WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«переданы в транскрипции, введенной мною в «Осетинских этюдах», снабжены ударениями и сравнениями с родственными словами других иранских языков. Кроме русского значения, при с ...»

-- [ Страница 1 ] --

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ НАУКИ

СЕВЕРО-ОСЕТИНСКИЙ ИНСТИТУТ ГУМАНИТАРНЫХ

И СОЦИАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ им. В.И. АБАЕВА ВНЦ РАН

И ПРАВИТЕЛЬСТВА РСО–АЛАНИЯ

III ВСЕРОССИЙСКИЕ

МИЛЛЕРОВСКИЕ ЧТЕНИЯ

Материалы научной конференции 4-5 октября 2012 г.

Владикавказ 2012 ББК 63.5 III Всероссийские Миллеровские чтения (Материалы научной конференции 4-5 октября 2012 г.): Сборник статей; Сев.Осет. ин-т гум. и соц. исслед. им. В.И.Абаева. Владикавказ: ИПО СОИГСИ, 2012. – 420 с.

ISBN 978-5-91480-028-1

Редакционный сове т :

докт. ист. наук

З.В. Канукова (отв. ред.) докт. ист. наук С.А. Айларова докт. ист. наук Б.В. Туаева канд. ист. наук И.Т. Цориева Сборник составлен по материалам, представленным к III Всероссийским Миллеровским чтениям. В статьях освещается широкий круг проблем истории и культуры народов Северного Кавказа.

В них получили воплощение приоритетные направления работы конференции, такие как: наследие Вс.Ф. Миллера в современном кавказоведении, народы Кавказа в российской государственности, этническая культура как ресурс инновационного развития, новые подходы и парадигмы в постсоветской фольклористике, язык и народная культура в изменяющемся мире. В научный оборот вводятся новые источники, архивные документы, предлагаются современные интерпретации традиционных тем.



Сборник публикуется при финансовой поддержке Программы целевых расходов Президиума РАН «Общеакадемические мероприятия».

Печатается по решению Ученого Совета СОИГСИ ББК 63.5 © ИПО СОИГСИ, 2012 © Коллектив авторов, 2012 ISBN 978-5-91480-028-1

ИСТОРИЯ И АРХЕОЛОГИЯ

А. А. Ту а л л а г о в (Владикавказ)

О СОСТАВЛЕНИИ И ИЗДАНИИ

«ОСЕТИНСКО-РУССКО-НЕМЕЦКОГО СЛОВАРЯ»

В. Ф. МИЛЛЕРА Особое значение в научном наследии В. Ф. Миллера имеет его работа над осетинско-русским словарем, которую он начал во время своего второго посещения Северной Осетии в 1880  г., официально поставив вопрос о необходимости составления осетинского словаря на V Археологическом Съезде, проходившем в Тифлисе (8-21 сентября 1881  г.).

По замечанию А. А. Шахматова, данное начинание упрочило за Всеволодом Федоровичем славу «основателя осетинской филологии» [1, 397]. В 1883 г. В. Ф. Миллер совместно с М. М. Ковалевским предпринял еще одну научную экспедицию на Кавказ, в том числе и в третий раз в Осетию. Основной целью его посещения Осетии и была работа над словарем. Непосредственно в Осетии путешественники остановились в с. Новохристиановское, в доме С. (Г.) А. Туккаева.

По замечанию самого В. Ф.  Миллера, «привезенный мною рукописный словарь, заключавший 2 800 слов на карточках, начал быстро пополняться благодаря энергии, с коИстория и археология торой взялись за это дело сами осетины. Есть надежда, что года через два словарь будет готов в рукописи. Слова будут переданы в транскрипции, введенной мною в «Осетинских этюдах», снабжены ударениями и сравнениями с родственными словами других иранских языков. Кроме русского значения, при словах будет и немецкое. При словах иностранных будет указан их ближайший источник» [2, 841; 3, 477, 482]. В письме к редактору газеты «Терек» В. Ф. Миллер отмечал, что «… осетинский словарь, составленный, главным образом, самими осетинами, будет содействовать, по крайней мере, специалистам России и Западной Европы в деле изучения их богатого и важного для языкознания языка»





[4, 16].

Однако работа над словарем впоследствии затянулась.

В 1891  г. в письме Г. В.  Баеву ученый отмечал: «Это лето я был занят составлением осетинско-русско-немецкого словаря, приготовил к печати листов шесть. Материалы были собраны раньше (до 8 000 слов) и теперь остается привести их в порядок. К сожалению, я могу работать над этим только летом, и поэтому словарь подвигается медленно» [5, 58-59].

Г. В.  Баев 16 июля 1893  г. писал К. Л.  Хетагурову: «Миллер занят в настоящее время составлением осетинско-руссконемецкого словаря, собрано у него более 8 000 слов. Это будет капитальный труд, а для нашей интеллигенции и весьма необходимый, потому что большинство из нас весьма поверхностно знает свой язык, который далеко не так беден, как это утверждают некоторые!».

В письме к Г. В. Баеву в 1895 г. В. Ф. Миллер указывал, что для словаря уже собран значительный материал, но он не решается приступить к изданию, т. к. чувствует необходимость помощи осетин для накопления словаря и «решения разных недоумений», а в Москве таких помощников у него нет. Всеволод Федорович надеялся, что Г. В. Баев организовал во Владикавказе группы словарников, которым он бы мог найти работу.

История и археология Более активное возвращение к работе над словарем в 1896 г., видимо, было связано с началом непосредственного сотрудничества В. Ф.  Миллера с И. Т.  Собиевым, который в том же году поступил в Московское Технологическое училище [6, 2]. Однако и на этом этапе работы возникали объективные трудности, о которых сообщали в письмах В. Ф.  Миллеру его осетинские помощники, которые старались следовать в своей работе указаниям исследователя [7, 19, 26]. В одном из писем к Г. В. Баеву 1900 г. В. Ф. Миллер отмечал, что продолжает пополнять словарь, а И. Т. Собиев передал ему до 7 000 дигорских слов, 1 000 из которых оказались для него новыми. Автор указывал, что довел словарь до конца и надеется напечатать его в издании Академии Наук или при Лазаревском Институте Восточных Языков [8, 40].

В 1901 г. В. Ф. Миллер вновь посещает Северную Осетию и привозит с собой рукопись словаря, которую передает на проверку Г. В. Баеву и А. З. Кубалову [9, 4]. По воспоминаниям И. Т. Собиева, В. Ф. Миллер лично передал им рукопись, а затем все лето провел в с. Алагир. Сыновья же исследователя посещали И. Т.  Собиева в с. Христиановское (совр.

г. Дигора) [6, 6]. В предисловии к «Дигорским сказаниям», изданным в конце 1902  г., В. Ф.  Миллер уточнял: «При переводе я пользовался для слов, не вошедших еще в составляемый мной осетинский словарь, в Москве – указаниями дигорцев Инала Тотруковича Собиева и Георгия Михайловича Кесаева, на Кавказе, именно в Алагире летом 1901 года

– Константина и Михаила Гардановых» [10, 4].

В своем письме от 1 ноября 1901  гг. В.  Баев сообщал В. Ф.  Миллеру, что они вместе с А. З.  Кубаловым работают над словарем. В другом своем частном письме (к сожалению, дата и адресат письма точно не указаны) Г. В. Баев сообщает, что «Словарь» В. Ф.  Миллера, над которым и сам Г. В.  Баев много потрудился, для своего издания уже находится на проверке в Академии Наук [11, 53-54]. Фактически, сбором материалов к словарю В. Ф. Миллера сами осетины История и археология занималась под руководством И. Т.  Собиева и Ц. Б.  Амбалова, возглавивших (по принципу диалектального деления осетинского языка) дигорскую и иронскую группы. Привлечение к данной работе Ц. Б. Амбалова было продиктовано и пожеланиями самой передовой осетинской интеллигенции [9, 12, 3; 13]. Сам Ц. Б. Амбалов в 1905 г.

в прошении на имя ректора Александровской Духовной Семинарии архимандриту Арсению отмечал:

«Относительно своих познаний в осетинском языке могу сослаться на то, что я участвовал в редактировании почти всех изданий, вышедших за последнее время на этом языке; в настоящее же время сотрудничаю в редактировании научного словаря профессора Вс. Ф.  Миллера на осетинском, немецком и русском языках; перевел несколько произведений русских авторов, которые в скором времени появятся в печати».

В. Ф.  Миллер давал, в целом, такую оценку своему сотрудничеству с молодой осетинской интеллигенцией, которая заслуженно может быть отнесена и к Ц. Б. Амбалову:

«…без самих осетин, без ревностного участия осетинской молодежи не только в собрании памятников языка и словесного творчества, но и в деятельной консультации путем писем и личных бесед, он никогда не сумел бы довести своей работы до желательного конца» [5, 41-42].

Видимо, следует отметить, что В. Ф. Миллер внимательно следил и за словарной работой других авторов. Еще в 1858 г.

епископ Владикавказский Иосиф (И. И. Чепиговский) начал работу над «Русско-осетинским словарем с краткой грамматикой», к которой привлек осетин, в первую очередь священников (М. Сухиев, К. Токаев, А. Цаликов, А. Аладжиков, А.  Гатуев, В.  Цораев). Изначально работа велась на основе трудов и графики А. М.  Шёгрена, а затем с привлечением трудов В. Ф. Миллера. Словарь был опубликован во Владикавказе в 1884 г. и выдвинут на соискание премии Митрополита Макария. Императорская Академия Наук обратилась История и археология именно к В. Ф. Миллеру с просьбой составить официальный отзыв на данный труд, к которому он приступил в декабре 1884 г. [13]. Сам В. Ф. Миллер в письме к автору словаря писал: «…Удивляюсь искусству, которого Вы достигли в осетинском слоге» [14, 72].

В 1890 г. к составлению осетинского словаря приступил А. А. Кануков. Данный труд, был опубликован в 1900 г. и с благодарностью посвящен автором В. Ф. Миллеру. В 1906 г.

при поддержке именно Всеволода Федоровича в свет вышло второе издание словаря, которое заменило в осетинских школах словарь епископа Иосифа. Сам В. Ф. Миллер использовал материалы своего словаря на осетинском и немецком языках в объеме немногим более 2 300 слов в своей вышедшей в 1903 г. работе «Die Sprache der Osseten».

Работа над словарем В. Ф.  Миллера, в условиях многих проблем становления осетинской письменности и литературы, привлекала особое внимание осетинской интеллигенции. По воспоминаниям С.  Тхостова, К. Л.  Хетагуров, находясь на лечении в Петербурге, 29 мая 1898 г. высказывал такую мысль: «Словарь вместо Миллера (Всев. Фед.) мы можем сами составить… Нужно только маленькое филологическое образование, знание Латинского, Греческого языков, обзавестись словарями Санскритского, Французского, Немецкого языков, да маленькая подготовка…» [15, 5].

Следует полагать, что поэт затем сам мог убедиться в том, что «маленькое филологическое образование», «маленькая подготовка» и т. д. мало пригодны для подобной работы, а также оценить тот громадный труд, который был под силу в то время только В. Ф. Миллеру.

Всеволод Федорович в 1906 г. писал: «Сам я ставлю себе ближайшей задачей издание осетинско-русско-немецкого словаря и думаю, что успею к осени приготовить к печати первый выпуск». Но прежние трудности не позволили осуществить задуманное. В 1911 г. В. Ф. Миллер уточняет, что словарь будет общеосетинским, т. е. будет основываться на История и археология словарном фонде дигорского и иронского наречий, с отданием предпочтения иронскому наречию, поскольку оно «является языком церкви и осетинской литературы» [5, 59].

По-существу, В. Ф. Миллер стал основоположником осетинской лексикографии, оказав большое влияние на развитие осетинского литературного языка [16, 156].

Увы, словарь так и не был опубликован при жизни автора.

Составлявшие его рукопись карточки вместе с библиотекой В. Ф.  Миллера, по воле покойного, поступили в Азиатский Музей Академии Наук [17, 21 об.]. По свидетельству Г. В. Баева, он лично ознакомился с рукописью словаря в 1914  г. в Академии Наук [12]. Впоследствии директор Азиатского Музея академик К. Г.  Залеман решил издать словарь, чтобы увековечить имя автора и упрочить за ним славу основателя осетинской научной филологии. Но смерть самого К. Г. Залемана вновь прервала работу над словарем и помешала его изданию [4, 16]. Новый директор Азиатского Музея С. Ф. Ольденбург возложил работу по изданию словаря на профессора А. А. Фреймана, который приступил к окончательной редакции словаря осенью 1923 г., а в 1925 г. лично посетил Северную Осетию и привлек к работе самих осетин.

В 1926 г. в связи с 200-летним юбилеем Академии Наук было принято решение издать вместе с другими посмертными трудами В. Ф. Миллера и его словарь. Видимо, определенное влияние на принятие такого решения оказало и обращение Г. В. Баева, эмигрировавшего в Германию, в Академию Наук СССР с предложением о передаче рукописи словаря Берлинскому университету. Как уже отмечалось, А. А.  Фрейман, занимавшийся редактированием словаря и пополнением его словарного фонда, как и В. Ф.  Миллер, привлек к работе самих осетин (Ц. Б. Амбалов, В. И. Абаев, Г. А.  Дзагуров, М. К.  Гарданов, М. Г.  Гуриев, М. А.  Мисиков, И. Т. Собиев и др.), которые горячо откликнулись на данное предложение. В процессе работы редактор продолжал лично посещать Осетию.

История и археология Как и ранее В. Ф.  Миллеру, большую помощь в работе оказывал Ц. Б. Амбалов, специально откомандированный в 1925-1932 гг. в Ленинград, где он с 1927 г. вел и курсы осетинского языка в Ленинградском государственном университете. Данное положение лишний раз доказывает, что принципиальное сотрудничество В. Ф. Миллера в своих исследованиях с осетинской интеллигенцией было их научно необходимым элементом. Особо следует отметить участие в работе над словарем В. Ф.  Миллера будущего создателя «Историко-этимологического словаря осетинского языка», всемирно известного ираниста В. И.  Абаева, чья научная судьба, по его собственному признанию, была предопределена знакомством с трудами В. Ф. Миллера. Возможно, в этом реализовалась и другая установка В. Ф.  Миллера, высказанная им еще в 1906  г. в отношении составления практической грамматики осетинского языка: «Нужно, чтобы за это дело взялся осетин-филолог, которым я мог бы руководить своим опытом» [5, 34].

Сам А. А. Фрейман неоднократно отмечал, в том числе в предисловиях к выходившим томам словаря, большое значение работы Ц.

Б. Амбалова:

«Тогда же Цоцко Амбалов любезно согласился приехать в Ленинград для сотрудничества в работе во время печатания словаря, для каковой цели был командирован СевероОсетинским Областным Отделом Народного Образования.

Его постоянному дружескому участию в работе словарь в значительной мере обязан пополнением, особенно в отношении фразеологии».

«Редактор мог пользоваться таким прекрасным материалом, каким является речь Цоцко Амбалова».

«Цоцко Амбалов, постоянный сотрудник редактора с 1925 года, в 1932 году уехал в Осетию, но продолжал читать корректуры словаря».

Судя по всему, официальное оформление командировки Ц. Б. Амбалова, ставшего с 1926 г. сотрудником только обраИстория и археология зованного Осетинского Научно-Исследовательского Института Краеведения (создан в 1925 г. на базе Осетинского Историко-Филологического Общества) для работы над словарем состоялось несколько позднее фактического ее начала. Уже на заседании Ученой Коллегии Института 4 июня 1926 г. был рассмотрен вопрос: «28. Подарок В. Абаева книга Клапрота, ч. I (на фран. яз.) и копия книги Гая». Было решено: «28. В. Абаеву выразить благодарность; также Цоцко Амбалову за книгу» [18, 60 об.]. Следует отметить, что предоставление Обществу «копии книги Гая» должно касаться первой печатной книги «Начальное учение человеком, хотящым учитися книг божественного писания» (краткий катехизис), вышедшей в свет в 1798 г., в которой содержался перевод на осетинский язык с использованием кириллицы. Ее авторство долго приписывалось архимандриту Гайозу (Гай) Такаову (Такашвили, Нацвишвили, Бараташвили)). Но также было высказано мнение, что ее действительным автором являлся сын священника, осетин Павел (Пауле) Генцауров (Кесаев).

Но только на заседании Временной Ученой Коллегии Института 23 сентября 1926 г. был заслушан вопрос «11. Об откомандировании научного сотрудника АМБАЛОВА Ц. в Ленинград». Постановили: «Откомандировать Научного сотрудника т. АМБАЛОВА Ц. в Ленинград для работы по изданию Словаря МИЛЛЕРА В. Ф. при Всесоюзной Академии Наук с сохранением содержания. Оплачивать т. АМБАЛОВУ по ставкам г. Ленинграда. Просить Облисполком об увеличении ставки т. АМБАЛОВУ до 150 р.» [18, 76 об.]. Однако последняя просьба, видимо, не была удовлетворена, т.

к. в отчетах по расходам за 1926-1928 гг. «Оплата командированного в Ленинград (80 руб. в месяц) – 960 р.» [18, 54;19, 64-65; 92; 20, 56], либо она была удовлетворена не в полной объеме, т. к. изначально месячный оклад научного сотрудника Ц. Б. Амбалова в 1925 / 1926 гг. составлял 55 руб. 25 коп.

[21, 19, 25, 47].

История и археология В отчете Института за период с 1 марта 1925 г. по 1 октября 1926  г. отмечалось, что был рассмотрен вопрос «… об откомандировании научного работника АМБАЛОВА Ц.

в Ленинград в распоряжение Союзной Академии Наук для работы по изданию словаря В. Ф.  МИЛЛЕРА»: «… был командирован в Ленинград научный сотрудник Института;

этот сотрудник до выхода в свет словаря будет проживать в Ленинграде» [21, 19, 25, 37].

В отчете Института за период с 1 января по 30 июня 1927 г.

отмечалось:

«В Осетинском Научно-Исследовательском Институте за указанное время постоянно работающих было 3 человека: 1) директор (вел текущую работу), 2) научный секретарь, разрабатывавший главным образом вопросы экскурсионного дела в Осетии, и 3) научный сотрудник, который в Ленинграде, будучи туда командирован, принимал участие в работе по изданию Союзной Академией Наук осетинскорусско-немецкого словаря».

В отчете Института за период с 1 октября 1926  г. по 1 октября 1927 г.

отмечено:

«6) продолжено участие в работах по подготовке к печати осетинско-русско-немецкого словаря В. Ф.  Миллера;

один из научных сотрудников Института, командированный в Ленинград, пополнял словарь новыми словами и целыми фразами и держал корректуру издания» [21, 27, 29, 35].

Аналогичная информация содержится в обобщающем отчете Института за период с апреля 1925 г. по 12 мая 1928 г.

[21, 56]. Работа над пополнением словаря и его корректированием значится и в планах работы Культурно-Исторического отдела (отдел культуры) института на 1928 / 1929 и 1929 / 1930 гг. [22, 11, 15 об., 19]. Сами «литератор» Ц. Б. Амбалов и профессор А. А. Фрейман, согласно приложению к отчету за 1926 / 1927 г., состояли сотрудниками этого отдела Института [21, 49, 50; 23, 20, 21]. Судя по всему, Ц. Б. Амбалов оставался сотрудником Института до сентября 1929 г., История и археология после чего был переведен в члены-корреспонденты Института.

Подтверждением работы Ц. Б. Амбалов служит и следующая архивная справка:

«В материалах архивного фонда Спб. Филиала Института востоковедения Российской АН имеются сведения о АМБАЛОВЕ Цоцко Бицоевиче, который в 1925-1932 гг. работал в Институте на договорных началах по составлению и подготовке к изданию Осетино-русско-немецкого словаря.

В основном это – машинописные копии справок о его работе, а также его собственноручные счета за проделанную работу… Другими анкетно-биографическими материалами и рукописями его работы мы не располагаем… Заведующий канцелярией (роспись) Сотрудник Архива востоковедов (роспись)».

В. И. Абаева вспоминал:

«Я знал несколько человек, которые были современниками Коста и общались с ним. Среди них Цоцко Амбалов, человек изумительной душевной доброты и красоты… В 1925-1932 г. Цоцко жил в Ленинграде. Он помогал Академии Наук издать «Осетинско-русско-немецкий словарь»

Всеволода Федоровича. В эти годы мы с ним встречались чуть не каждый день и, несмотря на разницу в возрасте, крепко сдружились. И каждый раз, когда я пожимал руку Цоцко, я думал о том, что эта самая рука пожимала также руку, написавшую «Ирон фндыр». И эта мысль наполняла меня каким-то благоговением, и сам Цоцко становился еще дороже. Через него, слушая его воспоминания о Коста, я сам как бы входил в контакт с величайшим сыном нашего народа…» [24, 558-559].

Б. А.  Калоев донес до нас и другие воспоминания

В. И. Абаева:

«Васо рассказывал, что впервые познакомился с Цоцко Амбаловым в Ленинграде, когда Цоцко приехал туда по деИстория и археология лам издания словаря Вс. Миллера. «А, ты, значит, кобинец?

«Къобы хъалт?» (горделивые кобинцы) – так вас зовут!» – сказал Цоцко».

«Потом почему-то вспомнил о своем друге Цоцко Амбалове, большой портрет которого висел на стене его кабинета. Мне уже было известно, что Ц. Амбалов несколько лет жил в Ленинграде на Васильевском острове, занимаясь академическим изданием Миллеровского словаря. Он привлекал к себе внимание тем, что ходил в черкеске с газырями на груди и кинжалом. Среднего роста, с красивой белой бородой, Цоцко появлялся везде в этом костюме. «Его – говорил Васо, – с восторгом особенно встречала студенческая молодежь Ленинградского университета, на восточном факультете которого он читал курс осетинского языка». По словам Васо, Цоцко обедал только в студенческой столовой. Придя в столовую, Цоцко становился в центре зала и произносил:

«Бог одна, вера один, кушать хотим». Его встречали с восторгом и сажали на почетное место» [25, 111, 141].

Дружба и сотрудничество Ц. Б. Амбалова и В. И. Абаева продолжались многие годы, о чем свидетельствует и часть из их сохранившейся переписки [26].

В 1932 г. Ц. Б. Амбалову была выдана следующая справка:

«29 / III 32 г.

Настоящая справка выдана ассистенту Ленинградского Государственного Историко-Лингвистического Института тов. Амбалову Цоцко в том, что он, действительно, с апреля 1920 и по 1 сентября 1925 г. состоял членом переводческой комиссии при Осетинском Окр. ОНО и научным сотрудником Осетинского Научно-Исследовательского Ин-та; по поручению последнего собирал памятники устного народного творчества в разных местах Осетии; с 1 сентября 1925 г. т.

Амбалов Осетинским  Н.  Иссл. Ин-том откомандирован в Союзную Академию Наук для участия в «Осетинско-руссконемецком словаре» Миллера Фреймана, что и удостоверяется» [27, 31].

История и археология Во время своей работы в Ленинграде Цоцко состоял в активной переписке с Гаппо Баевым, эмигрировавшим в Германию и работавшим в Берлинском университете. По его просьбам он, в первую очередь, старался достать литературу, касающуюся проблем осетинского языка, культуры, истории и т. д. Об этой деятельность Цоцко, например, свидетельствует письмо А.

А. Фреймана от 16 января 1928 г.:

«Глубокоуважаемый Г. В. Баев.

Цоцко передал мне вчера Вашу просьбу о высылке Вам еще одного экземпляра осетинского словаря. Вашу просьбу передали в Академию, и, если она будет удовлетворена, книгу Вам вышлют. Относительно книг, о которых Вы просили в Вашем письме от 27 / VIII, ничего, к сожалению, утешительного не могу сообщить.

Шифнер остался в Академии в таком незначительном количестве, что его уже никому не выдают.

«Осетинские этюды» Миллера и словарь еп. Иосифа, как Вам известно, Академией не издавались, и достать их вообще невозможно, разве что случайно могут попасться у букинистов.

Преданный Вам А. Фрейман».

До нас дошли и некоторые «отрывки» из писем Г. В. Баева к Ц. Б. Амбалову, касающиеся вопросов работы над словарем:

«Русско-осетинский словарь», который хотят выпустить при помощи академии, этим сообщением ты меня здорово обрадовал. Пожалуйста, дашь мне возможность видеть этот словарь. Без этого мне очень трудно будет переводить родную литературу».

А потом Гаппо просит Цоцко иметь в виду при составлении русско-осетинского словаря, ввести слова, которые когда-то его дядя Заурбек Баев, будучи старшиной в с. Христиановском, держал речь перед народом (буквально следующее): «О, хороший народ! Наши торговцы, наши лавочники, наши пахари и наши пастухи!» (Гаппо просит, чтобы при История и археология составлении словаря поместить эту фразу куда-нибудь и в конце предложения ставит многоточия)».

Т. М. Басиев в своих воспоминаниях от 1 августа 1976 г.

отмечал:

«Еще с раннего детства я слышал от отца, а когда стал учиться и повзрослее, то узнал о близости Цоцко Амбалова к нашей семье, его дружбе с отцом моим Басиевым Миха (Михаилом) … Когда-то в 20-х годах, будучи в ауле Цей, Цоцко остановился у нас, в доме приятеля Миха… Присутствуя на беседе за обедом, я понял, что Цоцко в Цее работает над переводами и над «Осетинско-русско-немецким словарем»

и успел привлечь к этой работе многих местных грамотных и почитаемых людей, в том числе и Миха Басиева, Бабу Зангиева, своего давнишнего приятеля, и Будзи Аладжикова…» [28].

Как явствует из писем, посильную помощь в работе над словарем Ц. Б.  Амбалову оказывал и его старинный друг, врач Агубе (Александр) Гаврилович Тлатов.

Из письма Г. М. Цаголова от 23 августа 1930 г. к Ц. Б. Амбалову мы узнаем, что выход в свет словаря был заинтересованно встречен представителями осетинской интеллигенции:

«Дорогой Цоцко!

…В предисловии к 1-му тому осетинского словаря я прочитал, между прочим, что проф. Фрейман отрицает наличие в осетинском языке количественной разницы между гласными звуками (т. е. признает, что по своей длительности гласные звуки осетинского языка одинаковы). Интересуясь этим вопросом, я очень прошу тебя прислать мне статью (или работу), где проф. Фрейман обосновывает этот свой взгляд. А если имеются статьи других авторов, то и их пришли. Лично я нахожу, что такой взгляд ни в какой степени не соответствует реальности…» [29].

В целом, выход в свет словаря В. Ф. Миллера был высоко оценен представителями осетинской интеллигенции не История и археология только с точки зрения его вклада в осетиноведение, но и в иранистику в целом [30]. Вместе с тем, прозвучала и достаточно резкая критика со стороны В. И. Абаева, напоминающая нам о письме 1895 г. В. Ф. Миллера к Г. В. Баеву, в котором он указывал, что не решается приступить к изданию, т.

к. чувствует необходимость помощи осетин для накопления словаря и «решения разных недоумений»:

«…За редактирование словаря взялся проф. Фрейман.

Пишущий эти строки вместе с некоторыми студентами-осетинами был также привлечен к работе. На первых же занятиях с Фрейманом мы с удивлением и тревогой заметили, что редактор совершенно не знает языка… что касается самого Фреймана, то он… взялся за дело с откровенным расчетом на то, что «живые носители языка» будут ему давать «сырье», а он, Фрейман, будет это «сырье» обрабатывать… «Живые носители» действительно горячо откликнулись на призыв. Северо-Осетинский и Юго-Осетинский институты краеведения, справедливо считая издание словаря большим культурным делом для всей Осетии, мобилизовали свои силы на помощь Фрейману. Лучшие знатоки языка впряглись в работу. Материал рос не по дням, а по часам. Объем словаря удвоился и утроился по сравнению с тем, что оставил Всев. Миллер. Богатая фразеология оживила сухость лексического материала. Так обстояло дело с сырьем.

С «обработкой» было хуже. Медленность печатания превзошла самые мрачные ожидания. Юбилейные торжества 200-летия давно отзвучали, а типография едва выпустила первый том (из трех). Словарь не закончен и по сей день.

Пессимисты говорят, что третий том поспеет как раз к следующему, 300-летнему юбилею Академии… В первые годы вина крылась главным образом в своеобразном положении, в каком оказался редактор. «Своеобразие» это заключалось в том, что эти годы стали для Фреймана годами учебы, когда он на самом словаре впервые усваивал элементы осетинского языка… Не могла она обеспечить и безупречного качестИстория и археология ва. Там, где Фрейман отрывается от Всев. Миллера и от осведомителей и предоставлен самому себе, сразу начинаются недоразумения… 1. Словам даны неверные значения или действительные значения перемешаны с вымышленными… 2. Даны несуществующие формы… 3. Словарь изобилует тем, что можно назвать мусором.

Произошло ли это в погоне за звездочками, или потому, что редактор, не зная языка, не мог естественно отделить пшеницу от плевел… словарь засорен множеством лишенных какой-либо лексикологической ценности раритетных и искусственных образований, не имеющих ни прошлого, ни будущего… Много лишнего также во фразеологии… 4.  Сделавшись жертвой странной иллюзии, что можно быть редактором словаря, не имея представления о языке, Фрейман не ограничивается ролью пассивного регистратора фактов, доставляемых «живыми носителями языка», и предпринимает время от времени самостоятельные этимологические изыскания и экскурсы. После сказанного нетрудно догадаться, что из этого получается… Эпопея издания словаря еще не закончилась. Но осетинская общественность, с таким энтузиазмом встретившая данное начинание, уже чувствует себя разочарованной. Она разочарована убийственными темпами издания словаря.

Она разочарована упорно проводимой старой графикой, которое новое поколение уже не понимает. Она разочарована обилием ошибок и дефектов, которых никто не ожидал от издания, выходящего под маркой Академии и с именем Всев. Миллера на заглавном листе. И, тем не менее, она с нетерпением ждет выхода третьего тома. Какой он ни есть, словарь должен заключать все буквы алфавита. Иначе его ценность сходит на нет. Фрейману должна быть обеспечена возможность закончить работу, к которой он теперь, надо думать, подготовлен лучше, чем десять лет назад. В интересах и самой Академии Наук, и культурного строительства История и археология Осетии, и всей иранистической и вообще лингвистической науки – довести до конца это чересчур затянувшееся предприятие» [31, 169-173].

В 1927, 1929, 1931 гг. вышли три тома словаря, но последний, четвертый том так и не был опубликован. Как отмечают современные исследователи, «в процессе его опубликования серьезные коррективы внесла жесткая цензурная регламентация 20-30-х годов в лице Главного управления по делам литературы и издательств, которое требовало единомыслия в содержании материалов. В ущерб научному содержанию утверждался идеологический контроль партии. Тем не менее, это издание послужило мощным толчком для развития научного осетинского языкознания» [32, 330-336].

Издание же четвертого тома словаря было вообще отменено, т. к. решением Президиума Академии Наук СССР от 27 мая 1936 г. трехтомное издание без всякой аргументации было объявлено «недоброкачественным с рядом политических ошибок».

Переиздание словаря в исправленном виде поручалось Институту языка и мышления, который только после вторичного обращения к нему дирекции Северо-Осетинского научно-исследовательского института включил вопрос о переиздании в план 1937  г. С соответствующими документами Академию Наук СССР должен был посетить председатель Совнаркома СО АССР Д. Н. Тогоев. Как справедливо отмечает Ф. В.  Тотоев, парадоксальным является тот факт, что за все прошедшие десятилетия никто, никогда и нигде не ставил вопроса о переиздании словаря В. Ф. Миллера [33, 16-17].

В связи с сохраняющимся до сих пор таким положением, вспоминаются слова Гаппо Баева о том, что издание словаря В. Ф. Миллера было бы лучшим памятником исследователю от осетин [13]. М. А.  Гусалти отмечает, что «ученые, занимающиеся исследованием осетинского языка (если они не владеют русским) вынуждены пользоваться только словарем Миллера / Фреймана в качестве источника, что не История и археология дает им возможности проводить полноценные исследования состояния современного осетинского языка». Отмечая произошедшие за последнее столетие изменения в осетинском языке, М. А. Гусалти полагает, что стоит острая необходимость «составления нового универсального осетинсконемецкого словаря, который необходим для выполнения исследовательских работ на высоком научном уровне» [34, 19]. Представляется, что прежде чем приступить к составлению нового словаря, необходимо осуществить переиздание самого словаря В. Ф. Миллера, с обязательным включением четвертого тома словаря и необходимой корректурой со стороны современных специалистов. Такое переиздание стало бы исполнением не только нашего профессионального долга, но и данью памяти, как великому осетиноведу В. Ф.  Миллеру, так и той осетинской интеллигенции, которая положила огромные труды и саму жизнь на благо культурного развития своего народа. Многие из тех, кто внес свою лепту в создание словаря В. Ф. Миллера, стали безвинными жертвами политических репрессий, развернувшихся в нашей стране в 1930-е гг. Среди них были Ц. Б. Амбалов, А. З.  Кубалов, Б. К.  Зангиев, А. Г.  Тлатов, Б. Н.  Аладжиков… Все они впоследствии были реабилитированы. Развивая высказанное Ф. В. Тотоевым наблюдение, следует отметить, что как ни парадоксально это может прозвучать, но до сих пор фактически остается не реабилитированным сам «Осетинско-русско-немецкий словарь» В. Ф. Миллера… Примечания 1.  Алборов  Б. А.  Всеволод Федорович Миллер как лингвист-осетиновед (Род. 7-IV 1848 г., скончался 5-XI 1913) // ИОНИИК. Владикавказ, 1925. Вып. I.

2. Сообщение о поездке в Горские общества Кабарды и в Осетию летом 1883 года // Фольклор народов Северного Кавказа: тексты; исследования / В. Ф. Миллер. М., 2008.

3. Миллер В. Ф. В горах Осетии. Владикавказ, 2007.

История и археология 4. Гагкаев К. Е. В. Ф. Миллер (био-биографическая справка) // ИСОНИИ. Орджоникидзе, 1964. Т. XXIV. Вып. 1. Языкознание.

5. Калоев Б. А. В. Ф. Миллер – кавказовед (Исследования и материалы). Орджоникидзе, 1963.

6. НА СОИГСИ. Ф. Лингвистика. Оп. I. Д. 110. Л. 2.

7.  Миллер  В. Ф.  Копии писем из личного архива // НА СОИГСИ. Ф. Лингвистика. Оп. I. Д. 64. П. 30. Л. 19, 26.

8. Цаллагова З. Б. В. Ф. Миллер – кавказовед // Вестник СОИГСИ. Владикавказ, 2009. Вып. 2 (41).

9. Курдалгон. мбалтv Цоцко // Ног Цард. 3 окт. 1920 аз. № 13.

10. Дигорские сказания по записям дигорцев И. Т. Собиева, К. С. Гарданова и С. А. Туккаева, с переводом и примечаниями Всев. Миллера // Труды по востоковедению, издаваемые Лазаревским Институтом Восточных Языков. М., 1902.

Вы. XI.

11. ЦГА РСО-А. Ф. 224. Оп. 1. Д. 261. Л. 53-54.

12. Гаппо. Iрон библiографiа // Ног Цард. 26 сен. 1920 аз.

№ 12.

13. НА СОИГСИ. Ф. Лингвистика. Оп. I. Д. 211.

14. Попов И. Преосвященный Иосиф, епископ Владикавказский // Труды Киевской духовной академии. Киев, 1902.

Т. I.

15. НА СОИГСИ. Ф. Хетагурова К. Л. П. 65. Д. 268.

16. Козырева Т. З. Из истории осетинской лексикографии // ИСОНИИ. Орджоникидзе, 1964. Т. XXIV. Вып. 1. Языкознание.

17. НА СОИГСИ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 4.

18. НА СОИГСИ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 10. 20.

19. НА СОИГСИ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 35. Л. 64, 65, 92.

20. НА СОИГСИ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 33.

21. НА СОИГСИ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 12.

22. НА СОИГСИ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 16.

23. НА СОИГСИ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 43.

История и археология

24. Абаев  В. И.  Светоч народа // Абаев  В. И.  Избранные труды: Религия, фольклор, литература. Владикавказ, 1990.

25. Калоев Б. А. Василий Иванович Абаев и вопросы этнографии в его трудах. М., 2001.

26. НА СОИГСИ. Ф. Абаева В. И. Оп. 1. Д. 50.

27. НА СОИГСИ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 46.

28. Домашний архив А. Д. Туаллагова.

29. НА СОИГСИ. Ф. 11. Оп. 1. Д. 35.

30. НА СОИГСИ. П. 142. Д. 48.

31. Абаев  В. И.  Всеволод  Ф.  Миллер. Осетинско-русско-немецкий словарь. Под редакцией и с дополнениями А. А.  Фреймана. Т.  I-II. Л.: Издательство Академии Наук, 1927-1929 // Язык и мышление. Л., 1934. Т. II.

32. Калинченко С. Б. Формирование и развитие научного пространства в республиках Северного Кавказа и Ставрополья: Автореф. дисс. … докт. ист. наук. Ставрополь, 2006.

33. Тотоев Ф. В. Историческое осетиноведение и СОИГСИ // 80 лет служения отечественной науке. Владикавказ, 2005.

34. Гусалти  М. А.  Осетино-немецкая лексикография.

Концепция универсального двуязычного осетинско-немецкого словаря. Владикавказ, 2012.

История и археология

–  –  –

Изучение археологических памятников Кавказа являлось одним из основных направлений деятельности Императорского Московского Археологического Общества (ИМАО), чаще именуемого в литературе Московским Археологическим Обществом (МАО). Его действительные члены и члены-корреспонденты принимали непосредственное и активное участие в исследовании древностей Чечни, начиная с конца 70-х гг. XIX в., когда стабилизация обстановки на Северо-Восточном Кавказе создала условия для проведения здесь научных изысканий [1, 142-143].

Важную роль в этом процессе, как известно, сыграли подготовка и проведение в 1881 г. V Археологического съезда в Тифлисе, организатором которого, как и всех предыдущих и последующих форумов археологов дореволюционной России (при активном участии государственных структур Российской империи), выступало МАО [2; 3, 107-199].

Но еще в начале указанного десятилетия известный кавказовед, историк А. П. Берже, ставший действительным членом МАО в 1879 г. [4, 30], в «Записке об археологии Кавказа», представленной II Археологическому съезду (1871 г.), упомянул и памятники Чечни, заключив, правда, при этом, что «…Чечня представляет мало археологического интереса…» [5, 8].

Однако эта оценка изменилась достаточно быстро – уже на открытии «Общества любителей кавказской археологии» 9 декабря 1873 г. в докладе того же А. П. Берже появились курганы равнинной Чечни, башни – жилые и боевые – Аргунского округа и публикации Н. В. Ханыкова и П. С. Савельева о воздвиженских находках [1, 143]. При этом История и археология важно отметить, что тогда же был поставлен вопрос о необходимости составления карты археологических памятников Кавказа и охране этих древностей [6, 84, 89].

Одним из первых исследователей древностей Кавказа в это же время (позднее ставшим членом-корреспондентом МАО [4, 165]), проявившим интерес к находкам из Чечни, был известный собиратель и коллекционер А. В. Комаров.

Занимая заметные посты в кавказской администрации, он с успехом использовал предоставляемые этим положением возможности для сбора археологических находок, инициируя для этого даже раскопки памятников [7, 77]. Результаты его деятельности применительно к территории Чечни специально не исследовались, если не считать публикации ряда раннесредневековых предметов «из Аргунского ущелья» без указания источника их происхождения [8]. Однако, в целом, в фондах археологического отдела ГИМа находок из сборов А. В.  Комарова значительно больше (планшеты 3-45а, 12-13б, 14-26а и др.). Кроме того, с последним связывают едва ли не первую (попавшую в Кавказский музей в Тифлисе к 1870 г. в качестве дара наместника великого князя Михаила Николаевича) коллекцию бронзовых фигурок из Аргунского ущелья [9, 23], несколько позднее опубликованную известным российским исследователем Н. П.  Кондаковым [10, 142-143]. Точнее, речь идет о т.н. «стрелке из лука» – маркирующей находке из последней, которая и была отнесена к сборам А. В.  Комарова [11, 69]. Однако известно, что в первичной информации о коллекции наместника сведений о связи этого набора с деятельностью последнего нет. Очевидно, в рассматриваемом случае В. И.  Козенкова имела ввиду статуэтку «стрелка» из ГИМовской коллекции, попавшую туда из собрания П. Н.  Щукина и обозначенную в описи 1927 г. как «Копия с ориг. хранящ. в Музее Грузии в Тифлисе (подч.авт)» из собрания А. В. Комарова [12]. Что означает в этой ситуации «копия», не совсем понятно, поскольку А. А. Захаров включил этот предмет в серию древИстория и археология них (т.е. подлинных?) артефактов [13, 104-105], что и привело к появлению версии о нескольких экземплярах «стрелка». Но, в любом случае это не дает прямых оснований относить его оригинал (и саму коллекцию из Тифлисского музея) к А. В. Комарову.

В 1877  г. известный русский исследователь Г. Д.  Филимонов, являвшийся одним из членов-основателей МАО [4, 381-382], после раскопок на Центральном Кавказе привез в Румянцевский музей небольшую коллекцию из десяти разновременных предметов, найденных «при ауле Химой» на р. Шаро-Аргун во время полевых работ. Металл одной из находок – подвески в виде фигурки животного на цепочке – был подвергнут химическому анализу, результаты которого были доложены на двадцать восьмом заседании Комитета по устройству московской Антропологической выставки 4 декабря 1878 г. [1, 143].

Позднее, в 1880 г. в ходе непосредственной подготовки упомянутого Тифлисского съезда один из активных участников работы его Кавказского Предварительного Комитета, известный к этому времени исследователь закавказских древностей, член-корреспондент МАО Ф. С. Байерн [4, 25], провел и первые научные археологические раскопки памятника на территории Чечни – могильника в местечке Датых на р. Фортанге [1, 144]. К сожалению, выявить материалы этих исследований пока не удалось.

Через год после V Археологического съезда в Дагестан через Грозный отправился действительный член МАО с 1875 г., крупный российский антрополог и знаток «доисторической археологии» Д. Н. Анучин [4, 10-12]. Во время поездки он при участии тогда еще малоизвестного владикавказского исследователя В.И. Долбежева произвел раскопки двух курганов на левом берегу р. Аргун в 5-6 верстах севернее Воздвиженской, отметил древнее укрепление у селения Дуба- Юрт на правом берегу р. Аргун, осмотрел у сел. Шатой известные боевые башни и попытался здесь собрать (но без История и археология особого успеха) сведения об археологических памятниках Аргунского округа [14, 376-381]. В литературе встречается указание на обнаружение Д. Н. Анучиным в том году металлических статуэток в «местечке Шарый» [15, 69], но это, похоже, ошибка. Под этим названием, очевидно, имелся в виду известный Шароевский могильник, однако Д. Н.  Анучин далее окрестностей Шатоя в горы не выезжал, а бронзовый наконечник копья из Шароя приобрел у начальника Аргунского округа [14, 381].

В эти же годы интерес к находкам из памятников археологии Чечни проявил известный любитель древностей и коллекционер со статусом члена-корреспондента МАО с 1880 г. К. И. Ольшевский [4, 255-256].

Из его обширной коллекции, собранной едва ли не со всего Северного Кавказа, с Чечней до последнего времени связывали лишь находки из Химоя, отнесенные к 1887 г. [7, 77]. Однако, как выяснилось, опись предметов из части собрания последнего, переданного в ГИМ из ИАК в 1890  г., содержит также перечень ранее не упоминавшихся в литературе предметов, обнаруженных при сооружении дороги около сел. Харачой [16]. Скорее всего, эти находки относятся к 1871 г., когда в связи с прибытием на Северо-Восточный Кавказ императора Александра II была проложена дорога от Ведено до озера Кезеной-Ам. Не исключено, что этими материалами сборы К. И. Ольшевского из археологических памятников Чечни не исчерпываются.

В 1886 году в ходе известной экспедиции МАО на Северный Кавказ горную Чечню обследовал известный кавказовед, руководитель Восточной Комиссии Общества В. Ф. Миллер.

Он осмотрел и описал целый ряд средневековых архитектурных и погребальных памятников. В том же году основные итоги «чеченской» части экспедиции были изложены в докладе на заседании МАО. Они получили высокую оценку, а позднее были опубликованы в I томе «Материалов по археологии Кавказа»[17, 53-54; 18].

История и археология В 1888 г. в Чечню прибыли сразу два представителя Московского Археологического общества – его глава П. С. Уварова и действительный член Общества и одновременно Председатель Императорской Археологической Комиссии (ИАК) А. А. Бобринский. Этот приезд в Грозный двух наиболее заметных администраторов в российской археологии последней четверти XIX в. имел свою интригу.

Для  А. А.  Бобринского посещение Чечни было частью северокавказского вояжа, вызванного как сообщениями об эпидемии кладоискательства, захлестнувшей регион, так и желанием представить археологическую панораму края в преддверии начавшихся перемен в организации археологического дела в России [19, 714].

Целью поездки П. С.  Уваровой также были не только раскопки археологических памятников Чечни, с древностями которой она впервые познакомилась в 1887 г., когда в Общество поступили предметы из грабительских раскопок в окрестностях г. Грозного (поэтому отнесение ее исследований здесь к 1882 г. [15, 9] следует признать необоснованным).

Не менее важным мотивом для П. У.  Уваровой было стремление закрепить за МАО приоритет в изучении кавказских памятников в условиях давних напряженных взаимоотношений, существовавших между Обществом и ИАК [20, 358-371] и отчетливо проявившихся и в данном случае [31, 237].

Поскольку этот эпизод ее деятельности уже рассматривался нами [22, 635-638], а материалы раскопок А. А.  Бобринского давно вошли в археологическую литературу [23, 53-59], отметим лишь, что здесь председатель МАО шла, что называется, «по пятам» А. А.  Бобринского (начиная с раскопок на землях Белика), сославшись, в частности, на то, что обратиться к курганам левобережья р. Сунжи ее «заставила» неудача некоего «сотоварища» – члена того же Московского Общества, который ничего не нашел там при История и археология раскопках большого кургана. Намек был более чем прозрачен, поскольку иных членов МАО, кроме П. С.  Уваровой и А. А.  Бобринского здесь в это время просто не было, причем, последний в отчете указал, что работа была остановлена им ввиду нехватки времени [21, 237; 22, 637].

Результаты собственных раскопок в Чечне П. С. Уварова воспринимала, как значимые, указав, что в 1888  г. основные исследования Общества на Северном Кавказе «… были произведены около Грозного, в долине р. Сунджи… где разнообразие и разнохарактерность насыпанных курганов, их громадные размеры… овладели нашим временем и отвлекли внимание от остальных местностей (Северного Кавказа

– Авт.)» [24, 81].

Правда, эти итоги не получили обстоятельного отражения в изданиях МАО, поскольку П. С. Уварова ограничилась относительно кратким перечнем их в одной статье и в дальнейшем не включила сведения о курганах в свою известную фундаментальную монографию о могильниках Северного Кавказа.

Еще одним следствием пребывания П. С.  Уваровой в Грозном (помимо избрания членом-корреспондентом Общества Ю. К. Чураковского – помощника начальника Грозненского округа, активно помогавшего главе МАО [4, 400]), стало так же участие единственного тогда местного археолога, проводившего в эти годы активные исследования в Юго-Восточной Чечне, Н. С. Семенова в выставке к VIII Археологическому съезду 1890 г. в Москве [25, 147].

Кстати, в 1889 г. МАО опубликовало специально разработанную «Программу для исследования древностей Кавказа», но она в основном предназначалась для желающих «заняться описанием древностей Кавказа и тем помочь … Обществу, приступившему к их изучению». Правда, это не касалось раскопок погребальных памятников, поскольку было очевидно, что «…расследование их людьми не подготовленными равнялось бы их конечному уничтожению…» [26, 3]. Здесь такИстория и археология же надо иметь ввиду, что членами Общества, как правило (прежде всего, среди кавказских археологов), становились те, кто заявлял о себе в местной археологии значительно раньше привлечения в ряды последнего.

Так, например, в 1890 г. членом МАО был избран Ф. Хегер, крупный австрийский специалист, который еще в 80-х гг. XIX в. приложил много усилий для пополнения кавказскими древностями фондов Императорского Естественно-Исторического музея в Вене [4, 391-392; 27, 184-185; 28, 175-180]. Наиболее заметную часть археологических материалов относящихся к Чечне, составляют предметы из раннесредневекового Чинухойского могильника, часть которых была опубликована еще в 30-х гг. прошлого столетия [29, 232-241].

Похоже, что последним представителем МАО – исследователем Чечни оказался А. М. Завадский, который в 1903 г.

обследовал археологические памятники в ущельях р.р. Чанты-Аргуна, Шаро-Аргуна и Аксай. Часть собранных им материалов, касающихся раннего средневековья, была рассмотрена недавно [30, 354-355; 31, 66-70]. Сейчас эту небольшую сводку можно пополнить, поскольку, судя по резюме отчета А. М.  Завадского [32, 16-17], исследования охватили более значительную территорию, нежели это представлялось ранее.

Сказанное, прежде всего, относиться к могильнику у аула Памятой (окрестности сел. Шатой), откуда к А. М. Завадскому попали глиняные сосуды, найденные местными жителями в одной из нескольких десятков «пещер» вместе с останками погребенного. Очевидно, речь в данном случае идет о могильнике Кешни-ын, который в 20-30-х гг. XX вв.

осматривался А. Ю. Бальшиным и А. П. Кругловым, а позднее исследовался В. И. Марковиным [33, 181-182; 34, 26; 35, 101-1071].

Еще один могильник был обнаружен А. М. Завадским у сел. Хуландой (на одноименном притоке р. Шаро-Аргун), где История и археология были раскопаны 4 погребения с горизонтально лежащими плитами, на которых покоились «кости с большими кусками кожаной обуви, имевшей шов на подошве, черепа, куски грубой ткани».

На третьем могильнике, в самых верховьях Шаро-Аргуна (предположительно, это Сандагой,), были выявлены погребения 2 типов и, как указано в той же информации, переходные между ними формы. Первый тип – это двухярусная могила, перекрытая большими каменными плитами; второй тип – каменный ящик с дном (?) из каменных плит. Судя по ссылке на этнографические аналоги найденным украшениям и кувшинам с черной росписью, все эти памятники относятся к позднему средневековью.

Исследования А. М. Завадского охватили также и предгорные районы Юго-Восточной Чечни, в частности, долину р. Аксай. Во всяком случае, с здешними памятниками связаны приобретенные последним и также хранящиеся в ГИМе глиняные сосуды (кружка, миска и кувшин), найденные в окрестностях селения «Москеты» (Мескеты Ножай-Юртовского района ЧР). Кроме того, по сведениям А. В. Кадиевой (которой авторы выражают свою признательность за содействие), в эту часть коллекции А. М. Завадского входят бусы, бляха, фрагмент кинжала, монета и другие предметы, отнесенные к средневековью.

В материалах А. М. Завадского присутствовали и указания на находки бронзовых топоров, нагрудных привесок (в том числе крестовидных), браслетов в других местах – «неопределенных, без ясных следов, могилах (грунтовых –? авт.), попадавшихся на всем пути», а также упоминались курганы.

Очевидно, ученый раскапывал и последние, но где и какие

– неясно. При этом последние были сочтены ограбленными, поскольку в них оказались «…только скелеты, железные ножи, частью истлевшие, и стрелы» [30].

Подводя итоги краткого обзора (он не исчерпывающ) исследований Московского Археологического Общества История и археология в Чечне, отметим большой и очевидный вклад, который был внесен его действительными членами и членами-корреспондентами в изучение археологических памятников края в последней четверти XIX – начале XX века. Эти работы, охватившие основную часть территории Чечни и самые разные категории объектов, при всем их методическом и научном несовершенстве, вызывавшем иногда негативные суждения в советской историографии, во многом оказались тем фундаментом, на котором отечественная археологическая наука продолжила успешное развитие в регионе уже в XXI веке.

<

Примечания

1. Мамаев Х. М., Даутова Р. А., Мамаев Р. Х. О начальном этапе археологического изучения Чечни // История науки и техники. 2012. №7.

2.  Серых  Д. В.  Всероссийские Археологические съезды как форма организации отечественной археологической науки во второй половине XIX – начале XX вв. Автореф. дисс...

канд.ист.наук. Ижевск, 2006.

3. Смирнов А. С. Власть и организация археологической науки в Российской империи (очерки институциональной истории науки XIX – начала XX века. М., 2011.

4.  Императорское Московское Археологическое Общество в первое пятидесятилетие его существования (1864-1914 гг.). М., 1915. Т. II.

5. Берже А. П. Записка об археологии Кавказа // Труды II АС. Т. I. СПб. С.8 6.  Берже  А. П.  Кавказ в археологическом отношении.

Тифлис. 1874.

7. Марковин В. И. Культовая пластика Кавказа // Новое в археологии Северного Кавказа. М., 1986.

8.  Багаев  М. Х.  Культура горной Чечни и Дагестана в древности и средневековье. VI в. до н.э. – XII в.н.э. М., 2008.

История и археология

Рис. 218 и др.

9. Краткий путеводитель Кавказского музеума. Составитель Г. И. Радде. Тифлис, 1870.

10. Кондаков  Н. П.  Мелкие древности Кубанской и Терской областей // Труды Третьего Археологического съезда в России. Киев, 1878.

11. Козенкова  В. И.  Типология и хронологическая классификация предметов кобанской культуры. Восточный вариант // САИ. М., 1982.

12. Коллекционный список Археологического отдела ГИМ. IX / 409

13. Alexis A. Zakharov. Material for the archaeology of the Caucasus // Swiatowit. T. XV – 1932 / 33. Warszawa. 1933.

14. Анучин  Д. Н.  Отчет о поездке в Дагестан летом 1882 года //Известия Императорского Русского географического общества.. СПб., 1884. Т. XX. Вып. 4.

15. Виноградов В. Б., Марковин В. И. Археологические памятники Чечено-Ингушской АССР (материалы к археологической карте). Грозный, 1966.

16. Опись АК 1709 / XXXI.

17. Туаллагов А. А. Всеволод Федорович Миллер и осетиноведение. Владикавказ. 2010.

18. Миллер  В. Ф.  Терская область. Археологические экскурсии // Материалы по археологии Кавказа. М., 1888 Вып. I.

19. Стеганцева В. Я., Рысин М. Б. Императорская Археологическая Комиссия и исследование памятников Кавказа и Предкавказья // Императорская Археологическая Комиссия (1859-1917). У истоков отечественной археологии и охраны культурного наследия. СПб., 2009.

20. Тихонов И. Л. «Как поссорились Сергей Григорьевич и Алексей Сергеевич…» (к вопросу об истоках конфликта между Археологической Комиссией и московским Археологическим Обществом) // IN SITU к 85-летию профессора А. Д. Столяра. СПб., 2006.

32. Малашев В. Ю., Мамаев Х. М. Алхан-Калинский моИстория и археология гильник (материалы раскопок 1937-1938  гг.) // Вопросы древней и средневековой археологии Кавказа. Грозный-Москва, 2011.

22. Мамаев Х. М., Мамаев Р. Х. П. С.Уварова и археология Чечни // Наука и образование в Чеченской Республике: состояние и перспективы. Материалы всероссийской научнопрактической конференции, посвященной 10-летию со дня основания КНИИ РАН, г. Грозный, 7 апреля 2011 г. Грозный, 2011.

23. Абрамова  М. П.  Курганные могильники Северного Кавказа первых веков нашей эры // Северный Кавказ и мир кочевников в раннем железном веке. М., 2007.

24. Уварова П. С. Могильники и курганы Кавказа // Древности. Труды ИМАО. М., 1894. Т. 15. Вып. I.

25. Мамаев Х. М., Мамаев Р. Х. Н. С. Семенов – первый археолог и краевед Чечни // История науки и техники, 2012.

№7.

26. Программа для исследования древностей Кавказа составленная Императорским Московским Археологическим Обществом М., 1889.

27. Хайнрих  А.  Раннесредневековый катакомбный могильник у селений Чми и Кобан (по материалам Венского Естественно-Исторического музея // Аланы: история и культура. Владикавказ, 1995. Вып. 3.

28. Вольная  Г. Н.  Коллекции находок кобанской культуры в музеях России и Европы // Историко-культурное и природное наследие народов Юга России. Материалы Всероссийской научно-практической конференции г. Грозный, 25-26 июня 2009 г. Грозный, 2009. Т. I.

29. Даутова Р. А., Мамаев Х. М. Средневековые древности Аргунских ущелий (историографические наблюдения) // Историко-культурное и природное наследие народов Юга России: Материалы Всероссийской научно- практической конференции г. Грозный, 25-26 июня 2009 г.. Грозный, 2009.

Т. I.

История и археология

30. Мамаев  Х. М.  Об одном из эпизодов археологического изучения горной Чечни в начале XX  в. (Материалы  А. М.  Завадского) // Новейшие открытия в археологии Северного Кавказа: исследования и интерпретации. XXVII Крупновские чтения: Махачкала, 23-28 апреля 2012  г. Махачкала, 2012.

31. Мамаев  Х. М., Мамаев  Р. Х.  К истории археологического изучения Чечни в начале XX века // Вестник СевероОсетинского государственного университета им. К. Л. Хетагурова. Общественные науки. 2012. № 1.

32. Императорской Археологической Комиссии. Прибавление к выпуску 10-му (хроника и библиография. СПб.,

1904. Вып.6.

33. Месхидзе  Дж. Малоизвестные страницы ДагестаноЧеченской экспедиции 1923  г. (материалы А. Ю.  Бальшина) // Кунсткамера. Этнографические тетради. СПб., 1998.

Вып.12.

34. Круглов  А. П.  Археологические раскопки в ЧеченоИнгушетии летом 1936 г.// Записки Чечено-Ингушского научно-исследовательского института языка и истории. Грозный. Т. I.

35. Марковин  В. И.  Пещеры – родовые усыпальницы в Шатоевской котловине (Чечня) // Краткие сообщения Института археологии. Вып. 86. М., 1961.

История и археология

–  –  –

Экономика Кавказа, впрочем, как и любого другого региона, страдала от природных катаклизмов и различных эпидемий. Устная традиция народов региона до наших дней донесла примеры на эту тему. Тем не менее, историки долго игнорировали такого рода памятники прошлого. Едва ли не единственной публикацией остается небольшая подборка Л. И. Лаврова 1984 г. [1, 65-71]. Учитывая скудность средневековых источников, это вряд ли оправданно. Стихийные бедствия, эпидемии различных болезней «оказали огромное влияние на экономическую, демографическую и политическую ситуацию в крае» [1, 65].

Ниже мы приведем сводку природных аномалий и моровых болезней, зафиксированных, главным образом, на средневековом Северном Кавказе. Сразу же признаемся: таких источников мало; поэтому иногда мы воспользуемся данными сопредельных стран и народов.

Природные катаклизмы. Одно из самых ранних сообщений о землетрясениях в регионе в средневековый период принадлежит Феофану. Согласно его свидетельству, в 743 или 745 г. сильное землетрясение произошло у Каспийских ворот [1, 66]. Под ними в раннем средневековье понимались либо Дарьяльское ущелье, либо Дербент.

Изучение городища Лыгыт в Чегемском ущелье Балкарии показало, что начиная с рубежа I-II-го тысячелетий оно практически постоянно подвергалось ударам стихии. Первое из известных разрушений произошло в X в. «в результате землетрясений, горных обвалов и сильных селей… Завершение селевого напластования относится к XII в…. По всем данным, селевые напластования происходили одновременно с землетрясениями и обвалами, которые… повторялись История и археология периодически (курсив мой – Ф. Г.)». В арабской надписи на камне в сел. Ихрек (Рутул) говорится, что в 1240 г. был восстановлен минарет, «ранее разрушенный землетрясением».

Надпись на персидском языке на соборной мечети Дербента сообщает о ее восстановлении в 1368 / 9 г. после «падения», возможно от землетрясения [1, 66].

В письме начала XIII в. французского крестоносца Г. де Буа архиепископу Безансона Амедею де Тремеле упоминается «землетрясение силы никогда еще не слыханной [курсив мой – Ф. Г.]». По косвенным данным, это событие произошло в одном из районов современной Турции незадолго до «вигилия» (22 июня) святого Иоанна Крестителя (праздник в его честь отмечается 24 июня). «Бедствие было столь сильным, что многие города и крепости обрушились, а два города и аббатство близ города по имени Финедельфа погибли со своими обитателями, поглощенные пропастью, да так, что от них одно ровное место осталось» [2, 137].

В 1590  г. кабардинские князья «доносили о суровой зиме» [1, 67]. Обширное по площади «очень разрушительное землетрясение» отмечено 13 января 1668  г. в Дагестане и Северном Азербайджане. Сильно пострадали город Шемаха и селение Цахур. Разрушения, сопровождавшиеся большими человеческими жертвами, наблюдались в агульских населенных пунктах Рича и Далдуг, а также в Аварии. В цахурских аулах Мишлеш и Гельмец погибло: в первом – 110 человек, а во втором – 190. Подземные толчки в названном районе продолжались до марта [1, 67].

По сообщению Вахушти Багратиони, в 1742  г. «было землетрясение великое, разрушились (в Грузии. – Ф. Г.) Алавердская церковь и замок Ходашени. Грузинская летопись уточнила: это случилось 5 августа, когда «в продолжение дня сотрясалась земля семь раз и в Кахетии от страшных толчков разрушился Алавердский архиерейский храм и погибло (в Дагестане – Ф. Г.) селение Дидо». Это же событие описал П. Орбелиани: «В 1742-м в августе месяце было История и археология сильное землетрясение; земля тряслась 40 дней и ночей. В Кахетии разрушены были Алаверди, крепость в Лалискуре и Ахметы; горные вершины Кавказа во многих местах опрокинулись и похоронили под собой множество горцев. Много построек развалилось и в Карталинии» [1, 68].

Утром 9 либо 10 марта на северо-западе «Таманского полуострова произошло извержение грязевой сопки Куку-оба с небольшим землетрясением».

Памятные записи на арабском языке зафиксировали в Дагестане природные явления, будто бы предсказывавшие несчастье. Так, в одной из записей говорится, что 1760 / 61 г.

– «это дата затмения солнца и появления темноты на нем».

Чуме 1770-71 г. в Гидатле предшествовало покраснение края неба, а «перед началом чумы появилась звезда с хвостом»

[1, 69].

В 19 часов 16 сентября 1799  г. «два толчка довольно сильных» отмечены в г. Екатеринодаре и в целом по всему Прикубанью. На одном из эпиграфических памятников аула Рутул сохранилась, правда плохо, такая запись: некто «построил это… после землетрясения (оно оставалось) обезображенным десять лет» [1, 69].

Страшная засуха 1755 г. отмечена в Осетии. Иеромонах Осетинской духовной комиссии Григорий в донесении от 31 июля 1755  г. коменданту Кизляра генерал-майору Фрауендорфу писал: «сего июля 20 числа получил я из Осетии от архимандрита Пахомия» известие о том, что «ныне тамошней стороне хлеба и протчего ничего не родилось… никакого запасу тамо достать ниоткуда не могли и претерпевают в том несносную нужду» [3, 83].

Фольклорное отражение природных аномалий находим в нартовском эпосе. «Однажды в Нарте наступила суровая зима». А летом «бог наслал жаркие дни и все выгорело: из земли не поднялось больше ни травинки! Наступила осень.

Нарты съели свои запасы, а нового хлеба не собрали и стали гибнуть… Никто не в состоянии был больше встать, до того История и археология дошли нарты» [4, 46]. В другом месте отмечено: «Лютым выдался год для нартов» [4, 47].

Эпидемии. Страшная болезнь, названная «Черной смертью», неоднократно отмечена в письменных источниках и фольклоре. Например, в исторических преданиях жителей Чегемского ущелья говорится, что его население, «жившее здесь до прихода балкарцев, поголовно вымерло от моровой болезни» [5, 41]. С 1290 г. и на протяжении всего XIV в. на Западе поддерживалась потребность в рабочей силе, вызванная эпидемией «Черной смерти» [6, 227]. Последствия эпидемии 1348 г. сказывались и спустя несколько лет. После возвращения в 1353 г. брата Иоанна из Мариньоли в Авиньон, орден не смог удовлетворить просьбу папы Иннокентия VI об организации новой экспедиции в Ханбалык. Дело в том, что «Черная смерть» 1348  г. произвела в Ордене такое опустошение, что было невозможно послать новую экспедицию до окончания 1369 г. [6, 229].

Аналогичная эпидемия отмечена в 1353 г. на Руси. Двое из трех сыновей Калиты, великие князья Семен и Андрей, «умерли от мора» [7, 27].

В конце XIV в. чума поразила Азию и Европу, в том числе Кавказ. Русская летопись под 1346 г. писала: «бысть мор на бесермены, и на татары, и на ормены, и на обезы, и на жиды, и на фрязы, и на черкасы, и на всех тамо живущих, яко не бе кому их погребати». Очевидно, к Северному Кавказу имеет отношение еще один летописный сюжет, датированный 1364 г. «Бысть на люди мор велик… Приде же сиа казнь (курсив мой. – Ф. Г.) … снизу… к Новугороду к Нижнему» [1, 66].

Старинная арабская запись, найденная в Дагестане, сообщает о том, что в 1378 / 79 г. здесь свирепствовала «большая чума». В сел. Кубачи сохранилась надпись 1404 / 05 г. о сооружении там медресе «в дни поражения этой страны чумой». Согласно арабскому автору ал-Макризи, моровая язва распространилась «в землях Сарайских и Дештских», т.е. в Золотой Орде. Интересны показания русского путешеИстория и археология ственника (1436-1447 гг.) о Дербенте: «в первобытные лета бывал город и измер в моровое поветрие и запустел». Надписи на могильных камнях в Кумухе (1450 г.) и Табасаране (1471 / 2 или 1490 / 1  г. и 1497 / 8  г.) указывают на эпидемию, унесшую значительную часть населения [1, 66].

Несмотря на серьезную «угрозу всему живому», в европейских странах иногда крайне беспечно относились к информации о «гневе Природы». Так, в «середине XIV в. слухи о чуме в Индии и Китае не вызвали в Европе пылких эмоций.

Даже когда эпидемия проявилась в Сирии, Египте и Малой Азии, европейцы были уверены, что это их не касается. Но люди стали умирать и в Крыму» [8, 123].

Золотоордынский хан Джанибек в 1347  г., осаждая Кафу во время войны с генуэзцами, приказал перебросить через крепостную стену труп человека, умершего от чумы. «Так зараза проникла в неприступную твердыню».

Генуэзцы срочно эвакуировались. По дороге домой, они останавливались в Константинополе и Мессине. В результате чума поразила Византию и Сицилию. В 1348-1349  гг.

эпидемия опустошила Италию, Испанию, Францию, Венгрию, Англию, Шотландию, Ирландию, Данию, Норвегию, Швецию, Нидерланды, на кораблях была занесена в Исландию и Пруссию, после чего в Западной Европе затихла. Но уже в 1351 г. она отмечена в Пскове. В 1353 г., опустошив московское княжество, «злая зараза ушла на юг, в степи… Москва и Подмосковье на время запустели». В тот же год от чумы умер великий князь Симеон Гордый со всей семьей [8, 124-125].

По непроверенным данным, численность погибших от эпидемии доходила до 30 % населения. В Париже в 1349  г.

ежедневно умирало до 800 человек. «На одном месте эпидемия продолжалась от четырех до шести месяцев, после чего уцелевшие могли считать себя в безопасности…» [8, 124]. На Руси для воспроизводства населения требовалось не менее четверти века [8, 127].

История и археология В документе 1458 г. из итальянских колоний в Причерноморье сказано: «Огромное множество (курсив мой – Ф. Г.) народа уничтожено чумой» [9, 433].

Из более поздних статистических данных приведем приписку на полях старинной арабской рукописи, по которой в Дагестане в 1687 / 8 г. «свирепствовала чума и в одном только Хукале (совр. Табахлу) было погребено 500 трупов» [5, 149].

Эпидемии на Кавказе отражены в материалах католических миссионеров. По их данным, а также из переписки Теймураза, царя Картли и Кахетии, с папой Урбаном VIII, в Грузии «по причине чинимых там опустошений и грабежей, не осталось хороших врачей, а в стране распространились болезни». В другом месте приведена аналогичная информация: «в той стране, по причине имевших там место опустошений и грабежей, не осталось ни одного хорошего врача, а при дворе их государя бытуют некоторые болезни…» [10, 442-443].

В «Информации о Грузии» Пьетро делла Валле упомянул о своей встрече в 1615 г. с вернувшимся из Мингрелии в Константинополь иезуитом. Спустя три-четыре дня иезуит «был сражен большой чумой, которая тогда там свирепствовала» [10, 353].

В 1716-1717 гг. на территории современного Азербайджана «свирепствовала чума, от которой только в Шемахе и ее окрестностях умерло 70 тысяч человек». Эпидемия распространилась и в Дагестане. Об этом свидетельствует, например, эпитафия кубачинца Абу Бакра, сына Мухаммеда, умершего в 1717 / 18  г. «от чумы». Другая надпись на арабском языке «приход большой чумы» в Дагестан датирует 1721 / 22 г. [1, 68].

Из рассказа П. Г.  Буткова следует, что «моровое поветрие, появившиеся осенью 1726 г. в иранском городе Решт, вскоре распространилось на более северных территориях и в 1727  г. достигло Астрахани, где держалось до октября 1728 г.». В ряде лезгинских населенных пунктов в 1730 / 31 г.

История и археология имела место чума. Она «произвела большое опустошение (курсив мой – Ф.  Г.) в Терском Кизлярском казачьем войске». По данным П. Г.  Буткова, из 1000 казаков в 1722  г. к 1735 г. «не осталось и десятой части от заразы, свирепствовавшей при крепости Святого Креста» [1, 68; 11, 154].

В 1734 г. команда русских солдат «по причине большой смертности» была переведена из казарм южнее Дербента «в лес за семь верст от Кирзели». Правда, характер заболевания остался неизвестным. Подполковник  Р.  Шейдяков в июле 1737 г. доносил в Петербург, что «имеется в Кабарде великое (курсив мой – Ф.  Г.) моровое поветрие». Тогда же капитан А.  Лопухин не смог поднять кабардинцев в поход за р. Кубань, т.к. «до сего не допускает опасная болезнь в Кабарде, куда подъехать невозможно» [1, 68].

В документах фонда Кизлярского коменданта в переписке чиновников разного уровня неоднократно упоминаются опасные эпидемии, распространившиеся по Северному Кавказу.

Так, посланный «для разведывания» к горцам полковник Давыдов 1 июня 1738 г. получил от некоего «Сулемана Резянова» письмо на турецком языке. В нем говорилось, «что в Большой Кабарде имеетца моровое поветрие в двенадцати кабаках…» [12, 62 об.]. 20 августа 1739 г. с грифом «секретно» комендант Кизляра получил из Астрахани известие со ссылкой на указ императрицы. В нем сообщалось о появившемся «вновь в Большой Кабарде морового поветрия… а сего августа 17 дня по указу ея Императорского Величества, присланной ис правительствующего сената велено, о предосторожности (неразборчиво) по сказанного появившегося в Большой Кабарде вновь морового поветрия» [13, 29]. Буквально следом в другом документе вновь о том же: «подполковника Бынина доношение о получении из Малого Ногая… Сулемана Резянова пише что в Большой Кабарде… имеется моровое поветрие… и оттого Большой Кабарды владельцы из домов своих повыехали» [13, 31]. В Указе императрицы от 11 января 1740 г. говорится: «по письмам костяковского История и археология владельца князя Аляша Хамзина объявлено, что в Андреевской деревне имеется моровое поветрие чего де ради, вы сверх прежде учрежденных там застав еще несколько застав же учредили… ся опасная болезнь … чтоб та злая болезнь в здоровые места нанесена быть не могла, накрепко смотреть и предостерегать во всем, без малейшего упущения» [14, 58].

Летом 1792 г. комендант Кизляра получил «достоверное сведение от прибывших в Баку персиян, что в окружности тальзшой происходит моровая язва… прибывший на Бакинскую рейду с бригантиного флота лейтенант Куцук донес ему… что действительно в Тальсшах происходит моровая язва от ленкорана разстоянием во ста верстах». В связи с этим, податель письма просил «приказать на учрежденном впереди Кизляра карантине умножить для выезжающих из Персии сухим путем все возможные предосторожности к недопущению сей заразы в пределы российские, с строжайшим наблюдением» за приезжающими персиянами [15, 5-5 об.].

В начале XIX в. «большая чума» унесла множество жизней среди населения Центрального Кавказа, особенно кабардинцев. Еще только прошел слух о «заразительной болезни», как администрация Кавказа отреагировала на него.

В рапорте от 14 мая 1805 г. генерал-майор Дельпоцо писал князю Цицианову: «В рассуждении изыскания, действительно ли появляются между Кабардинцами признаки заразительной болезни, делал я подробнейшее в Кабарде через верных нам Кабардинцев исследование и по многим разведываниям и по это время еще никакого примечания до этой болезни не оказалось». Дельпоцо намеревался лично выяснить состояние дел по этому вопросу. С этой целью он планировал посетить собрание кабардинцев, чтобы «спросить относительно до заразительной болезни у всего собрания и какое о том получу от них сведение, тогда же, не медля нимало, в. с. об этом донесу» [16, 147]. Не прошло и месяца, как 6 июня 1805 г. в рапорте князю Цицианову Дельпоцо «мороИстория и археология вую язву» в Кабарде назвал «несчастным случаем» [16, 151].

Позже, в очередном рапорте от 16-го апреля 1811 г. Дельпоцо, на этот раз – генералу Тормасову, прокомментировал жалобы кабардинских князей: «1) Жалоба их, изъявляющая, что с 1806 и 1807 года у них не было чумы и их не пропущали для нужд их в Российские границы, чем чувствовали они во всем недостаток и почитают за притеснение, совершенно несправедлива… болезнь же оная у них действительно существовала» [16, 318].

В 1807 г. «от чумы умер последний представитель мужского пола из владетельного княжеского рода Мударовых»

[17, 318].

В январе 1809  г. Ахвердов «получил… от Андреевского владельца Чиофи Темирова, что в Андреевской деревне после последнего его уведомления также слава богу чумной болезни не было… уже месяц тамо оной не появляется» [18, 22-22 об.].

В «Доношении» архимандрита Пахомия коменданту Кизляра генерал-майору Фрауендорфу сообщалось, «что в осетинской земле в горах сначала свету моровой поветрий не бывало (курсив мой – Ф. Г.)» [3, 43 об.]. Чересчур оптимистичная оценка. Напомним хотя бы т.н. «мертвый городок»

близ Даргавса, наземные склепы которого – немые свидетельства страшных эпидемий средневекового периода.

В начале XIX в. Мариньи в сюжете о торговле турков с черкесами писал: «Эта торговля, которая приносит им (черкесам – Ф. Г.) чуму…» [19, 21]. В тот период, впрочем, как и прежде, «чума неоднократно заносилась в Черкесию из Турции и унесла… (за сто с небольшим лет – Ф. Г.) две трети населения» [19, 79, примеч. 8]. В разговоре с молодым черкесским князем французский путешественник воспользовался турецким языком. И тут же заметил, что черкесы «весьма невзлюбили (турецкий язык – Ф.  Г.) после опустошений, произведенных чумой, потому что из-за нее купцам было запрещено торговать на их берегах» [19, 32]. Другой черкес История и археология признался Мариньи: «Я потерял свою семью во время чумы;

дом, в котором мы проживали, сожжен со всем добром, а на моих полях сегодня пасутся овцы и лошади моих прежних соседей. Лишенный всего, я сегодня имею только вот это оружие, эту лошадь и это седло» [19, 64].

С 1805 по 1809 гг. на Кавказе свирепствовала чума, из-за чего подвижность населения была незначительной. К тому же она сдерживалась административными мерами. О степени их строгости можно судить хотя бы по тому, что в июне 1807  г. астраханского губернатора князя Тенищева отдали под суд «за слабость, оказанную им при сохранении карантинных мер». В том же году губернатору Кавказа отпущено 30 тыс. руб. «на оплату жителям за пожженные вещи» [20, № 2].

Из архивных материалов мы узнаем о случаях эпидемий среди горских народов. Так, в «Журнале заседаний Комитета министров за 1817 г. о состоянии Кавказской губернии»

зафиксирована какая-то «болезнь» в районе Владикавказа [21, 378 об. – 380].

Голод. На протяжении античного и средневекового периодов рацион питания в разных слоях населения отличался ассортиментом и количеством. Но бывали периоды, когда обитатели замков голодали не меньше, чем жители хижин. Так, в Византии в 965-969 гг. царил голод; цены на хлеб возросли в 8 раз [22, 187].

По словам европейских хронистов, «в 1207 г. землю начал опустошать голод, и род человеческий был угрожаем близким разрушением. Погода сделалась до того худа, что невозможно было найти минуты ни для посева, ни для уборки хлеба вследствие залития полей водой. Казалось, что все стихии обрушились и вступили в борьбу… Вся земля была залита беспрерывными дождями до того, что в течение трех лет нельзя было иметь ни пяди земли, удобной для посева.

Зерновая мера на самых плодородных землях давала не более сам-шесть». Последним понятием обозначалось соотИстория и археология ношение между посеянным и собранным зерном. В нашем случае получается, что кто-то собрал урожай в шесть раз больше, чем посеял. «Этот мстительный бич», как подметил Л. Н. Гумилев, опустошил половину Европы. «Его удары обрушились на всех без различия». Сильные мира сего, «люди средние и бедняки равно испытывали голод». Практически везде мера зернового хлеба продавалась по 60 золотых солидов; иногда шестую часть меры покупали за 15 солидов.

Когда переели весь скот и птиц, голод сделался чувствительнее, для «укрощения его приходилось пожирать падаль и тому подобную отвратительную пищу». Собирали травы и коренья [22, 264].

Невозможность прокормиться за счет собственной экономики вынудила лакцев «добывать хлеб на стороне различными способами: они посылали постоянно партии для грабежа в Грузию и Ширван… занимались работою и торговлею почти во всех горных обществах Дагестана… в смутные времена охотно нанимались, за ничтожную плату, воевать с кем угодно» [23, 37].

В августе 1500 г. великому князю московскому Ивану III писали о голоде в Крыму: «Орду сказывают в Пяти Горах под Черкассы, а голодну кажут и безконну добре». В июле 1501 г. снова сообщалось: «Орда нынече худа» и в поисках пастбищ перекочевала из Пятигорья к Дону [1, 67].

Нередко в различных районах Кавказа и сопредельных регионах в силу ряда причин остро ощущалась нехватка продовольствия. Так, в «Книге» Марко Поло говорится о «помощи, которую Хубилай оказывает народу в голодные или неурожайные годы» [24, 43].

Напомним голод в Венеции 1268  г. По свидетельству очевидцев, «во время большого голода (курсив мой. – Ф. Г.) в Италии, хлеб поступил именно из Черноморья». Тогда «дож и знатные венецианцы разослали корабли всюду, даже к татарам и во многие другие приморские страны, с повелением закупить хлеб и привезти в Венецию… Татары, аланы, зихи, История и археология русы, турки, армяне и греки дали в ту пору хлеб венецианцам» [25, 169; 26, 168].

В 1343  г. во время конфликта между монголами, Венецией и Генуей возникла задержка с поставкой продуктов в Византию. В империи «ощущался сильный недостаток (курсив мой. – Ф. Г.) ржи и соли». Как видно, даже временная «задержка с экспортом вызвала голод в Византийской империи» [9, 395].

Материалы по истории итальянских городов свидетельствуют о серьезной зависимости рациона питания горожан от урожаев в Крыму и на Кавказе. Так, засуха 1454 г. привела к неурожаю, что создало серьезные проблемы. Об этом можно судить по письму от 21 октября того же года консула Кафы протекторам: «мы опасаемся голода в будущем году по причине плохого урожая в окрестностях». Опасения консула подтвердились: «Город наш, – отмечали в письме проекторам жители Кафы, – не только страдает от недостатка припасов, но терпит истинный голод (курсив мой – Ф. Г.) … Урожая, собранного в Кампанье, недостаточно даже для посева…» [9, 396]. В 1466 г. Генуя послала корабль с продовольствием на помощь голодающему населению колоний [9, 399].

Голод и мор приносили немалые бедствия итальянским форпостам в Причерноморье. 6 сентября 1455  г. боргези доносили в Геную, что Каффа «не только страдает от недостатка продовольствия, но терпит истинный и величайший (курсив мой. – Ф. Г.) голод, так что лишь с трудом удается достать нам немного хлеба». В документе 1458  г.

сказано:

«Огромное множество народа уничтожено чумой» [9, 433].

После монгольского нашествия характер экономического ранжирования на Северо-Восточном Кавказе претерпел заметные перемены. Весной 1239  г. пал Дербент.

По свидетельству Гильома Рубрука [26, 186-187], город был разрушен едва ли не до основания; башни и стены – сравнены с землей.

История и археология Традиционные связи горных районов и равнины были разрушены. Это привело к существенным изменениям «в соотношении видов хозяйственной деятельности – скотоводства и земледелия – в пользу последнего». В дагестанской историографии данное явление связывают «с земледельческим освоением части земель, ранее занятых под пастбища». Значительно выросло число террасных участков. С этими же процессами историки связывают миграцию населения с земледельческими традициями из районов военных действий, особенно в XIII-XIV вв., в предгорные и горные районы. Это, в свою очередь, скорректировало роль земледелия в структуре хозяйства и демографическую ситуацию в горных районах. В конечном итоге все это сказалось на социальной и этнической структуре отдельных аулов, в возникновении новых населенных пунктов «по чисто территориальному принципу».

Мухаммед Рафи сообщает о Дербенте как о своего рода базе татаро-монголов. «Отсюда они совершали набеги в разные районы Дагестана». В населенных пунктах Табасарана и Кайтага большинство жителей было уничтожено, селения сожжены [28, 120].

Постоянный грабеж скота привел к резкому сокращению сельскохозяйственного производства. Кризисные явления в скотоводстве, в свою очередь, отразились на земледелии. Элементарное отсутствие тягловых животных привело к возврату ручной обработки земель, сокращению посевных площадей, и, как следствие, к резкому ухудшению положения самого народа [24, 121]. В конечном итоге, подчеркнул Г. Х. Ичалов со ссылкой на Казвини (1275 г.), население равнинного и предгорного Дагестана, «вследствие притеснений и прохождения войск, прекратило заниматься хлебопашеством» [28, 126].

В 1833 г. весь аул поручика Дударова отказался от уплаты повинностей. Видимо, это связано с тем, что 1833  г. на Северном Кавказе отмечен «неурожаем хлебов и трав»; аналогичная картина наблюдалась «во многих губерниях». Еще История и археология летом предвидели «недостаток в продовольствии бедного класса людей» [29, 157].

Министром Внутренних Дел 25 июля 1833 г. было утверждено специальное Положение. Им предполагалось «дать способы к пропитанию себя работою бедным жителям таковых губерний. 1-е) Усилить и предпринять вновь следующие Общественные в Новоросском краю работы: а) устройство в городе Одесса мостов и набережной; б) устройство дороги по Южному берегу Крыма и в) ломку и приготовление гранита у берегов Буга для Одесских мостовых и тротуаров и проч. 2-е) К сим работам пригласить жителей означенных губерний… помещикам же дозволять своим крестьянам вступать в обязательство с казною с тем, чтобы получив вперед половину платы, они обеспечивали сим в то же время продовольствие идущих на работу и остающихся дома семейств их» [29, 157].

В начале 1834  г. выяснилось, что «некоторые солдатские жены, у коих есть не получающие провианта дети, употребив все свое имущество на покупку хлеба, не имеют никакой более возможности снискать пропитание себе и детям трудами».

Командир Отдельного Кавказского корпуса генерал-адъютант Розен 21 декабря 1833  г. «разрешил хлеб таковым выдавать «заимообразно, с строжайшею однакож разборчивостью и с таким притом условием, чтобы при будущем урожае, занятый хлеб непременно был возвращен в казну» [30, 57].

Рассматриваемый вопрос отразился в нартовском эпосе.

Так, в цикле об Урызмаге говорится: «Много трудных дней пережили нарты, но ничто так не сломило их духа, как чума на скотину и голодный год». Нарты «от голода валились на землю» и даже «гибли». «Славная нартовская молодежь на ныхасе попадала». «На нартов нашли бедствие и голод, и они не были в состоянии выходить из дома. Однажды некоторые из тех, что были еще в силе, вышли на сборное место и от слабости повалились тут» [4, 46-47, 49].

Приведенный материал свидетельствует о серьезном История и археология влиянии на экономику горцев стихийных бедствий, природных катаклизмов и эпидемий.

Примечания 1. Лавров Л. И. Стихийные бедствия на Северном Кавказе // КЭС. М., 1984. Т. VIII.

2.  Ватейшвили  Д. Л.  Грузия и европейские страны.

Т. I.  Кн. 1: Грузия и Западная Европа в XIII-XVII  века. М., 2003.

3. Центральный государственный архив Республики Дагестан. (далее ЦГА РД). Ф. 379. Кизлярский комендант. Оп.

1. Д.309.

4.  Нарты. Осетинский героический эпос в трех книгах.

М., 1989. Кн. 2.

5. Лавров Л. И. Этнография Кавказа. Л., 1982.

6.  Алемань  А.  Аланы в древних и средневековых письменных источниках. М., 2003.

7.  Пчелов  Е. И.  Династическая история рода Рюриковичей // ДГВЕ. 2005 год. М., 2008.

8. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1997.

Кн. 2.

9. Зевакин Е. С., Пенчко Н. А. Очерки по истории генуэзских колоний на Западном Кавказе в XIII и XV веках // ИВ.

Нальчик, 2007. Вып. V.

10. Жордания  Г., Гамезардашвили  З.  Римско-католическая миссия и Грузия. Тбилиси, 1994.

11. Бутков П. Г. 1869. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 год. СПб.,1869. Ч. 1.

12. ЦГА РД. Ф. 379. Кизлярский комендант. Оп.1. Д.19.

13. ЦГА РД. Ф. 379. Кизлярский комендант. Оп.1. Д.30.

14. ЦГА РД. Ф. 379. Кизлярский комендант. Оп.1. Д.31.

15. ЦГА РД. Ф. 379. Кизлярский комендант. Оп.3. Д.199.

16. Из документальной истории кабардино-русских отношений. Вторая половина XVIII-XIX  в. / Сост. Х.  М. Думанов. Нальчик, 2000.

История и археология

17. Народы Центрального Кавказа в 40-х – начале 60-х годов XIX века. Сб. док. материалов / Сост. П. А. Кузьминов, Б. К. Мальбахов. М., 2005. Т. 1, 2.

18. ЦГА РД. Ф. 379. Кизлярский комендант. Оп.1. Д.55.

19. Табу де Мариньи. Путешествие по Черкесии. Нальчик, 2002.

20. Бентковский И. Чума на Северном Кавказе в прошлом и нынешнем столетиях // Ставропольские губернские ведомости, 1879. №2.

21. Центральный государственный исторический архив Российской Федерации. (ЦГИА РФ). Ф.1263. Ж.3. 1817. Д.119.

22. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 2002.

23. Гаврилов  П. А.  Устройство поземельного быта горских племен Северного Кавказа // ССКГ. 1869. Вып. II.

24. Фишман  О. Л.  Китай в Европе (XIII-XVII  вв.). СПб., 2003.

25. Хотко Самир. Генуэзцы в Черкесии (1266-1475) // Эльбрус. № 1. Нальчик, 1999.

26. Рубрук Г. Путешествие в Восточные страны. М., 1957.

27. Шихсаидов А. Р. Эпиграфические памятники Дагестана X-XVII вв. как исторический источник. М., 1984.

28. Ичалов  Г. Х.  Влияние иноземных завоеваний в XIII-XIV  вв. на экономику Дагестана // Развитие феодальных отношений в Дагестане. Махачкала, 1980.

29. ЦГА РД. Ф. 379. Кизлярский комендант. Оп.4. Д.529.

30. ЦГА РД. Ф. 379. Кизлярский комендант. Оп.4. Д.590.

История и археология

–  –  –

Модернизационные процессы второй половины XIX века оказали большое влияние на все сферы жизнедеятельности общества. В результате трансформаций возросло влияние городов как центров социально-экономической и культурной жизни.

Одним из важных направлений социокультурного развития провинциального города в пореформенную эпоху стал всплеск светской общественной благотворительности.

Активно развивавшаяся филантропическая деятельность сочетала в себе разнообразные формы и направления, имеющие три основные тенденции:

1) частные благотворители организовывали и финансировали институты помощи и поддержки;

2) оказывали единовременную или постоянную помощь в виде материальных и денежных вспомоществований;

3) осуществляли социальный патронаж над той или иной категорией нуждающихся.

Сторонников частной благотворительности условно можно разделить на две группы. Представители первой считали благотворительность добродетелью, которая предоставлялась всем, кто ее просит. Известный политик

И. В. Лопухин еще в XVIII веке так сформулировал эту идею:

«Кстати о милостыне. Странно, как очень многие против ея умствуют, главная причина, кажется желание оправдать свое нехотение подавать ее… Помощь ближнему, при старании делать ее из искреннего к нему сострадания, и для Бога особливо воспитывать дух в чистой любви…».

Идеолог другой группы, сторонники которой считали, что благотворительность должна быть выборочной, История и археология В. Ф. Одоевский писал: «Помогайте… не наудачу, но умом и сердцем рассмотрите истинную нужду просящего и удовлетворите именно той нужде, сколько можете. Разумеется, это совсем нелегко, соединено с некоторыми затруднениями, заботами… кинуть грош или рубль и отвернуться – несравненно покойнее и удобнее, но такого рода благотворительность похожа на философию калмыка, который помажет своего деревянного болванчика жиром и спокоен, – думает, что сделал истинное доброе дело» [1, 100].

Добровольные пожертвования осуществлялись представителями различных слоев общества и были разными по сумме. Они могли быть разовыми, адресными, систематическими, приуроченными к каким-либо знаменательным датам, праздникам или событиям в жизни государства, города, сообщества.

Реформы 1860-х годов повлияли на организацию управления системой призрения, но не затронули ее содержания и формы, как и в большинстве российских губерний, на Северном Кавказе, а именно в Кабарде, Балкарии, Осетии, в Ставропольском крае функции общественного призрения были закреплены за городскими учреждениями, которые получали постоянные субсидии Государственного казначейства.

В пореформенное время на Северном Кавказе появились новые формы социального обеспечения: организации по поиску работы, устройство общественных работ, содействие профессиональному обучению, открытие санаториев на Кавказках Минеральных водах, улучшение санитарных условий жизни, основание школ и библиотек. Общественное и частное призрение приобретает в своем развитии новый импульс. В ходе реформ происходит реорганизация административной системы и государственного управления, что приводит и к изменениям в управлении общественным призрением. Функция наблюдения за общественным призрением остается за Министерством внутренних дел, хотя История и археология в большинстве губерний надзор за ним осуществляли земские и городские учреждения, ставшие правопреемниками приказов общественного призрения на местах.

С 1869  года происходит разграничение капиталов приказов общественного призрения. Кредитная часть перешла в ведение Министерства финансов, оно же распределяло их по губерниям как средства для призрения бедных. Материальные средства данной группы заведений складывались из недвижимых имуществ, капиталов, пожертвований, пошлин, штрафных и пенных денег, кружечных сборов, процентов от карточных игр, обязательных пособий от городов и земств, субсидий Государственного казначейства. В пореформенный период к концу XIX  века государственная финансовая поддержка впервые начинает приобретать систематический и регулярный характер. Помимо земских и городских учреждений, на местах существовало церковно-приходское призрение, на которое земские собрания после отмены приказов возложили обязанности по общественной поддержке. Дальнейшее развитие получают и учреждения, «управляемые на особых основаниях», чья деятельность была регламентирована и узаконена. В перечень данных учреждений вошли Императорское человеколюбивое Общество, Попечительство о трудовой помощи и Ведомство учреждений императрицы Марии, которое включало в себя Попечительство Государыни Императрицы Марии о глухонемых и Попечительство Государыни Императрицы Марии Александровны о слепых, Российское Общество Красного Креста, Александровский Комитет о раненых. В 1913 году к особым учреждениям добавляется Всероссийское попечительство об охране материнства и детства во главе с Центральным институтом, призванным распространять знания по уходу за младенцами и бороться с детской смертностью. В том же году в целях призрения сельских сирот учреждается Романовский Комитет.

Набирала силу частная и общественная благотворительность. Ее представители оказывали различные виды помоИстория и археология щи – от борьбы с детской смертностью, призрения нищих и больных алкоголизмом до поддержки деятелей науки, искусства и культуры. В 1909 году происходит объединение отдельных благотворителей и благотворительных обществ во Всероссийский союз учреждений обществ и деятелей по общественному и частному призрению.

Городские общественные благотворительные учреждения были сосредоточены во Владикавказе. Здесь были основаны городской ночлежный дом, городской приют для престарелых и увечных и городской приют для душевнобольных. Из городских общественных сумм выдавались ежегодные пособия обществу попечения о сиротах и больных детях Владикавказа, на воспитание подкидышей и содержание бесплатной частной Михайловской лечебницы.

На средства ежегодно ассигнованные городским управлением при содействии частных лиц, жертвовавших деньгами и вещами, содержались городские общественные учреждения. Кроме того, Городская Дума издавала постановления, согласно которым антрепренеры городского театра обязывались давать по два спектакля в течение каждого зимнего театрального сезона в пользу городского приюта для престарелых и увечных.

На содержание городских общественных благотворительных учреждений из сумм г. Владикавказа только в 1893 году было израсходовано 6352 руб.; в 1896 году – 7933 руб. 71 коп. [2, 103]. Из них в 1896 году на содержание ночлежного дома – 259 руб. 60 коп.; на содержание приюта для душевнобольных – 2614 руб. 85 коп.; на содержание приюта для престарелых и увечных – 1000 руб.; на воспитание подкидышей – 1319 руб. 26 коп.; на нужды лечебницы – 2500 руб.; на содержание бесплатной чайной – 240 руб. [3, 103-104] В 1899  году из Владикавказского бюджета выделены были денежные средства на призрение «подкидываемых младенцев» в размере 952 руб.; на пособие закавказскому Попечительству о слепых, состоявшему под попечительстИстория и археология вом Императрицы Марии Федоровны – 100 руб.; на содержание приюта для престарелых и увечных – 446 руб.; на содержание ночлежного дома – 300 руб.

Показатели по другим городам Терской области были существенно скромнее. Так, если в 1887 году на содержание благотворительных заведений были выделены средства только во Владикавказе в размере 4680 рублей, то в Пятигорске они составили 359 рубля, а в Грозном – 702 рубля [4, 14].

В 1906 году назрела необходимость изменения способов призрения подкидышей. Дума обсуждала вопрос о закрытии приюта «Ясли» с тем, чтобы воспользоваться опытом других городов, где детей раздают на вскармливание бедным женщинам, преимущественно в деревне. Управа предполагала доставлять детей-подкидышей в особый приемный покой «Ясли» в городском доме. Для заведования приемными «Яслями» планировалось пригласить опытную фельдшерицу с жалованьем в 300-360 руб. в год, а надзор за подкидышами возложить на особое лицо женского пола, предоставив последней право разъезда по делам службы за счет города.

Женщинам, у которых в течение одного года дети будут хорошо выкормлены, достаточно упитанны и вполне здоровы благодаря заботливому уходу, предложено было выдавать денежную премию по определению городской управы. При таком порядке призрения подкидышей город должен будет расходовать от 3000 до 4000 рублей в год. При баллотировке выяснилось, что большинство Думы стояло за закрытие «Яслей» с тем, чтобы ликвидировать все дело не тотчас, а оставить пока приемный покой для детей в занимаемом уже помещении, а поступающих детей отдавать на вскармливание с платой по 7 рублей в месяц [5]. Чуть позже городская надзирательница А. Магани уже сообщала городской управе, что с 15 по 21 октября 1906 года было роздано на воспитание частным лицам 20 детей, но из них умерло два [6].

Практика призревания бедных согласно постановлениям Городской Думы была разнообразной. Например, в История и археология 1896 году городом было выделено 2000 рублей на устройство праздника – священного коронования Николая II. В память этого события решено было «… сложить 2000 рублей недоимок с беднейших жителей города» [7]. Городские власти также поддержали почин других российских городов по организации биржи труда для посредничества между работодателями и рабочими. Городская управа устроила биржу на площади «четвертого базара» [8].

Особое внимание городская администрация уделяла санитарному состоянию ночлежного дома во время эпидемий

– снижала цены на бани для малоимущих, организовывала врачебно-питательные пункты, страховала рабочих [9]. Откликались и на стихийные бедствия, так в 1870 году во Владикавказе был учрежден комитет для сбора и распределения пособий пострадавшим от пожара на Тенгинской слободке.

Двадцать четыре пострадавшие семьи получили помощь на сумму 1184 руб. 86 коп. [10, 239] В исследованиях советских авторов обстоятельно описывалось тяжелое положение рабочих, произвол предпринимателей, попустительство властей, полное бесправие рабочих, в том числе и в северокавказском регионе. Особенно тяжелым было положение в городе Грозном. Первым жителям города была обещана льгота – бесплатный земельный участок в 400 кв. сажен, что привлекло массу переселенцев из центральных районов России – бедняков, разоренных неурожаями. Земли для всех желающих не хватало, но поток переселенцев не прекращался. «Терские Ведомости» сообщали, что «переселенцы прибывают в Грозный целыми семьями и во всякое время года. Обыкновенно это бедняки с бледными, изможденными лицами, одетые в лохмотья, безысходная нужда которых выгнала из России… Никто не может остановить этого потока голодных, доведенных до последней степени нищеты людей, ищущих работу и куска хлеба» [11].

Пик переселенческого движения приходится на конец XIX – начало ХХ веков. По свидетельству современников История и археология было «трудно проехать хотя бы один раз по Ростово-Владикавказской железной дороге, чтобы не встретить немытых, но довольных молокан, с увлечением рассказывающих о прекрасных местах в Терской области, или занятых расспросами и расчетами о заветной мечте их за последнее время – об устройстве своем на Кавказе»[12, 21].

В конце 1890  года во Владикавказе было основано «Общество вспомоществования переселенцам», в функции которого входила забота о временном приюте переселенцев, строительство для них бараков, облегчение дальнейшего пути, «приискание для них временных заработков на пути следования к месту, избранному ими для водворения» [13, 73].

Городская администрация не отстранялась от решения социальных проблем. Например, Владикавказская Городская Дума своим постановлением ограничивала рабочий день 10 часами. Служащим парикмахерских разрешалось не работать по воскресным дням, в первые дни Пасхи, Нового года и на Рождество. В 1893 году Городская Дума удовлетворила просьбу ремесленников – «сидельцев» и приказчиков о сокращении рабочего времени в воскресенье и в праздничные дни [14].

Пятигорская Городская Дума постановила, чтобы все торгово-промышленные заведения в праздничные дни работали только с 12 до 16 часов. В воскресные дни, в период с 1 октября по 1 мая, торгово-промышленные заведения должны были быть закрыты, а с 1 мая по 1 октября – открыты с 12 до 16 часов, исключая работы овощных, мясных и фруктовых магазинов [13, 77-78].

В 1912  году в прессе было опубликовано распоряжение Начальника Терской области «Об упорядочении жизни на фабриках и заводах», где оговаривались правила техники безопасности, обязанности администрации при несчастных случаях и пр. [13, 79-80]. Вопрос о правильной организации благотворительности обсуждался в это История и археология время в крупных городах России. Отмечались такие ее недостатки, как неравномерное распределение материальных средств и личных усилий между отдельными видами социальной опеки, появление массы профессиональных нищих – тунеядцев и др. В Москве в 1886 году на съезде представителей благотворительных учреждений по инициативе Городского общественного управления было решено учредить Московский Городской Благотворительный Совет, состоявший из представителей Горуправы, сословных учреждений, духовенства и благотворительных обществ Москвы. Цель Совета заключалась в объединении всех благотворительных обществ и установлении взаимодействия между ними. Совет обращался и к опыту Западной Европы, даже издал сочинение доктора Э. Мюнстерберга, авторитетного знатока вопросов общественного призрения и благотворительности, который занимался этими проблемами в Гамбурге и Берлине [15, 101].

Его рекомендации были использованы и Императорским человеколюбивым обществом, учреждения которого находились в Санкт-Петербурге, Москве и тридцати других городах России. Это общество занималось призрением, воспитанием и образованием сирот и детей беднейших родителей (в 62 приютах), призрением престарелых, бедных и убогих, находящихся в беспомощном положении (в 62 богадельнях), предоставлением бедным дешевых и бесплатных квартир и мест в ночлежных домах, устройством народных столовых, поисками работы для бедных, оказанием медицинской помощи, выдачей денежных и «вещественных» пособий [16, 15-27].

Еще один вариант организации благотворительности в социальной опеке населения был осуществлен в начале XX века во Владикавказе, когда был открыт «Трудовой дом», предоставлявший бедным ночлег за плату – 3 копейки с человека, но иногда и бесплатно. При «Трудовом доме» был открыт «Трудовой пункт», предоставлявший возможность История и археология бедным женщинам за 10 коп. в день пользоваться всем необходимым для шитья, а также учиться кройке и шитью за символическую плату. Трудовой пункт принимал заказы от частных лиц и учреждений [3, 107].

Местные власти стремились расширить благотворительную деятельность состоятельных людей, привлечь их к решению социальных проблем. Общественные инициативы стали формой локальной, коллективной самоорганизации граждан для взаимопомощи или защиты своих интересов, осуществления назревших потребностей. Добровольные объединения играли важную роль в процессе роста самосознания, корпоративных интересов, в развитии частной инициативы и чувства гражданского долга.

Примечания

1. Фирсов  М. В.  История социальной работы в России.

М., 1999.

2. ЦГА РСО – А. Ф. 17. Оп. 1. Д. 57.

3. Мартиросиан Г. К. Социально-экономические основы революционных достижений на Тереке. Владикавказ, 1925.

4. Обзор Терской области за 1887  год. (Приложение к Всеподданнейшему Отчету). Владикавказ, 1888.

5. Терские ведомости. 1906. № 151.

6. Терские ведомости. 1906. № 232.

7. Терские ведомости. 1896. № 27.

8. Терские ведомости. 1915. № 3.

9. Терские ведомости. 1915. № 46.

10. Статьи неофициальной части «Терских Ведомостей».

1870.

11. Терские ведомости. 1887. № 116.

12. В. Н. Л. Переходное состояние горцев Северного Кавказа. Тифлис, 1896.

13. Долгушин  А. О. переселении в Терскую область из внутренних губерний России. Владикавказ, 1907.

14. Терские ведомости, 1893. № 24.

История и археология

15. Объединение деятельности благотворительных учреждений Д-ра Э. Мюнстерберга. М., 1900.

16. Всеподданнейший отчет Совета Императорского человеколюбивого Общества за 1899 год. С-Петербург, 1901.

История и археология

–  –  –

Феномен крестьянства невозможно объяснить, не имея представления о его психологии, не зная традиций семейнобрачных отношений. Семейно-брачные отношения рассматриваются кавказоведческой наукой с позиции этнографии.

Историография проблемы весьма обширна, освещение получили многие вопросы. Однако историко-психологические аспекты демографического состояния общества остались в тени. Этот пробел должен быть восполнен путем синтеза знаний этнографических, исторических и психолого-демографических. В этой большой проблеме интерес представляет прежде всего психологическая модель демографического поведения крестьянства Северного Кавказа, отраженная в устном народном творчестве (Пословицы и поговорки народов Востока. М., 1957; Осетинские пословицы и поговорки. М., 1968; Ингушские народные пословицы. М., 1975) Нормы крестьянского поведения складывались столетиями, и население жило по утвержденному предками принципу: «Такой существует адат, так Бог повелел». И в этом заключался особый смысл, так как, по мнению современных этнологов, «несмотря на любые инновации, человечеству, чтобы самовоспроизводиться и саморегулироваться, необходимо сохранять связи между поколениями» [1, 24].

Проживание в тесных рамках сельской общины, большое влияние традиций, давление фамильных связей сковывали личную жизнь каждого отдельного члена общества, делали ее прозрачной для окружающих. Испокон веков главной добродетелью традиционного общества считались семья и брак. Заключение и существование брака, его расторжение зависят и обусловлены социальными и естестИстория и археология венными факторами. Их роль в отдельные периоды истории была неодинакова. Брак возник на определенном этапе развития общества из экономических нужд и как институт, осуществляющий воспроизводство населения, социальный и сексуальный контроль, как результат все большего подчинения естественных отношений между полами условиям социально-экономического развития [2, 116]. Таким образом, диалектика брака и семьи подчинена диалектике всего общественного развития. Все то, что включает понятие брака и развода, в общем, отражает, насколько социальная среда находится в соответствии с естественными потребностями в данной области.

Анализируя обычаи крестьян середины XIX  в., современник писал: «На каждый свой шаг, каждое событие: выбор невесты, время для свадьбы, рождение детей, он (крестьянин – С.  Х.) принужден смотреть преимущественно с экономической точки зрения». Семья, по его понятиям, по крайней мере юридическим, есть не только «личный союз родства, но и рабочий хозяйственный союз, связанный общностью средств, потребностей и обязательств; это если можно выразиться – кровная артель» [3, 43]. Создание семьи – условие порядочности, вступление в брак – моральный долг каждого члена общины, фамилии. Горцы допускали, что не жениться можно только при наличии серьезных физических отклонений.

В суровых условиях жизни, когда только коллективные усилия приносили успех, вступление в брак было крайне необходимым. «Одинокий всегда проклят», – гласила осетинская народная мудрость. Созданию семьи придавали большое значение еще и потому, что «таким путем значительно расширялся круг родни, а значит; и людей, на помощь и поддержку которых отныне можно было рассчитывать» [4, 37]. Брак считался необходимым для всякого порядочного человека, потому что каждому желательно иметь потомство как для продления своего рода, так и для История и археология его увеличения, усиления. Над холостым ингуши «смеются, называя его «жирным вдовцом», т.е. беззаботным, ни о чем не беспокоящимся» [5, 3].

До вступления в брак крестьянский парень воспринимался как недоросль, даже старых холостяков именовали презрительно «мальчико-мужчинами», подчеркивая их социальную неполноценность: «Неженатый мужчина похож, на куцего быка». Только после брака юноша становился солидным членом общины.

Брак у народов Северного Кавказа был покупным [6, 48].

Жених должен был уплатить выкуп-калым за невесту. Размер калыма в зависимости от социального положения колебался от 400 рублей у балкарцев до 600 рублей у осетин.

В начале XX в. сумма калыма достигала даже 1000 рублей.

Поэтому отец, невзирая на робкий протест девушки, продавал ее: «Взял отец сто пять голов: сто баранов, пять ослов да еще возьмет шестого – зятем» [7, 41]. Такие деньги были доступны далеко не каждому жениху, это обстоятельство заставляло его отправляться на заработки, подчас за границу, и свадьба оттягивалась на долгое время. Засватанная невеста по нескольку лет сидела в доме отца, ожидая выплаты калыма. Поэтому брак был осложнен преградами, калым «вконец подрывает их (крестьян – С. Х.) благосостояние и развращающе действует на молодежь, заставляя при недостатке средств идти на преступления» [8, 2]. Одним из таких преступлений было похищение (умыкание) невест. Однако подобная практика была чревата: похищение воспринималось как оскорбление, влекущее за собой кровную месть.

Адаты специально оговаривали такой факт: «При отказе родителей женщины выдать ее замуж за похитителя, она возвращается в дом родителей; а виновный в похищении изгоняется из селения в виде кровного врага, на определенный срок» [9, 54]. Кстати, подобные факты попадали в статистику. В отчете начальника Терской области существовал специальный’раздел «Нравственность», где особо фиксиИстория и археология ровались преступления «против чести и целомудрия женщин». Только в 1900 г. в области в судах всех уровней было рассмотрено 96 таких преступлений [10, 57].

В раннем браке были заинтересованы родители жениха (так как приобретали дополнительные рабочие руки) и родители невесты. Что толкало на ранний брак невесту и ее родителей? С одной, стороны, семья была заинтересована в сохранении рабочих рук, но с другой – побеждали внеэкономические соображения. Невеста боялась, что придется вековать одной («девушка, что цветок: если его вовремя не сорвешь, лепестки пожелтеют»). Родители юной невесты могли рассчитывать на хороший калым. Но помимо всего прочего, ранние браки были исстари приняты, они были элементом обычного семейного права. По адатам минимальный брачный возраст в середине XIX  в. для мужчин составлял 15-16 лет, для девушек – 12-14 лет. Возраст вступления в брак показывает, насколько естественная необходимость в этой области гармонирует с социальными условиями или искажается ими. Колебания величин этого показателя свидетельствуют об изменении не только экономических условий жизни, но и традиций. Брачный возраст был одним из факторов, от которого в значительной степени зависело воспроизводство населения. В прошлом существовала связь между процентом молодых невест и уровнем рождаемости [11, 16], неблагоприятные условия – войны, высокая смертность – увеличивали брачный возраст невест. Практически все женщины в возрасте от 18 до 40  лет состояли в браке, несмотря на значительное число вдовых. Что же касается мужчин, то у них доля женатых была наибольшей в возрасте после 40 лет. Причиной поздних браков «среди мужчин является уже приносящий страшный вред благосостоянию горцев калым, приходится понемногу копить, принося для этого всевозможные лишения и ждать до 35-40 лет» [12, 95].

Невеселая судьба ожидала незамужнюю женщину, по роковым обстоятельствам оказавшуюся одинокой. Вот хаИстория и археология рактерная бытовая зарисовка: «Однажды несколько человек сельских судей сидели на дороге и разбирали какое-то дело. Вдали показалась женщина. Судьи приняли ее за жену одного очень бедного мужика, но тем не менее приготовились встать, чтобы этим оказать должное почтение. Но один из судей узнал ее и сказал: «Э, да это старая дева!» Никто с места не тронулся» [13].

При сложившейся практике, а также когда при вступлении в брак должна была соблюдаться строгая очередность (младший брат или сестра не могли устроить свою судьбу раньше старших), поэтому засидевшихся невест было достаточно. Чтобы не подвергаться осмеянию со стороны односельчан, женщина предпочитала даже самую невыгодную партию. По поводу своего места в семье у невесты не было иллюзий: «Если на коня и на жену не замахиваться, – бытовала среди мужчин поговорка, – то они избалуются». Женщина в глазах общества не имела самостоятельной ценности: «Женщина без мужа не в почете».

Так как брак считался обязательным и только мужчина мог выступать в обществе как полновластный представитель своей семьи, то адаты гласили: «Если бы женщина могла сама решать дела, она и замуж бы не выходила». Хотя есть другая точка зрения: кабардинский исследователь Б. Х.  Бгажноков привел немало доводов в пользу того, что женщины были предметом почитания, а следовательно, и в пользу своего рода «культа женщины» [14, 50].

Процедура заключения брака, брачная жизнь, рождение детей, общение с родственниками и знакомыми, наследственные права, – короче, все многообразие отношений семьи с людьми и обществом, а также внутри семьи отображалось в религиозных нормах, соблюдение которых было обязательным для всех верующих. Ислам, например, рассматривал брак, рождение детей и их воспитание как благо. Согласно шариату (в котором были записаны все основные нормы, касающиеся семьи и регламентировавшие педантично История и археология демографическое поведение людей), брак есть «замечательное деяние». Но в то же время чистота религии должна была неукоснительно соблюдаться и поддерживаться. Поэтому шариат запрещал брак мусульманина и иноверки, но еще строже он относился к тому, чтобы женщина-мусульманка выходила замуж не за правоверного (кстати, это требование имеет место в некоторых районах Северного Кавказа и по сей день). В печати 20-х гг. XX  в. часто публиковались сообщения типа: «Девушку-ингушку, полюбившую русского парня, жестоко избили родственники и выдали замуж за 70-летнего» [15].

Таким образом, в традиционном обществе лидирующее положение занимали мужчины. Они решали все вопросы, касающиеся положения семьи в общине, фамилии. Муж мог распоряжаться приданым жены, но всегда помнил о том, что за женщиной стоит фамилия, перед которой нужно ответить за свое поведение. Муж обязан был корректно относиться к своей жене, не обижать ее, заботиться о ней.

Глава семьи решал единолично вопросы заключения браков своих детей. «Против его слова слово жены – пустой звук, не имеющий ровно никакого значения. Дело жены «работать, нянчить» и мало есть. А если случается, что муж спрашивает свою жену, то не для того, чтобы изменить свое решение, а так, для формы, чтобы и ей угодить хоть немного» [16, 276]. Девушку выдавали замуж нередко против ее воли, но открыто выразить свой протест она не смела.

Исследователи семейного быта единодушны в этом:

«Произвольно решая судьбу своего сына, отец…также свободно распоряжался» и рукою дочери. Хорошо воспитанная девушка не в праве была высказывать своего предпочтения тому или иному жениху: на все расспросы матери она должна отвечать упорным молчанием…» [17, 287]. Считалось дурным тоном без посредников говорить о своих желаниях:

«На губах девушки крючок с петлей» – обязательное требование к благовоспитанной невесте.

История и археология Положение девушек в отцовских семьях было лучше, нежели у снох: они должны были уметь исполнять все женские работы, но их никогда не загружали, так как ценность девушки была в ее свежести и здоровье. До 15 лет горянки имели относительную самостоятельность, но потом наступал новый период, «с этой поры начинаются постоянные стеснения в ее жизни мелочными, часто бессмысленными, предрассудками, притупляющими ее нравственную самостоятельность… Замужество завершает различные перемены в жизни ингушской женщины…Муж, почти купивший жену.., считает себя, в силу Корана, ее властелином и вообще деспотизм его не сдерживается ничем. Снисхождение к жене и тому подобные нежные отношения считаются, в глазах (горца), предосудительною и смешною слабостью» [18, 284].

Зависимое положение женщины в обществе, покупной брак создавали возможность многократных брачных союзов (это касалось прежде всего мужчин): «У горцев, как вообще у магометан, допускается многоженство. И этим правом горцы пользуются очень часто: многие из них имеют по две, а случается – и по три жены. Результатом подобных супружеств является почтенная цифра детей, доходящая очень часто до 17-ти душ одних живых» [19, 21]. О степени распространения полигамии мы не можем судить, однако известно, что многоженство имело место не только среди феодалов, но и среди простых крестьян. Кстати, в посемейных списках 1886 г. о таких браках имелись сведения, в более поздних практически уже не встречаются.

Прекращение брака из-за смерти одного из супругов было частым. Вдовство, по представлениям крестьян, – божье наказание, огромное несчастье: «Женщина без мужа – предмет сплетен». Второй брак не осуждался: «Смерть жены

– смена постели». Нужда заставляла вступать в повторный брак, причем очень значительная часть вдовых вступала в брак с тоже овдовевшими. Но конечно, не всем удавалось История и археология снова жениться или выйти замуж, причем с возрастом шансы резко сокращались. Особенностью горского крестьянства были браки, заключенные между близкими, но не кровными родственниками – левират и сорорат. В первом случае по причине смерти старшего брата на его вдове должен был жениться один из братьев, даже если у него уже была жена. Этот факт был всецело связан с экономическими обстоятельствами: не пришлось бы выплачивать вдовью долю, кроме того, племянники становились бы дополнительными работниками в хозяйстве.

Вдовый мужчина мог взять в жены незамужнюю сестру своей покойной жены, чтобы обеспечить своим детям уход и не платить большой калым.

Разводов практически не было. Строгий взгляд на неверность супругов, их убежденность в том, что брачные узы неразрывны, предполагал прочность крестьянских семей. Развод рассматривался религией и общественным мнением как тягчайший грех, ибо супруги верны друг другу «по гроб».

Только в совершенно исключительных случаях (уход одного из супругов из семьи, садистское отношение к домочадцам и т.д.) крестьяне решались на развод, а церковь его санкционировала. Развод обычно имел односторонний характер, т.е.

полностью зависел от мужчины: «Шариат предоставлял ему право отпускать жену без объяснения причин, лишь произнеся три раза «Отпускаю» в присутствии муллы» [20, 116].

Супруга удерживал от развода возможный ущерб, поскольку он обязан был передать жене часть недвижимого имущества, обусловленную при заключении брака. При разводе судьи со всей скрупулезностью выслушивали обвинения и выносили вердикт.

Сурово поступали в случае супружеской неверности по отношению к женщине. Если, например, новобрачная оказывалась порочной, то ее со всем позором отправляли в дом отца, и последний имел право поступать по своему усмотрению, вплоть до убийства. В романе В. Я.  Икскуля «Святой История и археология Илья горы Тбау» описана история девушки, совершившей такой проступок, ее ожидало суровое наказание: «Запихан (имя невесты. – С. Х.), мы – старейшины рода, в который, к нашему стыду, ты вступила, нашли тебя виновной в прелюбодеянии и порешили отослать тебя к твоему отцу, совершив над тобой наказание, предусмотренное нашими адатами в подобных случаях…». Отец Керима (свекр) хватает ее длинную косу и отрезает у самого затылка… Раскаленным прутом прижигают ее грудь» [21, 188-189]. Опозоренная на всю жизнь женщина возвращается в дом отца.

Если муж заподозрил жену в неверности, то «пойманных в прелюбодеянии дозволяется убить тут же, не иначе как обоих виновников… Муж, убивший любовника и пощадивший жену, – подвергается кровомщению со стороны родственников им убитого. Если же муж убьет жену, а любовник почему-то успеет избежать смерти, то последний становится кровным врагом родственникам убитой» [9, 55].

Таким образом, адаты четко следили за чистотой помыслов и семейной жизни.

Основная семейная обязанность женщины заключалась в воспроизводстве нового поколения. Дореволюционная деревня не знала сознательного регулирования рождений.

Хотя некоторые авторы утверждают, что уже в конце XVIII в.

«горец должен был прибегать к регулированию роста населения, он должен был искусственно понижать рождаемость или усиливать и без того сильную смертность, чтобы как-нибудь сохранить равновесие между количеством населения и емкостью своей территории… В целях понижения рождаемости практикуется, например, вытравливание плода и вообще разные способы лишения воспроизводительной способности» [2, 75]. Во всяком случае, ни официальная статистика, ни сведения современников не отмечают распространенности подобных фактов. Крестьянки не владели методами контрацепции и не делали абортов. Религия и общественное мнение были противниками ограничения рождений, и уклонение от История и археология прямой обязанности женщины считалось тягчайшим грехом

– «бездетных мужа и жены даже змея боится». В традиционном кавказском обществе сильны были религиозные догматы, и браки, и рождения оформлялись через церковные инстанции. Религия оказывала повседневное воздействие на сознание и жизнь людей, особенно в мусульманских районах. Ранний брак женщин был важным фактором высокой рождаемости. Вероятность внебрачного рождения была практически равна нулю. Внебрачные дети, родившиеся у вдовы или девицы и не узаконенные через последующий брак, считались незаконнорожденными. Женщине, родившей ребенка вне брака, грозили позор и общественное презрение.

Высокая рождаемость, конечно же, давалась крестьянке нелегко. Примерно 20 лет (с вступления в брак и до окончания фертильного возраста) она непрерывно производила детей, являя собой «родильную машину». Практически не было послаблений во время беременности, крестьянка не имела возможности на дородовой и послеродовой отпуск. Громадная физиологическая нагрузка по рождению и кормлению детей и одновременно громадное физическое напряжение, связанное с выполнением домашних и сельскохозяйственных работ, вели к тому, что женщина истощалась раньше времени. Многодетность освящалась религией и поощрялась обществом: «Один ребенок все равно, что нет детей, а двое детей как будто один» – сказано в пословице. Имена детей – показатель количества их в семье: Авдан («Седьмой»), Дасан («Нас десять»). Предпочтение отдавалось рождению мальчиков: «Не будет сына – не будет и крова», «Дочка родится

– чужой навоз» (т.е. выгода чужому – С. Х.). Бывали случаи убийства младенцев-девочек [23, 200]. Рождение сыновей сопровождалось особой торжественностью: «Угощениям нет конца, тотчас по получении об этом известии все бросаются поздравлять отца и всех родственников» [24, 62].

В обычае горцев была суровость по отношению к домочадцам, особенно детям: «Только в самом интимном кругу История и археология или с глазу на глаз позволительно отцу дать волю своим чувствам и понянчить, приласкать детей» [25, 231]. Народная мудрость поучала: «Своих детей воспитай, как враг (т.е. не балуй их – С. Х.), и тогда будешь доволен ими».

Детская смертность была крайне высокой, к ней родители относились хладнокровно: «Бог дал, бог взял». О некотором безразличии говорят хотя бы имена многочисленных чад. Например, Налхъуыдта («Не нужна»), Дыдзы («Вторичный»). В отдельных случаях матери многодетных семей, измученные непосильной нагрузкой, благодарили бога за то, что он «прибрал» их ребенка. Чтобы избавить ребенка от тяжелых недугов, отпугнуть болезни, детям давали неблагозвучные имена: Саукудз (Черная собака), Кудзаг (Собачий). Широкому распространению эпидемических и эндемических заболеваний, помимо низкой – общей и санитарной культуры местного населения, способствовало отсутствие каких бы то ни было мер по профилактике и лечению болезней, а также по оздоровлению окружающей среды. В Терской области насчитывалось к началу XX в.: аптек – 25; военных госпиталей – 11; больниц – 6; врачей – 123; фельдшеров – 325; повивальных бабок – 37. Один врач приходился в округах на 65 681 человека [26, 65]. Ежегодно разными болезнями страдало по области около 200 тысяч человек, из них смертный исход составлял примерно 15,2 %.

Поэтому долгое время не отмечалось признаков снижения заболеваемости и смертности. Коэффициент смертности оставался на стабильно высокой отметке. Терская область издавна была зоной, где постоянно свирепствовали эпидемии тифа, малярии. Частые вспышки эпидемий холеры и тифа, уносившие многие жизни, были следствием плохого санитарного состояния края. Одним из наиболее распространенных эпидемических заболеваний была оспа.

Даже в относительно благоприятные годы от оспы умирал каждый 4-й заболевший. Около 5 % болело туберкулезом. В конце XIX в. от разных форм туберкулеза умирало 6 человек История и археология из 1000. Распространенными были трахома, зоб, желудочнокишечные, сердечно-сосудистые заболевания.

Итак, демографическая модель кавказского общества претерпела достаточно серьезные изменения. Объективно высокая рождаемость диктовалась социально-экономическими условиями. Крестьянское хозяйство втягивалось в новые отношения, это трансформировало традиционные устои общества, выразившиеся прежде всего в изменении половозрастной структуры населения, увеличении количества малых семей – наиболее оптимальной ячейки в капиталистических условиях. Это в свою очередь изменило отношение внутри этой организации, большую роль играли мужчины, которые добывали средства существования. При всех новациях в демографических процессах незыблемым оставался предельно высокий уровень деторождении. Особенностью половозрастной ситуации Северного Кавказа был высокий удельный вес детской и рабоче-активной групп, в которых превалировало мужское население. Вместе с тем отмечалась повышенная детская смертность, связанная с плохими гигиеническими и социальными условиями жизни.

Примечания 1. Стефаненко Т. Г. Этнопсихология: Учебник для вузов.

М., 2000.

2.  Брачность, рождаемость и смертность в России и в СССР. / Под ред. А. Г. Вишневского. М., 1977.

3.  Бабич  И.  Народные традиции в общественном быту кабардинцев. М., 1995. С. 43.

4. Мусукаев А. И., Першиц А. И. Народные традиции кабардинцев и балкарцев. Нальчик, 1992.

5. Далгат Б. Материалы по обычному праву ингушей // Изв. Ингушского НИИ. Владикавказ, 1929. Вып. I.

6.  Смирнова  Я. С.  Семья и семейный быт народов Северного Кавказа. М., 1983. С. 48.

7. Балкарская народная лирика. Нальчик, 1957.

История и археология 8. Центральный государственный архив Республики Северная Осетия – Алания (далее – ЦГА РСО-А), ф. 11, оп. 10, д. 6267, л. 2.

9. Сборник сведений о кавказских горцах (далее – ССКГ).

Тифлис, 1868. Вып. I.

10. Отчет начальника Терской области за 1900 год. Владикавказ, 1901.

11. Урланис  Б. Ц.  Динамика населения России накануне Октября. //Ученые записки Всесоюзного заочного экономического института. М., 1957. Вып. 2.

12. Скачков А. Опыт статистического исследования горного уголка. Владикавказ, 1905.

13. Кавказ. 1894. №311.

14. Бгажноков Б. Х. Адыгский этикет. Нальчик, 1978.

15. Власть труда. 1928. № 4.

16. Кануков И. В осетинском ауле. Рассказы, очерки, публицистика. Орджоникидзе, 1985.

17. Ковалевский  М. М.  Закон и обычай на Кавказе. М.,

1890. Т. 1.

18. Сборник сведений о Терской области. Владикавказ,

1878. Вып. I.

19. ССКГ. Вып. III. 1890.

20. Хубулова  С. А.  Крестьянская семья и двор Терской области в Х1Х – нач. ХХ вв. СПб., 2002.

21. Икскуль В. Я. Кавказские повести. Цхинвали, 1969.

23. Цаголов Г. М. Край беспросветной нужды. Владикавказ, 1912.

24. Карпов Ю. Ю. Женское пространство в культуре народов Кавказа. СПб., 2001.

25. Периодическая печать Кавказа об Осетии и осетинах.

Цхинвали, 1980. Вып. I.

26. Хетагуров К. Собр. соч.: В 5 т. Т. 3: Дзауджикау, 1951.

27. Отчет начальника Терской области за 1902 год. Владикавказ, 1903.

–  –  –

Анализ политехнической реформы середины 1950-х – 1960-х гг., существенно изменившей содержание образовательной и воспитательной работы в школе, имеет научный и практический интерес в контексте развития современной системы образования. Как известно, с середины 1980-х гг.

российская школа переживает состояние практически не прекращающегося эксперимента. Разрабатываются и внедряются различные программы и методики обучения детей. Но, судя по уже рассмотренным или апробированным проектам, они, как правило, ориентированы на западноевропейские и американские модели школьного образования.

Без сомнения, изучение зарубежного опыта плодотворно. Но не в меньшей мере ценен при этом опыт, накопленный советской российской педагогикой. Найти разумный баланс между имеющимся российским опытом и достижениями других школ необходимо с точки зрения нашей национальной безопасности и суверенитета в XXI в. – времени стремительного роста потребности в высокоинтеллектуальном человеческом ресурсе.

Предыстория создания «трудовой школы» восходит к 1920-м гг. – периоду становления советской школы. Однако идея политехнического обучения стала активно реализовываться лишь с середины 1950-х гг. В теоретическом плане суть этой реформы сводилась к «укреплению связи школы с жизнью». На практике она должна была помочь восполнить постоянно растущие потребности развивающегося народного хозяйства в квалифицированных рабочих кадрах. Реформа также была призвана преодолеть неприязненное отношение общества к физическому труду и техническим проИстория и археология фессиям, не пользовавшимся популярностью у молодежи.

Одновременно с теоретическим обоснованием разрабатывались конкретные меры по осуществлению задач политехнического обучения. В 1954 / 55 учебном году в порядке эксперимента в отдельных школах страны перешли на новые учебные планы и программы. В Северной Осетии реорганизация учебно-воспитательной работы на принципах политехнизации начинается с 1955 / 56 учебного года. В старших классах городских и сельских школ вводилось преподавание машиноведения, электротехники и основ сельскохозяйственного производства. В 1957 / 58 учебном году по новому учебному плану занимались 16 из 99 средних школ [1, 22-23].

Однако реализация политехнической реформы встречала немало препятствий на своем пути. К примеру, программа политехнизации была хорошо отработана в декларативной части, но гораздо хуже обеспечена в материальном и организационном плане. Ликвидировать эти недостатки должны были промышленные предприятия, МТС, колхозы. Между тем, в школы, как правило, ими передавались оборудование и инструментарий, отработавшие свой срок и непригодные для обучения детей. Многие мастерские создавались спешно, размещались в неприспособленных для этого помещениях. Они не удовлетворяли требованиям безопасности труда на профессиональном уровне проводить уроки труда, практические занятия по машиноведению, электротехнике, растениеводству и т.д.

Трудности по осуществлению программы политехнизации усугублялись проблемами морального характера.

Руководством школ, предприятий и других организаций, на которых возлагались обязанности по исполнению этой программы, она часто воспринималась как отвлечение от основной деятельности и трата «вхолостую» времени и материальных сил, т.е. как очередная «обязаловка».

Устойчивость связей между шефами и их подопечными во многом зависела от финансовых и технических возможИстория и археология ностей предприятий. Большую помощь школам оказывали Теркумводстрой, заводы «Электроконтактор», «Электроцинк», ВРЗ, ОЗАТЭ, БМК, Швейная фабрика. Предприятия помогали в организации и оборудовании учебно-производственных мастерских, создании кабинетов естественного цикла, предоставляли базу для прохождения производственной практики, восполняли острый дефицит материалов [2, 15; 3, 15-17].

Составной частью трудового воспитания школьников являлась организация пришкольных участков и учебноопытных станций. В 1956 / 57 учебном году в 186 школах имелись опытные участки. Учащиеся специализировались на выращивании фруктовых деревьев, плодово-ягодных кустарников, овощей. Наибольшее распространение пришкольные участки получили в сельской местности. В 1962 г.

группа юннатов школы № 21, а также лучшие опытники ряда сельских школ побывали на Выставке достижений народного хозяйства в Москве [4].

После XX съезда КПСС особенно популярной стала идея организации ученических бригад. В 1957  г. на колхозных и совхозных полях республики работали 50 ученических бригад, насчитывавших 3429 учащихся старших классов. За ними было закреплено 3210 га земли, на которых учащиеся осуществляли весь комплекс сельскохозяйственных работ от посева до уборки урожая [5, 68]. Несмотря на организационные трудности, настороженность руководства колхозов и совхозов, выделение худших земель, показатели работы бригад позволили к 1959 г. увеличить число ученических бригад до 70. Они объединяли 6000 школьников, которые обрабатывали около 5000 га земли. По данным Министерства просвещения СО АССР, в этих бригадах были подготовлены 1357 специалистов по сельскохозяйственным специальностям, в том числе 170 трактористов, 260 шоферов, 108 животноводов, 80 полеводов [1, 76; 3, 15].

Особую известность приобрела в те годы кадгаронская История и археология ученическая бригада. В 1959 г. она вырастила урожай кукурузы на площади 149 га по 170 ц в початках с каждого гектара. На фоне всеобщей кукурузной эйфории несомненный успех не остался незамеченным. Кадгаронских школьников поздравил Центральный Комитет КПСС. В ноябре 1959  г.

принято постановление Северо-Осетинского обкома КПСС «Об опыте работы ученической производственной бригады Кадгаронской средней школы». Школам республики рекомендовалось популяризировать методы работы кадгаронцев. Определялись также льготы членам ученической бригады при поступлении в высшие учебные заведения [6, 83;

7, 93-94].

В сельской местности ученические бригады фактически стали «пробным камнем», а затем основанием для радикальной реформы школьной системы конца 1950-х – начала 1960-х гг. Кульминационным документом реформы явился закон «Об укреплении связи школы с жизнью и дальнейшем развитии системы народного образования СССР», принятый 24 декабря 1958 г. сессией Верховного Совета СССР.

В Северной Осетии закон о реформе школьного образования предусматривал введение всеобщего обязательного восьмилетнего образования для детей и подростков с 1961 / 1962 учебного года. Перевод школ на восьмилетнее обязательное обучение начался с 1959 / 60 учебного года. С 1 сентября на новый учебный план перешла двадцать одна школа. В этих школах, наряду с изучением основ наук, учащиеся 9-х классов должны были проходить производственное обучение на базе промышленных предприятий, колхозов и совхозов [1, 70-71].

В 1964/65 учебном году в Северной Осетии работало около 100 одиннадцатилетних школ с производственным обучением, составлявших почти половину общеобразовательных школ республики. В них насчитывалось более 9 тыс. учащихся 9-11 классов. В этом году был произведен выпуск из 11-х классов 2100 человек, специализировавшихся по различным История и археология сельскохозяйственным и рабочим профессиям. По производственным специальностям в 43 городских школах обучались 4846 человек, в 54 сельских школах – 3810 человек [8, 2].

Сложности в реализации Закона «Об укреплении связи школы с жизнью…» стали проявляться практически сразу. Они были обусловлены многими причинами: необеспеченностью материально-технической и финансовой базы реформы, отсутствием профессионально подготовленных мастеров производственного обучения, психологическим неприятием обществом преобразований, выразившимся в пассивном сопротивлении им.

Так, в 1964 г. для производственного обучения на предприятиях Северной Осетии были созданы 16 участков, 5 учебных цехов на 310 рабочих мест с пропускной способностью в 740 человек. Были открыты межшкольные производственные мастерские, обслуживавшие в течение дня 620 учащихся. В принципе, всего этого было недостаточно для осуществления политехнизации. Имевшаяся производственная база обеспечивала работу только 2360 учащимся.

Остальные размещались в общих цехах на местах рабочих, что существенно затрудняло последовательное, систематическое прохождение программного материала и организацию производственного обучения [8, 1].

Программу политехнизации школ, требовавшую капитальных и профессиональных вложений, промышленные предприятия все более воспринимали как обузу, как отвлечение от основной производственной деятельности. Поэтому, по мере возможности, они игнорировали обязанности, возлагавшиеся на них советскими и партийными органами.

К примеру, не было выполнено постановление органов Северо-Кавказского экономического района о дополнительном выделении в 1964 / 65 учебном году 195 рабочих мест на предприятиях республики. Из-за отсутствия необходимой производственной базы 60-70 % учащихся вынуждены были наблюдать трудовые операции со стороны и за три года обИстория и археология учения в политехнической школе фактически не получали специальности.

Осознание тщетности моральных, материальных, временных затрат на производственное обучение не прибавляло популярности идее политехнизации школы. По приобретенной в школе специальности работало незначительное количество выпускников. Подавляющее большинство их избрало работу и учебу в сфере, совершенно не имевшей отношения к полученной рабочей или сельскохозяйственной профессии. Таким образом, главная цель политехнического обучения в школе – создание квалифицированных рабочих кадров для народного хозяйства – не достигалась.

Все эти факторы проявлялись на фоне усиливавшегося негативного отношения всех слоев общества к дальнейшей реализации программы политехнического обучения. Поступление в вуз теперь полностью зависело от производственного стажа и общественно-производственной характеристики, а не от блестящих результатов в овладении основами наук в средней школе. Помимо этого вузы должны были оставлять все большее число мест учащимся, прошедшим производство, и строить сложную систему посредствующих звеньев между предприятиями и учебными заведениями. Эта реформа вызывала всеобщее недовольство. Интеллигенция выступила против реформы потому, что она лишала их детей решающих преимуществ для получения высшего образования.

Представители других слоев общества возмущались тем, что успехи их детей в школе, которые они полагали достаточными для дальнейшего продвижения по социальной лестнице, были дискредитированы неуместным «орабочиванием» и восхвалением производства, которое было вовсе нежеланно для них. Руководители предприятий также были встревожены перспективой наплыва «транзитных» на пути в вуз рабочих, вносивших беспорядок и дезорганизацию в производство [9, 411]. Пассивное сопротивление всех этих социальных категорий негативно отражалось на результатах реформы.

История и археология Ко всему прочему, чрезмерное расширение количества часов на производственное обучение в школе, несмотря на лишний год обучения, привело к резкому ухудшению качества изучения основных наук. Данное обстоятельство в значительной мере объяснялось тем, что старшеклассники охладевали к учению. Известный российский социолог М. Н. Руткевич отмечал: «Они ежедневно задумывались над вопросами такого рода: к чему изучать бином Ньютона, если я получаю специальность токаря или швеи, для овладения которой его знание не требуется?» [10, 29].

Снижение показателей успеваемости и по сельским, и по городским школам было настолько очевидным, что уже в 1960  г. органы народного образования забили тревогу.

Серьезное беспокойство вызывал уровень подготовки детей по алгебре, геометрии, физике и другим естественным предметам. Особенно пострадали гуманитарные науки (русский и осетинский язык, литература, история). Снижалось не только качество знаний учащихся старших классов, но и наметился отток их из школ, объяснявшийся, в частности, боязнью производственной специализации. Ведь профессионализация определялась не способностями и интересами учащихся, а близостью к школе тех или иных предприятий.

Старшеклассники, которые хотели получить рабочую профессию, предпочитали покинуть школу, рассуждая примерно так: для получения рабочей специальности целесообразнее поступить на год-два в училище, чем учиться в школе еще три года. Те из них, кто готовил себя к вузу, уходили после 8-го класса на производство и одновременно поступали в школу рабочей молодежи (ШРМ). Они выигрывали сразу по двум каналам: учились в ШРМ всего два года (вместо трех в «детской школе) и «зарабатывали» двухлетний производственный стаж [10, 30].



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
Похожие работы:

«Муниципальное автономное общеобразовательное учреждение Городского округа Балашиха "Средняя общеобразовательная школа № 26" Рабочая программа по учебному предмету "История" 6 класс (базовый уровень) на 2016-2017 учебный год Титовой Ларисы Валентиновны, учителя истории и о...»

«Александр Ярошевич Сражение 1812 года под Миром в историографии и искусстве (к проблеме экспозиции) Как известно, накануне вторжения войск Наполеона российская армия была рассредоточена в трех местах: 1-я армия Барклая де Толли (6 корпусов пехот...»

«Вестник ПСТГУ. Степкин Виталий Викторович, Серия II: История. История Русской канд. ист. наук, Православной Церкви. Русское географическое общество, Воронежское отделение.2017. Вып. 75. С. 39–54 396420, Россия, Воронежска...»

«Юрий Владимирович Никулин Почти серьезно Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=134256 Почти серьезно: АСТ: Зебра Е; Москва; 2008 ISBN 978-5-17-055586-4, 978-5-94663-684-1 Аннотация Уже больше четверти века прошло со дня выхода в свет первого издания "Почти сер...»

«Муниципальное бюджетное образовательное учреждение г.Ульяновска "Средняя школа №28" "Рассмотрено" "Согласовано" "Утверждаю" на заседании МО Заместитель директора по УМР Директор школы Руководитель МО учителей русского языка, литературы, истории и обществознания А.А. Фаизов. _ Жура...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "ТЮМЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" УТВЕРЖДАЮ Дирек...»

«Санкт-Петербургский филиал федерального государственного автономного образовательного учреждения высшего образования Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики Санкт-Петерб...»

«УДК: 94(575.1) ЮНУСОВА ХУРШИДА ЭРКИНОВНА СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ И ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ В УЗБЕКИСТАНЕ В 80-Х ГОДАХ ХХ ВЕКА 07.00.01 – История Узбекистана АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора...»

«Сажина Наталья Сергеевна Деятельность государства и общественных организаций по ликвидации детской беспризорности в 1921-1928 гг. (на материалах Урала) 07.00.02 – Отечественная история АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата ист...»

«Отзыв официального оппонента о диссертации Василькова Сергея Владимировича "Борьба североамериканских колоний за независимость на страницах британской прессы", представленной на соискание ученой степени к...»

«Александр Борисович Широкорад Украина. Противостояние регионов Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2868445 Украина. Противостояние регионов: АСТ; М.:; 2010 ISBN 978-5-17-060253-7, 978-5-403-01618-6, 978-5-17-060586-6, 978-5...»

«Николай Семёнович ЛЕСКОВ (1831 1895) Когда читаешь Н. С. Лескова, трудно понять, сказку он рассказывает или быль. Многое в его историях таинственно и непонятно, но завораживает, как старинные заклинания. Сам автор о "Неразменном...»

«А. А. Зализняк р е вн е р ус с к и е эн к л и т и к и ПРЕДИСЛОВИЕ Восточнославянские энклитики — в отличие от южнои западнославянских — привлекали к себе до сих пор, как в синхроническом, так и в историческом плане, очень мало внимания. В курсах истории русского языка соответствующий раздел вообще отсутствуе...»

«Договор № 9 г. Омск "30" сентября 2016 г. Общество с ограниченной ответственностью "Альфа-Ресурс" (ООО "Альфа-Ресурс"), в лице директора Гусева Сергея Александровича, именуемое в дальнейшем "Заказчик", с одной стороны, и Государственный эксперт Грачёв Максим Александрович, действующий на основании Приказа № 2365 Министерства ку...»

«М.Б. Свердлов К ИЗУЧЕНИЮ МАТЕРИАЛОВ, ПОДГОТОВЛЕННЫХ М.В. ЛОМОНОСОВЫМ ДЛЯ ВОЛЬТЕРА в 1757–1759 гг. И.И. Шувалов предложил Вольтеру написать "Историю Российской империи при Петре Великом" в особых условиях подготовки русскофранцузского договора, направленного против прусского короля Фридриха II, и начала Семилетней войн...»

«Попов Григорий Германович ПРОДОВОЛЬСТВЕННОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ НАСЕЛЕНИЯ НАЦИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ В НАЧАЛЕ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ (ПО МАТЕРИАЛАМ ТРОФЕЙНЫХ ДОКУМЕНТОВ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ВОЕННОГО АРХ...»

«ВЕСТНИК № 2 (39) Дальневосточного юридического института МВД России СОДЕРЖАНИЕ Выходит с 2001 г. Периодичность – четыре раза в год Теория и история права и государства Учредитель и издатель – Салтыко...»

«Аркавий Гузель Сагитовна СОЦИАЛЬНО-НРАВСТВЕННОЕ ВОСПИТАНИЕ СТУДЕНТОВ ССУЗ СРЕДСТВАМИ ТЕАТРАЛЬНОГО ИСКУССТВА Специальность 13.00.01 общая педагогика, история педагогики и образования Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата педагогич...»

«Александр Сергеевич Алексеев История, измеренная в пятиклассниках. Не только для двенадцатилетних Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=11080138 История, измеренная в пятиклассниках. Не только для двенадцатилетних: Наука и жизнь; Москва; 2014 ISBN 97...»

«УДК 821.161.1-3 О.В. Каданер НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПОЭТИКИ АНТИНИГИЛИСТИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ Н.С. ЛЕСКОВА Одно из центральных мест в творческом наследии писателя занимают антинигилистические романы ''Некуда'' и ''На ножах''. Они представляют значительное явление...»

«отдельных частей и глав в учебнике обусловлено степенью в аж ­ ности и изученности различны х видов источников и их комплексов. Учебник не ставит своей задачей охватить всю массу письменных источников, характеристика которых с разной степенью полноты д ан а в ранее выпущен...»

«Государственное образовательное учреждение Ростовской области специальное (коррекционное) образовательное учреждение для обучающихся, воспитанников с ограниченными возможностями здоровья специальная (коррекционная) общео...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.