывалось В моих бессонных и сухих глазах.

Ой, памятные горькие дорожки На ленинградской дорогой земле!

Тебе не скучно, старый друг матрёшка, Дремать под лампой на моём столе?

Зимой так тихо вечерами дома, Ворчит лишь в кухне сонная вода… Уж мы семнадцать лет с тобой знакомы, А ты почти такая, как тогда.

Январь, январь! Окно заиндевело, Огонь печной мурлычет нам в трубе.

А где ж твоя хозяйка, та, что пела, Картавя, колыбельные тебе?

ТИХВИН Тихвин, Тихвин!

Тихий час закатный, Красные рябинки Вдоль дорог.

Кто бы мог Назвать тебя заштатным, Скрытый под листвою городок?

Под листвой Кленовой, тополиной Возле стен седых Монастыря… Тихвин, Тихвин, Песенный, старинный, Или тихим назван ты не зря?

Тихой речки Серебрятся воды, Уплывают вдаль, В поля, в леса, Но друг другу Подают заводы С берега на берег Голоса.

И в лазури, Тучами не скрытой, Зародясь над самой головой, На землю слетает басовито Гул дорог небесных Громовой.

Где же здесь покой?

Спускаясь низко, Край тропинки золотит закат.

Под звездой простого обелиска В тишине бессмертья Спит солдат.

Он ломал Второй замок блокады, Он отвёл на этих берегах Рвущиеся к сердцу Ленинграда Грозные дивизии врага.

ПОЭЗИЯ Темнота. Даже тихо, Когда бы не радио.

Шёл района обстрел, Метроном лихорадило.

Мы сидели втроём, Догорала свеча, Мы сидели прижавшись, Плечо у плеча.

Было холодно – Мы прижимались тесно, Было голодно – Вспоминали светлые песни.

Темнота. Мы читали Стихи наизусть, Нам любви открывалась Прекрасная грусть.

Незнакомка. Мгновенье, Где Глинка и Пушкин, Смерть и Девушка встретились Возле опушки.

Зайцы в лодке У старого деда Мазая, И весна, что придёт, Без конца и без края.

Шёл обстрел.

И трясла метроном малярия.

И в четыре прийти Обещала Мария… Счастье, счастье!

Увидим – глаза не зажмурим.

Комитет комсомола.

Мы трое дежурим.

МГНОВЕНЬЕ Ты пока строку мою читал, Вот что было: плавился металл, Шёл садовник в тихие сады, Школьники садились за урок, Где-то тронул гармонист лады, Где-то полисмен нажал курок.

Кто-то «я люблю тебя» сказал, А кому-то горе жгло глаза.

Где-то сыну песню пела мать, Где-то приказали: «Расстрелять!»

Запевали конники в седле, Задыхался человек в петле, Рукопись лежала на столе… Велико мгновенье на Земле!

*** Мне не расстаться, не проститься С высокой, стройной, золотой, И мне под утро песня снится Кленовой трепетной листвой.

–  –  –

Светлана Сергеевна Голубева родилась в семье работников геологоразведочной партии в пригороде Пскова.

Окончила географический факультет Псковского государственного педагогического института им. С. М.Кирова. С 2006 года живёт в Орле.

Автор книг «Капельки» (сказки, миниатюры), «Вера» (повести, рассказы, сказки), «Ветра и птицы» (стихи), «Приключения Ромашки, или Тайна деревянной лошадки» (сказочная повесть) – последняя в соавторстве с Е.Машуковой.

Произведения публиковались в журналах «Уроки литературы», «Роман-журнал XXI век», «Народное творчество», «Огни Кузбасса», «Бийский вестник», «Аргамак», «Новый Енисейский литератор», «Толока», «Славянин» и др.

Член Союза писателей России. Лауреат Всероссийской литературной премии «Вешние воды» (2014).

МИЛЬКА Она напоминает о себе, шевеля моё плечо тёплыми плисовыми губами.

Улыбаясь, выхожу из лабиринта воспоминаний. Реальность тут же заявляет о себе писклявым скулежом комаров. Пора домой. Мягко похлопываю любимицу по морде и всё ещё медлю.

Сколько мы сегодня проскакали? Да и прожили немало. Нынче Кармелита – степенная матрона, знающая себе цену, а когда-то была то Карма, то Карамелька. Имя молодой кобылке досталось длинное. Для дурашливого, брыкливого характера подошло бы что-то короткое.

«Карму» отринули – не роковая ведь цыганка. «Карамелька» – весело, но продолговато.

Так что – Милька. Милашка, милая. «Кармелита» пусть остаётся в паспорте.

Знала б ты, моя пегая животинка, что наша дружба обозначилась задолго до встречи, начавшись в смутном наследном прошлом, с прапрадедовой страсти к вороным, гнедым, каурым. Не обнаруживаясь ни в ком, по спиралям хромосом прадеда, бабки, матери она мельчайшей сцепкой-геномом пробралась в характер моей дочери.

Но не моя – другая девочка, с которой все в детском саду желали дружбы, увлекла малышей «лошадничеством». Ради её внимания ребятишки дёргали мам в магазинах игрушек возле плюшевых скакунов со сказочными гривами. Арина, дочь, тоже. Но лишь у неё одной увлеченье переродилось в кровный интерес к этим неземным животным, в мечту, отдушину, судьбу.

Нашу квартирку заполонили лошади: игрушки, поделки, рисунки, книги, фотографии и фильмы.

Мы горевали о томпсоновском мустанге-иноходце, радовались за мультяшного Чёрного Красавца, строили из кубиков денники пластмассовым Ветерку и Ласточке. С попустительства папы Лёши тратили деньги на катания в городском конном дворе.

Конюшни с выездковым плацем (проще говоря, загоном) прилегали к центральному парку неподалёку от нашей девятиэтажки. Аринину одержимость приметили, позвали девочку учиться верховой езде. Ей тогда не исполнилось шести – маловато для сомнений и впору для безоглядной радости. Поговорив с мужем, на следующий же день я повела малышку на первое занятие.

Ещё не было всеобщего круженья листвы, тяжеловесности неба с пронзительным солнцем, но утренний неуют уже слегка отдавал грустью Вивальди. Взявшись за руки, мы вприпрыжку неслись по метёным, чуть прихваченным золотцой аллеям, манившим к киоскам со сладостями, аттракционам, но ни карусели, ни мороженое не могли сбить Арину с пути.

Конный двор щедро окружил нас густыми запахами, нечеловеческим теплом, незнакомой суетой. Седлали как раз Мильку. Так и встретились.

Никаких предчувствий судьбинной важности не явилось – то осознаёшь позже, за ворохом событий, прокручивая память назад.

А тогда мечта была самая немудрёная:

поладить с животным, научиться понимать да просто почувствовать иное божье создание.

Из денников смотрели лошади. Мы неуклюже навязывали им ласки: гладили по носам, глупо сюсюкали и умилялись каждому их порыву.

Возле нас выросла невзрачная личность с бесформенной фамилией.

–Приходько. Ваш тренер-инструктор.

Всё. Будто говорить сверх того неучтиво.

Здесь работали и другие. Например, Наталья Павловна, тоже тренер. Если бесцветность Приходько не рождала интереса, то и о Наталье Павловне спрашивать почти нечего, но как раз потому, что с нею всё ясно. Она ходила в крагах, шлеме, а не в круглой шапочке по глаза. Частенько, по крайней мере, в дни наших занятий, к ней прибегали два мальчика, её копии. Она чмокала сыновей, подсчитывая, чтоб поцелуев доставалось поровну.

Дополняло их с Приходько разницу отношение окружающих. Для Натальи у мужчин всегда находилась безобидная шутка, а у женщин – совет и забота. С Приходько все были равно почтительны. Никто вольностей себе не позволял.

Милька обладала слабым ходом и слыла строптивой кобыленцией, чей дурной характер объяснялся как угодно: межсезоньем с беспокойной линькой, жарким летом, холодной зимой, слишком суровыми прежними владельцами и мягковатыми нынешними. На опасные козни лошадь не отваживалась – сбивала с толку, пугала неопытных наездников лёгкой вредностью.

При крепости стати её узковатая морда смотрелась изящной и всегда что-нибудь выказывала. По взгляду, движенью ноздрей, ушей окружающие понимали или всего лишь худо-бедно истолковывали коняшкин настрой. По ним же и по неизбывному своему превосходству люди верно иль ошибочно наделяли животинку не лучшими чертами характера.

К серьёзным победам на ней не готовили, давали начальные уроки и катали желающих.

Инструкторы хвалили её мягкую рысь, которой и на которой легко обучать детей (правда, те охотней выбирали более покладистых лошадок).

Глянув на восторженно онемевшую и уже влюблённую Арину, Милька раздула ноздри воронками, глянула надменным глазом, однако позволила малышке сесть верхом.

Ученье пошло в гору. Лошадь, казалось, слушается с полукосновенья. Новоявленная спортсменка прилежно выполняла посадку, посыл, повороты. Я изумлялась скорым успехам. Отношение наставника к тренировкам оставалось загадкой, и в лице, интонациях ничего не прочитывалось.

Держа спину, разрумянившись, наездница поглядывала на меня серьёзными глазами, из которых едва не солнечными зайчиками брызгало неумело скрытое счастье. Приятная лёгкость уроков умиротворяла, баюкала. Полагаясь на покорную партнёршу, девочка могла раз-другой зевнуть в сторону.

Такую-то прохладцу и караулила каверзная напарница: плясанула боком, попятилась и рванула галопом.

–Натягивай повод! – нёсся вдогонку напрасный крик Приходько.

Всадница выпала под переднее копыто. Милька сдала назад, замялась, словно опомнилась, перескочив ребёнка, порысила к конюшне.

Дочь брела ко мне, вытирая рукавом измазанное личико. Она плакала не от боли – от обманутых чувств. Бедняжка успела поверить, что животное из всех детей предпочло дружить именно с ней.

Лошадь же, для виду подчиняясь ременным узам, не давала крепнуть чуть наметившимся тенётам ребячьей воли. Как опытный разведчик, она по-своему изучила новичка, поняла слабину, подыграла и показала норов.

C того случая Арина заробела. Не говорила о страхе прямо, но перед занятиями то оживлялась, то стихала, словно запираясь изнутри.

–Интересно, какое настроение у Мильки? – загодя беспокоилась она.

–Останемся дома?

–Нет, пойдём, пойдём! – упрашивала дочь.

Мы шли в конюшню.

По дороге малышка смотрела перед собой, сводила и разводила бровки. Видно, пыталась собрать душевные силёнки для очередной встречи с коварной любимицей. Не выходило. Рывок головой, внезапная остановка, ускоренный ход лошади заставляли девочку бросать поводья. Занятия беднели достиженьями и наконец опустели, словно ноябрьское дерево.

Облокотившись на изгородь, я следила за понурой троицей. Вдоль плаца шагала Милька, ведомая тренером. В седле качающимся вопросиком грустила дочь.

Обрывочно долетавший разговор был в общем понятен: при всех трудностях безопасней поводья натягивать, а не бросать. Девочка понимала, но не находила сил выполнить.

Пегашка продолжала чудить. Случалось, хлыст готовился покарать её за выкрутасы.

Тут несчастная ученица словно пробуждалась от безнадёги, предостерегающе вскидывалась.

–Не надо, пожалуйста, – скорым речитативом просила она, одолевая страх, пыталась править, выполнять урочное.

Но лёгонькая испуганная малышка наездницей, по-Милькиному, не считалась.

Своенравная лошадка вольно прохаживалась, таская на спине невеликое бремя. Арина сидела опустив руки.

Закончилась осень. Оправдывая календарь, снег выпал первого декабря и, вопреки примете, остался лежать.

Мы всё ещё ходили на верховую езду, не чая подвижек. Можно было б заниматься на Гриньке, Малыше, но девочка боялась и тех. Впрочем, они часто бывали заняты. Ей, как всегда, доставался «злой гений» Милька.

День, когда дочь взяла поводья, всё ж наступил. Правда, держала она ременное правило еле-еле, так что лошадь всё равно не чувствовала человечьей воли. Нехотя повинуясь толчкам ребячьих ступней, кобылка двинулась по большому овалу – тропе, бетонно вкопыченной в плац (снег не успевал скрывать её – за день наезжали снова).

Устала шалунья или не скумекала ещё новой каверзы, но шла смирно. Упражнений незадачливой паре не дали: пусть наездница пока на шагу робость одолевает.

Наставники (Приходько и Наталья Павловна) стали около меня. Затеялась беседа о страхах. Из-за дочкиных неудач тема саднила, я увлеклась, отстранившись от того, что вижу. А происходило такое.

Милька с Ариной на холке вдруг пошла малыми кругами-вольтами и, тихо ступая, нюхала снег. Двое моих собеседников за секунду оказались возле них и выдернули всадницу из стремян. Пегашка опустилась на колени и стала заваливаться. Рухнув, блаженно потёрлась боком о снег (седло мешало перекинуться через хребет).

Девочка не успела испугаться, но с верховой ездой надо было решать.

Чтоб притупилась острота переживаний и, быть может, чтоб осознать безнадёжность тренировок, решили прерваться недели на две. Но конный двор нас не потерял. Мы ходили в любое выкроенное время. Арина не ездила верхом и не выказывала охоты к тому, зато помогала чистить, седлать, прогуливать лошадей.

Взявшись за прутья ограды, она смотрела, как её любимица каталась в снегу, вскидывая задние ноги, фыркала смешно, ребячливо выражала удовольствие. Взмётывая чёрные сполохи гривы, она носилась по узкой леваде и вышвыривала пропечатанные подковами комья снега.

Порой мы забегали всего на минуту, с угощением. Милька, строптивица, чем только не покупали мы твоё благоволенье! С рук кормили морковкой, яблоками, печеньем.

Ласково ворковали, вздымая ладони в желании погладить, обнять. Ты принимала подарки с высокомерным равнодушием, отдёргивалась, не желая прикосновений…

–«Послал отец одного из мальчиков к роднику принести поскорее воды…»

Дочитав сказку до середины, я отложила книгу и посмотрела на дочь.

Ввернувшись в одеяло, как ручейник в узкий подводный домик, Арина слушала бесшумно. Взгляд её колебался, как напитанный паром воздух, становился отстранённым.

Не со мной, не в книжной истории, но где он блуждал? Может, уже в сновиденьях?

Девочка почувствовала мой взгляд.

–Хоть бы её не били за плохую работу. Не может же лошадь быть виноватее человека,

– произнесла она, поворачиваясь на бок.

Она не хотела дальше говорить или не могла. Поцеловав её в висок, я выключила свет.

После новогодних каникул город накрыли морозы, вслед за ними – гриппозная зараза.

Школы, кружки и секции позакрывали. Наш «отпуск» затянулся.

Ещё знобкие дули ветры и мело, но весна близилась: воздух уже звенел. Арина запросилась к коням не просто, а ездить.

Наша «злодейка» оказалась занята. Дочери вывели Малыша, но не то что выполнить «восьмёрку» – просто проехаться метров пять не получилось. Издёргалась, взмокла, а конёк ни с места. Переминался, как двоечник у доски, весело косясь на людей, стоящих поблизости.

–Хорош, – брошенное инструктором камень-словечко со смыслом «хватит» прервало наконец тщетные усилия.

У ограды образовался хмурый круг: наставник, я, усталая Арина подвела Малыша. Все пока молчали, следя за пируэтами сухой былинки в пальцах Приходько. Погодя прибавилось Милькино трио, отработавшее не лучше.

Злокозненная кобылка лягалась, пятилась в угол, не хотела выходить.

Избоявшийся мальчуган – её сегодняшний наездник – канючил:

–Наталья Павловна, я в четверг на Малыше буду, ладно?

–Посмотрим, – уклончиво отвечала та. – Ты должен уметь управлять разными характерами.

Милька потянулась к Арининой шапочке, жевнула помпон, будто напомнила о знакомстве.

–Попробуешь? – оба инструктора хором окликнули девочку, заметив порыв животного.

Та вместо ответа флажком взметнулась в стремени, и… До сих пор не понимаю, как она отважилась? Как момент решимости ускользнул от моего внимания? Казалось, вижу страх, примирение с неуспехом, глупую ребяческую поспешность, а значит, и грядущее разочарование. Вышло иначе.

Девочка быстро выбрала поводья, тиснула бока лошади. Та тронулась в шаг, потом в рысь, пошла, пошла… Да как!

Я впервые увидела воспетую в степных песнях красоту, не освятившую (увы!) моё детство, ту, что являют, но обездушивают спортивные телеканалы и в которую отчасти позволяет вчувствоваться лишь великая литература: красоту взаимослитости лошади и всадника.

Когда они поняли друг друга так, словно Бог создал их единым выдохом?

Ровной, музыкально размеренной рыси вторила, привставая в стременах, верно уловившая ритм фигурка. Арина сидела прямо, словно выклюнувшийся росток, на всю спину, и в то же время вольно, опустив плечи, едва заметно повелевая партнёршей.

Я оглянулась на тренера и увидела выпяченную губу, приподнятые брови – так не скорые на оценку, ко всему привыкшие люди порой выражают удивление.

Всадница подгарцевала ближе, не улыбаясь, но лучась спокойным торжеством. Только костяшки пальцев белели. Потом я часто видела зеленоватую белизну её суставов. И искусанные губы.

С того дня не то чтобы ученье наладилось – оно налаживалось, только уже через приложение воли. Кобылка по обыкновению упрямилась, капризничала, но Арина не сдавалась. По правде говоря, их с Милькой соперничество (кто кого укротит) устраивало всех, особенно детей: им не доставалась баламутная лошадка.

Одно дело, когда любимые рядом и ты уверен: так будет всегда. Это тонкое, экономное счастье, потому что ему предстоит целая жизнь.

Совсем иными глазами смотришь на дорогое существо, когда знаешь, что ему вот-вот гибель. Сгущённая в малом времени привязанность кинжально обостряется, растёт и ранит сильней с каждым днём.

Ах, Милька, смогла б я прикипеть к тебе так же сильно, как дочь, если б не это?

Телефонный сигнал влез в семейную тишину позднего вечера, когда Арина уже спала.

И к лучшему.

В трубке заворочался сипловатый голос тренера:

–Здорово. Ходит слушок… – Тут вклинилась пауза, словно новость немного пожевали.

– …Нашу врединку планируют в расход. Ветеринар сказал, ноги. Месяца два – и каюк, свезут на бойню.

В кухню вошёл Лёша с полотенцем на голове.

–Что случилось? – спросил, подсаживаясь на диван.

Я рассказала.

Муж примолк, потом хлопнул ладонями по коленям.

–Так… Арине ни слова! Надо встретиться с владельцем коней и выкупить осуждённую на казнь. Не думаю, что сдать на мясо выгодней, чем продать. Куда нам её потом деть – вот загвоздка. А у меня всего четыре дня, – сказал он, взглянул на часы. – Уже три.

Лёша – сельхозавиатор, то есть полевой лётчик. Он редко бывает дома, разве лишь зимой. А шёл август, и редчайшие выходные удачно выдались как раз нынче. Потом пропадёт ещё на месяц – и так до холодов. Куда только не посылали его зелёный «Ан-2»

опылять, опрыскивать «полезными ядами» будущую еду!

Наутро в конный двор двинулись втроём.

Оставив Арину в конюшне, первым делом разыскали Приходько, рассказали, с чем явились.

–Пойдём вместе, – следовало постановление. – Семён Семёныч захочет слущить больше проплаченного, а я не дам.

–Анекдотическое имя. Что он за человек? – спросила я.

О владельце двора узнали немного.

–Когда-то, в свою тренерскую бытность, он отомстил опрокинувшему его скакуну:

загнал насмерть. Виновника уволили, но и только. Ныне в одноэтажных кварталах города он держит пивные киоски и эту лошадную забаву.

В низкой, с огромными окнами конторе – дирекции парка – нас встретил мужичок на «…ват»: лысоват, молодцеват, хитроват. С беглым взглядом. Дело понял с полуслова, пригласил в кабинет.

В безнадёжно пустой комнате (видно, времянка; штаб-квартира в другом месте) он уселся в кресло (поёрзал, отыскивая удобство) за старомодный канцелярский стол.

Плавником больнично чистой ладони указал на стулья вдоль стен. Мы притянули сиденья к торцам стола, тренер – напротив начальства.

Хозяин потёр руки. Взгляд его неуловимо изменился, стал ввёртливым как шуруп, и началось. Потянулись дипломатические беседы, обернувшиеся вскоре торгашескими препирательствами. Обсуждали не только покупку, но и возможность подержать лошадку на дворике, пока не найдём ей место. За постой заламывалось что-то несусветное. Душа томилась несказанно. Удерживало только желание спасти животинку. Удобных для гордыни сумм не водилось, и мы нажимали на своё. Впрочем, не я с Лёшей.

Широко опершись на стол, Семён и Приходько (за всю нашу компанию), нависнув над полированным полем брани, выдавали друг другу обоюдоострые угрозы.

В конце концов, по ценам сошлись. Покупку отложили.

–Ну, до встречи через две недели? – уточнил муж. – Я к тому времени привезу недостающую сумму.

–Бог с вами. Но о постое ещё поговорим.

Коммерсант бросил на стол ручку, записав телефонные номера, и чуть съехал со стула.

Хмуро оглядывавший округлость своего живота, он походил на пацана-задиру, получившего сдачи.

На улице, несмотря на зной, было свежей.

–Спасибо, – сказали мы тренеру, полагая итог окончательным и удачным.

–Не обольщайтесь… – был ответ.

Лёша уехал, вернее, улетел. На сей раз недалеко, в соседнюю область. В нашу с ним сотовую болтовню нежданно уже через день вклинился Семён.

–Не успели обговорить постой вашей лошади.

–Она ещё ваша. Через две недели, – утяжеляя слово «ваша», напомнила я.

Холёный хват думал иначе. Витийствовал, правда, недолго, без желания терять покупателей. Чего хотел?..

Вскоре явился в эфире вновь. Теперь из-за коваля, вызванного для перековки коней, заявив, что распорядился не осматривать Мильку и не перековывать. Разве что на мои деньги.

Вот так номер!

–Послушайте, вы сейчас на ней зарабатываете, а не мы.

В трубке отвечали толкованьями, коих понять не дано.

Так и повелось. Каждый раз выходило, будто я хозяина уговариваю, а тот, поломавшись, уступает. Ещё загадочней было то, что он моего лётчика тоже звонками донимал. Чего ждал? Побольше денег? Отказа от затеи? Развлекался, теребя нервы?

И у мужа они сдали.

–Держать лошадь – значит жить её жизнью, – однажды заявил он. – Ариша – не помощница, ещё лет семь одна будешь ходить за Милькой, но ничего – слышишь? – ничего не сможешь написать. Потом возьмёшься – и не пойдёт. Так нужно ли было становиться писателем?

Я не ответила. Ни Лёшке, ни Семёну. Никто из них не желал понять моё положение. Хотя какое оно? Можно отказаться от покупки, увезти ребёнка к тётке, а животное пусть сдают куда хотят. Дочке потом солгу.

Такие думки не прежде сумерек трусливо просверкивали среди замыслов и решений.

Но на следующий день к Арине из денника тянула узкую морду наша проказница. Стоило увидеть обеих, чтоб послать к известной бабушке ночные сомнения.

Очередным звонком Семён вызвал меня в контору.

Подле него каменела фигура Приходько. На сей раз владелец пива и коней выражался предельно чётко.

–Забирайте сегодня – или завтра же на колбасу! И с постоем решайте. У меня мест нет!

«Ишь ты, – подумалось, – как в советских гостиницах».

–Если хотите, советуйтесь.

Он вышел, притворив дверь, и показался уже за окном снаружи. Щёлкнул зажигалкой, которую не поднёс к сигарете, а едва не всем телом наклонился к руке.

–Чего он торопится? – вполголоса спросила я.

–Кто знает? Может, налоговая гроза движется, откуп срочно надобен. Теперь не уступит.

–Всей суммы-то нет. Лёша ещё… Хотелось сказать «не привёз», но привезёт ли?

Помощь негаданно явилась от инструктора:

–У меня есть семь.

Я воскресла. Мы с Приходько ударили по рукам и заверили Семёна, что вернёмся через час.

Пересчитав деньги при нас, с удовольствием откинувшись на стуле, делец великодушно объявил:

–Забрать не позднее четверга. Приходько, ваше заявление я подписал.

В ответ тренерские ладони в самопожатии тряхнулись над извечной круглой шапочкой.

На улице я набрала Лёшин номер, рассказала о покупке.

–Похоже, в нашей однокомнатной квартире моё место заняла лошадь, – съязвил он и умолк.

Пусть. После. Сейчас надо решать с Милькиным обиталищем.

Я-то могла просить лишь одного человека – Валерию.

Тётка-тётушка, не седьмая вода на киселе, худая, длиннотелая старушка с робкоплаксивым, но очень разумным нравом.

Живёт она в пригороде, утратившем сельскость. В прошлом деревня, сейчас хвост города-техночудища, носит имя со старорусским привкусом: Повой. У Валерии там домишко с садиком в три яблони и игрушечным сарайкой-курятником, где о птицах нет и воспоминаний.

Каждое лето она звала Арину гостить, отлично зная, что та три месяца не выдержит.

Всё в Повое хорошо: парк, пруд в нём, лесок даже. Но Валерия девочку никуда одну не пускала – боялась, но и сама с ней не гуляла. Слушая бесконечный, как песня камчадала, причет тётки-бабушки, малышка слонялась по выскобленному, как дощатый стол, и прилизанному, как причёска очкарика, поместьицу. Соскучившуюся девочку приходилось забирать спустя пару выходных.

Наперёд зная итог, я, однако, позвонила с чаянием пристроить лошадь хоть на недельку, а там… Не знаю.

–Ленушка, што? – спросила Валерия заранее нараспев, чтоб удобней отжаловаться.

Я вкратце рассказала, слыша в трубке нарастающий стон.

–Миленька моя-а, на что ж вы, безумные, денежки-то потратили? А я её куда-а? В курятник ли?

–В сад, тёть Лер, только на неделю, пока сухо. Ничего делать с ней не надо, разве поить.

–Ноженьки мои не ходють, руки так крутить, так крутить – сна нет.

–Так может, нам пожить у вас? – предложила я, признаться, с большей охотой, чем прежде.

–Ой, девоньки, милые, зачем вам старуха? С кобылой возись, со мной вози-ись… В трубке зафыркало, затрещало. Бог с ним, говорить уж не о чем.

Я поспрашивала соседей, нет ли у кого родственников в деревнях. Такие нашлись, но коневодческого интереса не выказали.

Оставалась надежда на завтрашнюю встречу Приходько с ипподромной властелиншей.

Если та запросит недорого, то лошадку можно б устроить.

С утра по сотовым каналам прилетели сразу две вести: ипподром не берёт, Семён выгоняет сегодня. Прямо сейчас.

Мы с Ариной понеслись в конюшню. Инструкторы наряжали Мильку в недоуздок, крючковали копыта.

–Куда теперь? – спросила Наталья, прощаясь.

–К тётке сведём. Без позволенья. Упросим, умолим на месте – что ей останется делать? – ответила я.

–С Богом!

В окне конторы, как в аквариуме, покачивался, закарманив руки, Семён.

Двинулись в путь. Приходько с Милькой впереди, я и дочка следом. Асфальт отзывчиво цокал чуток после подков. Прохожие растерянно озирали странную компанию. Проезжие, выставив локти на дверцы, сигналили нам и что-то улыбчиво выкликали, будто чайки, может, шутили.

Девочка уставала. Мы то ненадолго сажали её верхом (без седла несподручно), то вели за руку. Миновали город. Стало легче: машин меньше, обочина шире, есть где сойти на отдых. До Повоя километра четыре.

Потряхивая надставленными бортами, перед нами заехал грузовик и остановился. Из кабины выпрыгнул… Лёша, Лёшенька, друг мой вечный. Вот кого не хватало!

Дочь повисла на нём. Тот обнял, крепко прижал и несколько раз поцеловал в макушку.

Потом принялся открывать кузов.

–Давайте грузить вашу скотинку, – сказал, вытаскивая сбитые поперёк доски, устраивая наклонный помост.

Коняшка забеспокоилась, напрягла шейные жилы, дёрнулась, натянув недоуздок.

–Ш-ш-ш, тише, голубка.

Тренерово ободрение, кажется, слегка успокоило животное. Взойдя на доски вровень с головой Мильки, бормоча ей в ухо, поглаживая, Приходько и сама лошадка, заминаясь, малыми шажками довольно долго шли вверх. По кузову животинка затопала бодрей, дала себя привязать.

Лёша задвинул за ней мостки. Пока длилась погрузка, он поведал:

–Дмитрий, фермер, у которого пылю, как раз жеребца продал, денник пустует. Когда я про наше сокровище рассказал, Дима машину дал. Что, Арина, поедешь смотреть Милькино жильё?

–Да, папочка, да! – обрадовалась та и меленько запрыгала.

–Пусть погостит. У тебя будет время школьное приданое закупить, а я Аришку через день привезу, – сказал мне напоследок муж.

Они нырнули в грузовик, юрко развернулись и укатили.

Мы с наставником переглянулись. Внутри будто пружина распрямилась, дала вздохнуть. С Приходько спала то ль маска, то ль стальные латы. Мы обнялись и поплелись в сторону города.

–Надь, что ты нашей брыкушке на ухо-то шептала? – спросила я, щурясь на яркобелые облака.

–Ласковое слово и скотина понимает, – лукаво ответила Приходько, сняла и подбросила шапку, растряхнув короткое белобрысое каре.

Глядя вдаль, она вдруг затянула низким сипловатым сопрано:

–  –  –

Снова что-то весело кричали и сигналили водители, да нам нужды не было. Август на исходе, небо благостно сияет, живая душа спасена, потому сейчас, здесь важней всего одно: чтоб «конь гулял на во-оле».

Надя рассказала мне, как сложилось имя нашей спасеницы.

Прошло одиннадцать лет. Быстро? Медленно?

Говорят, худое тянется медленно, хорошее – влёт. Не правы люди. Всё шло своим чередом. Ни скоро, ни долго. Не знаю, назвать ли плохое плохим, ведь наши удачи вырастали из бед.

Валерия померла год назад, завещав клочок Повоя моей дочке.

У Надежды Приходько образовался свой маленький конный двор. Она, как прежде, учит ребятню азам верховой езды. С ней работает Наталья Павловна, помогает Арина, но только в свободное время – учится в академии, пытается стать ветеринаром. И всё бы как в сказке, когда под конец нечего желать, только частенько вижу дочь грустной.

–Не могу лягушек препарировать. Мне их жаль, – однажды призналась она, вернувшись с занятий.

Понимаю, если не переборет боль сердца, не причерствеет к страданьям братьев наших неразумных, то и спасительницей не станет. Придётся бросать врачеванье и переходить на полеводство.

Муж по-прежнему в полях. Конюшню он построил вместе с домом для нас.

А я? Давно ничего не пишу. С тех пор, как появилась Милька, осваивать пришлось многое. Я была трудной ученицей, досель неведомое постигала тяжко. Дочь вникала в тонкости коневодства легче и мне на первых порах растолковывала.

Прав был Лёша: держать лошадь – значит жить её жизнью. Ковать, прививать, кормить, следить за ногами, мышцами, подгонять, чинить снаряжение. Так изо дня в день много лет, всегда. Первые трудности не сделали меня сильнее. Наоборот, по мере того, как я узнавала, чего бояться, малейшие предвестья бед приводили в отчаяние. Постепенно, понемногу, потом, когда опыт защитной корой покрыл сосуды впечатлительной души, научилась одолевать несчастья без суеты и дрожи.

Слушаю кобылье сопенье и подумываю написать повесть, что-то в унисон с СетономТомпсоном, над чьими рассказами мы с Ариной когда-то рыдали. Думаю так и усмехаюсь, чувствуя мягкий толчок в спину. Пора.

Что ж, Милька, пойдём домой.

ОТРАЖЕНИЯ Виталий ЛОЗОВИЧ Виталий Васильевич Лозович родился и жил в Воркуте. Более тридцати лет проработал кинои телеоператором. Публиковался в журналах «Север», «Автограф», «Дальний Восток», «Союз писателей», «Аврора». Автор прозаических книг «Тёща для всех», «Опрокинутый мир», «Убойный снег». Лауреат журнала «Дальний Восток». Член Российского межрегионального союза писателей. Член Союза журналистов России. Живёт в Салехарде.

ДВА РАССКАЗА

ГОЛУБОЙ ЛЁД ХАЛЬМЕР-ТО*,

ИЛИ РЫЖИЙ ВОЛК

Полярные волки с дворовыми собаками имеют ясно какие отношения – задрать и съесть. Но это – в голодный год. А вообще не зря говорят, что волк и собака – родня, хоть и дальняя.

Жила-была у Пашки Стрельнова во дворе огромная рыжая псина дамского полу. Жила да жила, как вдруг в один из осенних дней задёргалась вся так, что будку сдвинула десятипудовую да и выскочила прочь… Видели в посёлке, как эта рыжая псина бежала рядом с волком. Причём не просто бежала, а заигрывала с ним. Такое происходит, когда волки испытывают трудности с потомством и в округе остаются лишь волки-одиночки.

А месяца через три собака вернулась и очень скоро родила одного щенка. Когда Пашка

Стрельнов щенка увидел, то с губ сорвалось:

–Волк… волк!

Это и в самом деле был волк, точнее, волчица: серая, зубатая, кусачая, морда узкая, глаза умные, хвост противный – смотреть тошно.

Но росла она очень ласковой, верной, можно даже сказать, приставучей собакой. Без Пашки никуда не ходила, жила на крыльце, на будку смотрела с презрением. Однажды, когда «девочке» уже был год и по волчьим законам это был переярок, Пашка попытался одеть на неё ошейник с поводком, чтобы сходить с ней в районный центр. Машка (так назвали щенка) дважды куснула поводок – и тот лопнул. Машка посмотрела на хозяина и полезла к нему ласкаться, чтоб погладил.

Пашка погладил, посадил Машку в свою старую «Ниву», погрозил пальцем и сказал:

–Чтоб мне ни звука!

Сказал просто так, Машка всё равно лаять не умела – волчья порода. Гордился Пашка Стрельнов своей Машкой неимоверно и любил безмерно.

…Мать Машки опять исчезла и больше так и не появилась. Говорили, что где-то за сотни вёрст южнее кто-то вроде как видел в волчьей стае рыжую волчицу, больше похожую на собаку.

К февралю исчезла и Машка. Пашка погоревал да и успокоился, понимая, что всё же Машка не собака, а полуволчица. А к лету Машка вдруг вернулась, да не одна, а с двумя щенками. Один абсолютно серый, как мать, а второй – с яркой подпалиной на шее и груди.

Пашка и не удивился, и не забеспокоился. «Собаки всё же в ней больше, – решил он, – раз домой тянет».

______________

* Хальмер (ненецкий) – покойник, умерший человек; То (ненец.) – озеро.

Хальмер-То – озеро мёртвых.

Прожила Машка со своими щенками у Стрельновых до осени. Питалась как обычная собака, щенков к той же пище приучала. Щенки не тявкали, воду не лакали, а тянули сквозь зубы, которые показывали всему двору ежедневно, так ни с кем и не сдружившись.

Регулярно заходили в тёплый сарай, в котором Пашка держал овец, гусей, кур и двух свиней, нюхали осторожно воздух и при первой же опасности (гусь крыльями хлопнет, свинья хрюкнет) вздрагивали и бежали прочь – к матери под бок.

А по первому снегу возле посёлка услышали волчий вой, и той же ночью пропала и Машка, и её подросшие щенки.

Пашка подумал: а следует ли вообще связываться с полукровками? – да и завёл себе дворнягу. Пёс был обычным, лишь уши висели, как у сеттера, да хвост был похож на метёлку. Пашка брал его на охоту, тот неплохо шёл на утку, с удовольствием прыгая в воду за подбитой дичью.

Прошло три года. Жизнь текла себе обычно. Днём Пашка работал на своём бульдозере, в выходные ездил на старенькой «Ниве» по лесотундре за глухарями да гусями. Охота была для Пашки чем-то вроде отдушины от жизненных тягот.

На третий год, зимой, вдруг опять зачастили волки. Райцентр объявил о вознаграждении за самое большое количество отстрелянных хищников. За пару облав охотники посёлка взяли приличное количество матёрых да их щенков. Посёлок зажил мирно и спокойно. По ночам снова стало тихо, собаки перестали надрываться от лая, всякая травоядная живность – орать да метаться по загонам в поисках спасения от волчьих зубов.

В марте в загоне Пашки пропала овца. Полуживой от страха пёс забился к себе в будку и так в ней весь день и просидел, даже не вышел к миске с едой.

Волки.

Первое, что делает в таком положении хозяин, – ставит капканы. Пашка и поставил.

Ничего в дворовой мешанине следов различить не смог и поставил несколько штук наудачу – там, откуда хищники могли пробраться в загон или где могли перемахнуть через двухметровый забор. Капканы простояли три дня. Три дня Пашка спал тревожным сном, вскакивая при каждом шорохе снаружи. На четвёртый пропала ещё одна овца… Капканы остались нетронутыми, собака опять засела в будке прочно, снова на весь день.

Всё утро Пашка потратил на то, чтобы понять, сколько волков приходило в его двор.

Спрашивал у соседей, были ли у них сегодняшней ночью гости? Гостей, оказалось, ни у кого не было. А три дня назад? И три дня назад всё было тихо. Как извели прошлый раз волков, так и, слава Богу, всё спокойно.

Стрельнов задумался: что же это получается, вроде не на краю посёлка живёт – почему же хищники выбрали его двор? Осмотрел калитку в заборе, сделал над ней высокую надстройку и два дня жил спокойно.

А на третий начал караулить. Зарядил ружьё крупной картечью, сел в сенях и стал ждать. Пару ночей никого не было, он уж хотел было бросить это глупое занятие: сидеть перед дверью с крошечным окошком да просматривать двор на предмет появления хищников. Может, это и не волки вовсе? А кто ещё? Кто может унести крупную овцу да ещё так сильно напугать собаку? И сделать всё настолько тихо и аккуратно, что и соседи ничего не слышали? Только волки. И Пашка решил подежурить ещё пару ночей.

Ему повезло. Через сутки во дворе вначале глухо зарычала собака, она не гавкала, а просто рычала так, как может рычать напуганное животное, не защищающее двор и территорию, а лишь пытающееся защитить себя. Пашка стряхнул с себя вялый сон, проверил оружие, осторожно выглянул во двор через окошко – никого не увидел. Тогда двери тихонько открыл… Двери всё равно скрипнули. Пашка щёлкнул выключателем, двор озарился светом хорошей киловаттной лампы. Пашка вылетел из дома, оглянулся: нет ли следов? У забора где-нибудь?.. Да глупость, какие следы, какой забор? Надо срочно в загон! В загон! Эта тварь уже точно там хозяйничает!

Стрельнов рванулся к загону. Пролезть туда, в сущности, можно было лишь со стороны входа, здесь дверь была не очень хорошо подогнана, и между ней и землёй был широкий лаз. Но лаз этот всегда зимой очень прочно заметался снегом, дверца отворялась внутрь.

Там, где можно было подкопаться волку, было совершенно чисто, нетронуто, снег белый, мартовский, чуть севший.

Пашка толкнул ногой двери… Тихо. В загоне гоготали гуси и кудахтали перепуганные курицы, овцы сбились в кучу, стояли глупо и беспомощно. Пашка включил свет… Посмотрел влево, вправо… И представилась его взору картина, от которой он даже оторопел. Прямо перед ним, там, где сидели гуси, стояла огромная собака серой масти с рыжей шеей и рыжей грудью. В пасти у неё уже висел задавленный гусь, у которого ещё чуть-чуть трепыхались крылья. Когда глаза их встретились, Пашка сразу понял: волк! И не просто волк, это же… это же… щенок Машки! Тот самый, рыжий!.. И подпалины на шее и груди – один в один! Всё в детстве загон этот обнюхивал, как запас себе на жизнь делал! Гнев настолько охватил Пашку, что он даже про ружьё забыл, хотел за вилы от злости схватиться, так, по-крестьянски.

Волк с гусем в зубах легко перемахнул перегородку, в два прыжка подлетел к Пашке и, прыгнув ему прямо в лицо, повалил человека на землю. Пашка быстро перевернулся, но, пока ружьё поднимал, увидел, как рыжий с лёгкостью кошки, что запрыгивает на табуретку, перемахнул двухметровый забор и ушёл восвояси.

Пашка поднялся, подобрал ружьё и пошёл домой.

Дома долго сидел в кухне, думал о том, как его ловко провели, и ругался тихонько, стараясь не разбудить своих.

Утром Наталья поинтересовалась, как дела у сторожа? Спросила мило так, с лёгким женским смешком в голосе, как, бывает, разговаривают с мужьями супруги, когда им весело и смешно, но мужа обидеть не хотят.

–Представляешь, – серьёзно ответил Пашка за завтраком, – это тот… волк…

–Какой тот? – уже испуганно переспросила жена.

–Тот щенок Машки, с рыжей грудью. Он гуся сегодня утащил, скоро вернётся. Гусь ему что – на пару дней не хватит.

–С чего ты решил, что он к нам вернётся? Может, он вон… к соседям?

–Не-ет, – Пашка даже улыбнулся злорадно, – этот к нам вернётся… Этот гад… Он помнит всё… детство своё. Всё ходил здесь обнюхивал… Всё запомнил. Зачем ему соседи какие-то неизвестные? Он тут всё знает – где прыгнуть, где пройти… Надо сегодня загон с другой стороны посмотреть, там наверняка подкоп есть. Его… зарыть, что ли?..

–Бетоном залей, – посоветовала супруга.

–Прокопает в другом месте… Здесь иначе надо.

–Как иначе? – снисходительно спросила жена.

–Убить, – сказал Пашка и вышел из-за стола.

–Убить… – недовольно сказала жена.

–А что ещё? – обернулся Пашка. – Кормить его каждую неделю овцами нашими?

–Ну не знаю… – Наталья растерялась. – Просто… мы же его щенком кормиликормили…

–А он и отплатил нам! Понял, что здесь ему халява! Ну, да я покажу ему халяву!

–Может, в стаю уйдёт? – уже в спину спросила супруга.

Пашка остановился, повернулся к Наталье, лицо его от удивления стало вытягиваться.

–В стаю?.. А и вправду, – оторопел он, – почему в стаю не ушёл? А может, наоборот? – Он даже голову склонил набок от пришедшей мысли. – Выгнали из стаи, он и повадился?..

С этого утра Пашка задумался, как выманить зверя и застрелить его. Даже подумал вначале просто каждую ночь спать в загоне. С ружьём в обнимку, вместо жены. Как появится зверь, так лупить его, даже если какую овцу ранит или убьёт, так это дешевле, нежели опять отдать её этому упырю. Но спать с ружьём в загоне не стал. Вначале решил походить, благо была суббота, по знакомым старым охотникам, поспрашивать, как бороться со зверем.

Ничего особенного ему не сказали, охотники сами воевали с волками теми же методами, какими пытался бороться Пашка: капканы ставили, сторожили в своих загонах, иногда выслеживали зверя по оставленным следам. А толку – чуть. Волк мог пройти по лесотундре за день сотню километров, здесь надо хотя бы мотосани иметь, какойнибудь «Буран», а у Пашки, кроме старенькой «Нивы», ничего не было.

Походил Стрельнов по охотникам, посидел дома, на капканы вновь поглядывая, да и отправился в лес, далеко, где сейчас стояли стойбищем ненцы. Ненцы так и назывались – лесные. Оленей они пасли в лесотундре, заходя глубоко на юг в суровые зимы, о волках, конечно, знали много больше, нежели кто другой. Сейчас ненцы стояли совсем рядом, потому подъехать к ним было совсем просто.

В стойбище он знал пару человек – встречались на рыбалке, не раз помогал им сети тянуть, потому обратился к ним за помощью. Парни выслушали его, привели какого-то старого деда, что Пашку удивило – чисто выбритого. Дед по-русски не говорил совсем, приходилось переводить.

Услышав, что хочет «белый» человек, старый ненец улыбнулся, сказал что-то на своём, Пашке перевели:

–Говорит, что просто так волка не возьмёшь, выследить не сможешь, умный зверь… самый умный зверь. К нам не ходит, давно не ходит. А что до рыжего волка, так видели его наши мальчишки прошлой зимой на озере… За лесом лежит озеро Хальмер-То, но ходить туда не надо. Он там прячется, значит, знает что-то. Озеро плохое, вода идёт как в реке, промоин много… Жди его, когда он с озера пойдёт в посёлок. Там жди. На озеро не ходи, нельзя тебе туда.

Сказав такую речь, старый дед удалился.

Ненцы, что переводили, кивнули ему и тоже сказали:

–Не ходи, Паша, на Хальмер, плохое озеро, лёд голубой, значит, вода рядом, промоин много…

–Рассказывай! – усмехнулся Паша. – Я вон с друзьями на неделе на Вашкиных озёрах рыбачил, так лёд там тоже голубой, а толщина – знаешь – полтора метра! Едва коловоротом пробурили лунку!

С этим и уехал. Возвращался домой немного в расстроенных чувствах: ничего же не узнал существенного. Что с того, что мальчишки-ненцы видели рыжего волка на Хальмер-То? Прошлой зимой этот рыжий на Хальмер-То обитал, а сейчас, может, гденибудь под самим райцентром лежит себе под корягой да гуся его переваривает… Однако тут же съездил домой, взял пару капканов, приманку, поехал на Хальмер-То.

Остановиться пришлось метров за триста. Прошёл пешком по крепкому насту почти до берега озера, вбил железные колья в глубокий снег и привязал к ним капканы. Правда, говорят, что волк не сидит в капкане, отгрызает себе лапу. Ну да посмотрим… Дальше Пашка поступил совсем уже разумно: он пошёл в местную библиотеку, что размещалась в школе, и попросил что-нибудь почитать о волках. Ему дали книжку, которая так и называлась: «Волк». Написал её Павлов, давно написал, ещё в восьмидесятых годах прошлого столетия, охотовед, биолог из Кирова. Пашка столько узнал интересного и нового об этих хищниках, что с огромным уважением вдруг вспомнил старого ненца и его слова: «умный зверь... самый умный зверь». В книжке Пашка вычитал, что один матёрый зарезал полугодовалого бычка, взвалил себе на спину и перемахнул с ним двухметровый забор. Оказывается, такие стаи бывают… На Таймыре в один год обнаружили стаю в пятьдесят четыре головы! Ужас! Это же и «калашникова» не хватит, чтобы отбиться.

После книжки, которую Пашка проглотил за ночь, утром следующего дня, в воскресенье, он отправился на Хальмер-То посмотреть капканы. Доехал быстро. Шёл долго. Всё оборачивался, словно чего-то бояться начал.

Следов волчьих на озере он не обнаружил. Капканы стояли чистые. На южной стороне озера росли немногочисленные слабоствольные берёзки. Ненцы говорили: где-то здесь у них есть родовое захоронение, потому ходить сюда просто так нельзя – святое место, что ли… Ну да он же не просто так – он по делу. Пашка достал свой бинокль и стал осматривать местность более внимательно, но сколько ни вглядывался, ничего не увидел.

Озеро было чистым, пустым и голубым. Светило яркое, уже пригревающее мартовское солнце, и озеро под ним просто сверкало. По льду, где за него не мог зацепиться снег, шла ослепительная, сияющая в голубом обрамлении солнечная «дорожка». Что бы там ни говорили ненцы, но лёд на озере был такой, что можно было по нему на тракторе прокатиться. Даже со стороны видны были крепость льда и его толщина. Может, когда-то, в какой-то тёплый год и в самом деле лёд был слабый, но сейчас!.. Впрочем, что ему лёд?

Ему нужен волк!

Пашка ещё раз осмотрел всё озеро, вглядываясь в места, где могла быть волчья лёжка, но ничего похожего так и не обнаружил.

Домой вернулся, проверил капканы во дворе, засыпал развороченный лаз в загон с задней стороны, там как раз находились овцы. Получалось, волк этот когда в загон вползал, то вползал именно к овечкам, те, конечно, блеяли, но овцы – это не гуси, не куры, кричать да кудахтать не станут, животное смирное во всех отношениях: поблеет немножко да героически погибнет в зубах хищника.

Пашка достал из сарая старый клок стекловаты и заткнул им дыру сверху. Посмотрел, усмехнулся, сам себя спросил: что ж ты делаешь, дурень, это же тебе не крысы с мышами, чтоб стекловаты бояться? Но клок этот оставил, а возле лаза ещё и капкан один припорошил снегом да привязал его цепочкой к столбу загона.

Ничего не помогло. Этой же ночью, когда Пашка уже немного успокоился, во сне услышал жалобное блеяние овец. Вскочил, перепугал жену, едва не голым выскочил во двор, потом впопыхах вернулся, схватил ружьё, вновь выскочил во двор и… увидел серую волчью спину с овцой сверху, перемахивающую его двухметровый забор. В бессильной злобе саданул сразу с обоих стволов в небо… Посёлок сотрясло два взрыва.

Залаяли собаки. Где-то послышалась грубая мужская речь. Пашка вернулся в дом, швырнул ружьё на пол, сел на табуретку и закрыл лицо руками. Сил не было. Злоба душила. «Рыжий» опять оказался умнее.

Так началось воскресенье. Пашка весь день проходил по двору, придумывая ловушки для хищника. Наконец мысль пришла. Он съездил в своё хозяйство, нашёл сторожа, попросил открыть гараж. Там, в подсобке, валялся моток старой колючей проволоки… Днём Пашка под усмешки прохожих и шутки соседей пытался намотать колючую проволоку на забор сверху… Прямо по всему периметру забора. Получилось неплохо, даже прочно. Только одна калитка осталась нетронутой: на ней не было места, где можно было бы проволоку эту прикрепить. Ну да что такое калитка в метр шириной, когда десять соток двора огорожены!

Весь март Пашка спал спокойно. Он уже стал забывать свои неудачи, убрал капканы, ружьё запрятал в железный шкаф, возил сына Сашку на озеро Хальмер-То, рассказывал, как он здесь волка рыжего искал, занимался хозяйством в свободное время, даже получил премию и диплом лучшего тракториста от поселкового хозяйства.

Но однажды в уже светлую ночь апреля в загоне возмущённо закудахтали куры, гоготнули гуси… И пока Пашка ключ от шкафа ружейного искал, пока патроны в стволы загонял, пока не понимал, в тапочках ему выскакивать во двор или ботинки обуть, – в общем, пока все эти «пока» шли, по двору метнулась тень… Стрельнов вырвался на воздух, ружьё уже играло в руках, но… Над калиткой мелькнул серый хвост, а над серой спиной захлопали гусиные крылья… В этот раз «рыжий» прокопал лаз с другой стороны и попал ровно к гусям, впопыхах ухватил птицу – и был таков.

Пашка в утренних сумерках просмотрел все следы. Ночью шёл слабый снег, и следы теперь хорошо печатались на земле. «Рыжий» запрыгнул во двор через калитку, значит, понимал, что колючка над забором – опасность, и ушёл через калитку… Соседи уже начали делиться своими мыслями о поимке волка, но исподтишка посмеивались над Пашкой, говоря: ой, мстит он тебе, Стрельнов, ой, мстит за что-то! Может, щенком кормил мало? А может, не надо было этой Машкой, матерью его, хвастать по всему посёлку? А то ходил тут гоголем – мол, «волчара» у меня живёт, типа кошки там… Ага! Один товарищ по гаражу предложил ему своего волкодава, «кавказца», но Пашка побоялся: собака чужая, ребёнок у него маленький, «кавказец» – он с характером… опасно.

Следующую ночь Пашка не спал, сидел с ружьём. Мысль отомстить, просто отомстить этому волку так овладела им, что он даже на работе выговор получил (чуть было ножом бульдозера не ткнул в председательскую машину, когда снег в кучу собирал), жена дома тоже стала нервничать.

А потом высказала предложение, от которого у Пашки даже в глазах потемнело от ярости:

–Может, нам его прикормить? Будет жить как пёс… А что? Он же щенком вон как кашу лопал!

–Прикормить?! – Пашка кулаки сжимал. – Да убить, убить! Найду, всё равно найду!

И Стрельнов снова стал искать «рыжего». Он вновь расставил капканы во дворе.

Просто капканы, без приманки, так, чтобы если хищник перемахнёт калитку, то ровно лапами угодит в ловушки. Жена смеялась, сын Сашка наблюдал за папой и говорил тихонько: «Не попадёт, он… умный!»

Рыжий и не попал. Две недели его не было. Шла вторая половина апреля.

В выходной рано утром возле двора Стрельновых проезжал на мотосанях «Буран» друг по гаражу, Колька Сокол.

Стукнул Пашке в калитку, потом долго нажимал на звонок, наконец разбудил его и, когда тот, в одном трико, дрожа от холода, выскочил из дома, быстро сказал:

–Видел я твоего волка, только что… На Хальмер-То сидит, просто сидит. Я в бинокль глянул: шея рыжая, сидит на берегу, и всё. Один. Было бы ружьё, я бы снял, но я с рыбалки возвращаюсь, сам понимаешь… Рванёшь, так успеешь, сейчас снег рыхлый, по следам выйдешь. Точно он!

Газанул покрепче и укатил. Пашку как пружиной подбросило, он рванулся в дом, наспех оделся, наспех ружьё зарядил, с десяток патронов в карман бросил. Сунул ноги в ботинки высокие на шнуровке и побежал заводить «Ниву». Через пять минут машина уже скакала по ухабам и рытвинам весенней дороги к озеру Хальмер-То.

До озера домчался чуть больше чем за час. Место дикое, пустынное, никто здесь не бродил, никогда не охотился. Местные охотники соблюдали порядки ненцев: раз сказали, что озеро нехорошее, значит, так тому и быть. Правда, недалеко проходила дорога, по которой рыбаки ездили зимой на Вашкины озёра рыбачить – ну да это же в стороне… Стрельнову было всё равно, какое это озеро – хорошее или плохое. Он был охвачен лишь одной мыслью: найти и уничтожить. Пашка прекрасно знал повадки хищников. Если привык волк кормиться в этом дворе, так пока по-настоящему не спугнёшь или не убьёшь, так и не отвадишь. Конечно, две недели – срок не маленький, волк более не может без пищи. Пашка даже подумывал, что, возможно, хищник перешёл на лесную дичь и наконец прекратится охота в его загоне на овец и птицу, но мысль эта как-то не укрепилась в его голове. Потому летел он сейчас на озеро Хальмер-То по ухабам и пробитой грузовиками колее.

На озеро он примчался, когда солнце уже поднялось над горизонтом, голубой лёд сверкал, заснеженные берега обрамляли озеро белым воротником, на южной стороне темнели слабоствольные берёзки. Солнце пробивалось сквозь веточки, отбрасывающие на яркий снег неровные серые тени. Само озеро как вытянутое зеркало, метров двести в ширину, триста – в длину. В озеро впадало несколько крупных ручьёв, где-то – только непонятно где – один ручей из озера выходил. Где – найти невозможно. Потом, уже в полусотне метров от озера, как из-под земли появлялся и шёл на восток. Потому ненцы и говорили: «Течение там хитрое, тянет всё живое на дно…»

Пашка вышел из машины. Прямо в ботинках, без лыж, пошёл по крепкому насту к берегу. Ружьё было наготове, курки взведены. Глянул в бинокль, провёл взглядом по всему обозримому пространству – волка не было. Стрельнов пошёл берегом дальше, утопая в снегу по колено. Подумал выйти на лёд, да не стал, хотя даже отсюда было видно, что лёд крепкий, хоть на «Ниве» сейчас катайся, несмотря на то, что он и был уже весь в трещинах – они уходили вниз на метр, а где и на два. Ещё раз особенно тщательно просмотрел в бинокль и озеро, и берег. Пусто. Где же тот берег, на котором Колька видел волка? Зря о точном месте не спросил, поторопился.

Он пошёл вдоль берега дальше. На всякий случай смотреть стал не только на кромку озера – на белоснежный «воротник», но и чуть далее, где снег был темнее и переходил в месиво дороги. И здесь, прямо возле берёзок, метрах в ста, Пашка увидел волка.

Рыжий лежал под берёзой, довольно лениво развалившись под ярким апрельским солнцем. Погода стояла тёплая, волк в своей шикарной шубе вытянулся на спине, подставив под лучи брюхо. Похоже, он даже не видел охотника. Пашке удалось подойти метров на шестьдесят. Вскинул ружьё и слегка дрогнувшей рукой нажал на спуск… Ружьё ухнуло на пустынном месте гулким ударом. Волк подпрыгнул, увидел человека и побежал прочь. Он бежал неторопливо, словно знал, что ружьё не может причинить ему никакого вреда.

Зверь шёл вдоль перелеска южной стороной, причём шёл так, словно ленился бежать.

Волк уходил, оборачиваясь, поглядывая, догоняет его Пашка или нет. Пашка на всякий случай саданул ещё раз – со второго ствола. Картечь легла где-то сбоку от зверя.

Пашка изо всех сил побежал берегом озера, на ходу перезаряжая ружьё. Во что бы то ни стало он хотел взять зверя, он готов был сейчас бегать за ним хоть весь день, только достать хищника, достать, шкуру снять, принести домой и доказать всем, что если он за что-то берётся, то доводит дело до конца.

Зверь бежал легко, нехотя, он не проваливался, как Пашка, в снег. Пашка вспомнил книжку про волков. Конечно, при их широких лапах и невеликом – не более пятидесяти кило – весе в снегу они и не вязнут.

Волк прошёл южным берегом озера и, очевидно, хотел уйти в лесотундру. Он уже сделал лёгкий прыжок через рыхлый снег береговой линии на зимний, ещё не подтаявший наст, уже оглянулся на Пашку-недотёпу, и… И здесь со стороны райцентра – далеко, очень далеко – натужно ревя мотором, пошёл в посёлок тяжёлый «Урал». «Урал» был грузовиком с «бочкой» и возил в посёлок солярку для дизель-генератора. «Урал» вяз в апрельском снегу на колее, пробивая её ещё глубже, шёл неторопливо. Дорога проходила мимо озера метрах в ста и отсюда была не видна.

Рыжий дрогнул и вновь сделал прыжок в обратном направлении, глянул ещё раз на Пашку, который почти утопал в глубоком снегу, и… вышел на лёд Хальмер-То.

–Ах ты, гад! – крикнул ему Пашка. – Думаешь, я этой басни испугаюсь? Сволочь лохматая!



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
Похожие работы:

«Сегодня, 16 ноября 2004 года, я, Бувина Галина Олеговна, беру интервью в рамках программы “История семьи” у Норкиной Майи Николаевны. Москва. Родители меня оттуда увезли и с тех пор я там даже ни разу не бывала. Род...»

«Цельизучения дисциплины "История Украины": формирование научной системы знаний студентов о сущности и особенностях важнейших исторических процессов и явлений, об основных этапах истории Украины. Обучение технологии поиска и отбора необходимой исторической информации, формирование...»

«Аннотации дисциплин образовательной программы Документоведение и архивоведение Профиль "Государственные и муниципальные архивы" Гуманитарный и социально-экономический цикл Дисциплина "История России" является частью История России гуманитарного и социально-экономического цикла дисциплин ООП ВПО бакалавриата по направлению...»

«Archaeoastronomy and Ancient Technologies 2014, 2(1), 20-29; http://aaatec.org/art/a_vv1 www.aaatec.org ISSN 2310-2144 Russian translation Астрономические особенности ориентации мегалитических памятников Урала В.Д. Викторова, Н.П. Анисимов Россия, Екатеринбург Инсти...»

«етрадИ Т по консерватизму [ ] №1 20 14 * * Стенограмма семинара "Базовые ценности консерватизма. История и современность" 27–28 февраля 2014 года льманаХ А [ ] Июн ь 201 4 г. Б...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение Комсомольская средняя общеобразовательная школа Комсомольский краеведческий музей Первомайского района Томской области "Путеводитель по озёрам Причулы...»

«ИНФОРМАЦИЯ о проведении мероприятий, посвященных Дню открытия города ( 7 июня 2015 года) 7 июня 2015 года в Череповце третий год отмечается праздник – День открытия города. Появление праздника обосновано историческим фактом: 10 июня 1802 года император Александр I вос...»

«Center of Scientific Cooperation Interactive plus Автор: Тарасенко Ольга Владимировна ученица 10 "Б" класса Руководитель: Гальцова Светлана Александровна учитель истории и обществознания МБОУ СОШ №40 г. Белгород, Белгородская область НУЖНО ЛИ РАССКАЗЫВАТЬ О П...»

«Самойлов Дмитрий Вячеславович ПРОБЛЕМА ДРУГОГО Я И ЕЕ РЕШЕНИЕ С ПОЗИЦИЙ КАНТИАНСТВА В ТРУДАХ А. И. ВВЕДЕНСКОГО И И. И. ЛАПШИНА Статья раскрывает суть проблемы другого Я в сочинениях А. И. Вв...»

«Алексей Мещеряков Данилка-волшебник и его родичи Сказочные приключения для семейного прочтения (в двух книжках) Книжка первая Книжка вторая Красноярск 2009 ББК 84Р М 56 Мещеряков А. Н. М 5...»

«А.В. Юревич ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ: СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ РОССИЙСКОЙ НАУКИ Система научного познания предполагает определенные психологические предпосылки и поэтому исторически фо...»

«2 ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Из всех видов спортивных состязаний одним из древнейших является поднимание тяжестей. Это занятие столь же естественное, как ходьба, бег, борьба, метания. Уже на заре человечества возник культ силы. Не случайно у всех народов мира есть сказания, мифы и легенды о подвигах...»

«http://gefter.ru/archive/6589 ????? Журнал Гид Тезисы Популярное Авторы Архив Гефтера Антоон де Баетс Злоупотребление историей: границы, определения и исторические перспективы Тезис о "злоупотреблении" историей в последние деся...»

«Е. Убыткова, И. Преображенская, М. Копотилов На территории Тобольского округа находится немало старинных курганов и городищ – памятников, оставшихся от древних обитателей нашего края и представляющих весьма интересный и ценный материал по истории округа. Из этих памятников только на одном "Иск...»

«ISSN 2305-8420 Российский гуманитарный журнал. 2013. Т. 2. №5 495 УДК 821. 161. 1. 09(19) РЕЛИГИОЗНО-ЭТИЧЕСКИЙ ИСТОРИЗМ Б. ПАСТЕРНАКА © А. Р. Зайцева Башкирский государственный университет Россия, Республика Башкортостан, 450076 г. Уфа, ул. Заки Вал...»

«Образование и наука. 2014. № 1 (110) ПРОБЛЕМЫ МЕТОДОЛОГИИ УДК 378.674 Ю. В. Ларин ОБРАЗОВАНИЕ В ПОИСКАХ ПРИНЦИПА СООБРАЗНОСТИ Аннотация. Статья посвящена острой дискуссионной методологической проблеме педагогики: что является и...»

«МИНОБРНАУКИ РОССИИ Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования "ЮЖНЫЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" Исторический факультет "Утверждаю" Декан факультета " " 2014 года ПРОГРАММА ВСТУПИТЕЛЬНОГО ЭКЗАМЕНА В МАГИСТРАТУРУ По направлению подготовки 46.04.01 ИСТОРИЯ Ростов-на-...»

«Сара Блейк Рюриковичи. Семь веков правления Серия "Династии" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8146536 Рюриковичи / С. Блейк: РИПОЛ; Москва; 2014 ISBN 978-5-386-07467-8 Аннотация Рюрик – одна из наиболее загадочных фигур в древнерусской истории. Ос...»

«Из истории науки Вестник ДВО РАН. 2005. № 1 К 75-летию со дня рождения видного слависта и диалектолога Марка Алексеевича Михайлова Выпускники славянского отделения филологического факультета МГУ благодаря получае...»

«Сиренко Анастасия Сергеевна ОБРАЗЫ СТРАНЫ КИММЕРИИ В ТВОРЧЕСТВЕ К. БОГАЕВСКОГО, М. ВОЛОШИНА, М. ЛАТРИ Статья посвящена творчеству киммерийских художников рубежа XIX-XX веков: К. Ф. Богаевского, М. А. Волошина, М. П. Латри. Основное внимание в работе уделяется теме произведений, выбранной художниками загадочной Стране Киммерии. Адрес статьи: www.gra...»

«БИРЮКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ГОРОДОВ СТАРОДУБЬЯ В XVIII ВЕКЕ 07. 00. 02. – Отечественная история Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук Научный руководитель доктор исторических н...»

«Детектив, история лес ДЕРЕВЬЯ В АРХИВАХ СПЕЦСЛУЖБ "В наше время появилось немало литераторов, пытающихся превратить историю в такой, своего рода полуфантастический, полуприключенческий романчик, пишет мне журналист Г...»

«Шилина Татьяна Александровна ЭВОЛЮЦИЯ ЖЕНСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИИ: ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА И ОБЩЕСТВЕННАЯ ИНИЦИАТИВА (конец XVIII – начало XX вв.) Специальность 07.00.02 – Отечественная и...»

«Днепров Э. Д. Женское образование в России / Э. Д. Днепров, Р. Ф. Усачева.М.: Дрофа, 2009. 286с. (Высшее педагогическое образование) Становление и развитие женского образования в России до настоящего времени остается наименее изученной главой истории отечественного образования. Реформа женского образования стала первой в ряду радикальных школьны...»

«ФИЗИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ КАК НАУКА О ЗАКОНАХ ВРЕМЕНИ В.Л. ЦИВИН Когда рождается новая наука на стыке двух различных наук, то она неизбежно вначале может появиться лишь в рамках одной из них. Так, например, физика появилась в рамках философии,...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.