WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Российская академия наук Уральское отделение Коми научный центр Институт языка, литературы и истории ЕВРОПЕЙСКИЙ СЕВЕР: ЛОКАЛЬНЫЕ ГРУППЫ И ЭТНИЧЕСКИЕ ГРАНИЦЫ Труды Института языка, литературы и ...»

-- [ Страница 1 ] --

Российская академия наук

Уральское отделение

Коми научный центр

Институт языка, литературы и истории

ЕВРОПЕЙСКИЙ СЕВЕР:

ЛОКАЛЬНЫЕ ГРУППЫ И ЭТНИЧЕСКИЕ

ГРАНИЦЫ

Труды Института языка, литературы и истории

Коми НЦ УрО РАН. Выпуск 71

Сыктывкар 2012

УДК 39:316.723(470.1/2)

ББК 63.5

ЕВРОПЕЙСКИЙ СЕВЕР: ЛОКАЛЬНЫЕ ГРУППЫ И ЭТНИЧЕСКИЕ

ГРАНИЦЫ. Сыктывкар, 2012. 236 с. (Труды Института языка, литературы и истории Коми НЦ УрО РАН. Вып. 71).

Сборник посвящен изучению культурных явлений и процессов на Евро­ пейском Севере России. Особое внимание уделено выявлению культурных стереотипов и культурных границ как факторов, способствующих стаби­ лизации местных сообществ. В числе проблем, которые рассматриваются исследователями, – культурно­хозяйственный опыт и этноэкологические стереотипы, условия, способствующие конструированию и деконструкции символических культурных границ в локальных сообществах.

Коллективная работа представляет интерес для широкого круга спе­ циалистов, преподавателей и студентов вузов, заинтересованных читателей.

Редакционный совет И.Л. Жеребцов (председатель), И.О. Васкул (зам. председателя), Е.А. Цыпа­ нов (зам. председателя), Е.Н. Рожкин (отв. секретарь), Ю.А. Крашенинникова, Т.Л. Кузнецова, А.Г. Мусанов, А.А. Попов, М.В.

Таскаев, Ю.П. Шабаев Редколлегия к. филол.н. О.И. Уляшев (отв. редактор), к.и.н. В.В. Власова (отв. секретарь), д.и.н. Ю.П. Шабаев Рецензент доктор исторических наук, профессор В.А. Семенов ISBN 978­5­89606­478­7 © Институт языка, литературы и истории Коми НЦ УрО РАН, 2012 © Коми научный центр УрО РАН, 2012 Посвящается памяти Николая Дмитриевича КОНАКОВА Николай Дмитриевич Конаков (04.12.1946 – 10.08.2010) ВВЕДЕНИЕ Настоящий сборник является своеобразным итогом реализации целого ряда проектов, инициаторами которых выступали сотрудники сектора этно­ графии Института языка, литературы и истории Коми НЦ УрО РАН, но в пер­ вую очередь статьи представляют собой обобщение опыта исследователь­ ской работы, проводимой в рамках плановой темы «Современные локальные сообщества, культурные границы и этнокультурные процессы на Крайнем Севере и Северо­Востоке европейской части России».

В содержательном плане статьи весьма разнообразны, но при этом объе­ динены общей проблемой, поскольку в центре внимания всех авторов нахо­ дятся локальные культурные сообщества, способы маркирования культурно­ го пространства групп и формы идентификации.

В работах, вошедших в данный сборник, исследуются культурно­хозяй­ ственный опыт и этноэкологические стереотипы; условия, способствующие конструированию и деконструкции символических культурных границ; ди­ намика этнических предпочтений и ориентаций в языковой сфере и сфере межкультурного взаимодействия; местные номинации и культурные тради­ ции, формы их трансформаций; соотношение локального и регионального в народных традициях.

В сборнике выделено два тематических блока: 1) Территориальные идентичности и местные сообщества; 2) Границы, символы и смыслы. Ред­ коллегия видит это разделение вполне логичным, поскольку методологиче­ ские и методические подходы, на которые опираются авторы работ, поме­ щенных в блоках, различны, равно как и предметная сфера исследований.

Первая группа статей ориентирована в основном на анализ культурных идентичностей (преимущественно гражданских), вторая – на описание куль­ турной специфики локальных групп, механизмы конструирования и поддер­ жания групповых границ в сельских сообществах.





Помимо тематической близости исследований, всех авторов объединяет и общее стремление отдать дань уважения Николаю Дмитриевичу Конакову, свет­ лой памяти которого посвящен коллективный труд. В данный сборник вклю­ чена рукопись итогового отчета по экспедиции в Интинский р­н Республики Коми в 1992 г., написанного Н.Д. Конаковым в форме завершенной автор­ ской статьи. Практически все представленные авторы сотрудничали с ним или работали под его руководством, поскольку в течение 20 лет Н.Д. Кона­ ков возглавлял отдел этнографии Института ЯЛИ. Полагаем, что труды кол­ лег, посвященные ушедшему товарищу, будут лучшим памятником ученому, признанному в отечественных и зарубежных научных кругах.

–  –  –

Введение «Русский Север» – устойчивое геокультурное понятие, которое неред­ ко используется как название одной из исторических провинций страны, не имеющей и не имевшей четких административных границ. В понимании географических границ «Русского Севера» нет единого мнения в связи с тем, что само понятие «Север» крайне многозначно (Stammler-Gossmann 2008).

Кроме того, при попытках определить границы исследователи нередко на­ ходятся в плену понятий, предназначенных для административного и эконо­ мического районирования территорий, но очень редко используют концепт исторической провинции (Габрусевич 2011:113­118).

Однако значимость данного понятия далеко не ограничивается террито­ риальностью, а имеет, прежде всего, символический и исторический смысл, который определяется восприятием региона в интеллектуальных и научных кругах. Используя понятие «Русский Север», исследователи редко задумы­ ваются над его возникновением и значением, ибо, как заметила культуролог Н. Соловьева, «географическое название русский Север… «превратилось» в макрорегиональный топоним, который воспринимается как «естественный» – за ним стоит мощный культурно­ландшафтный регион Русский Север. Его естественность заключается, вероятно, в том, что Русский Север несет в себе функцию географического названия – метки (Русский Север – север Рос­ сии) и топонимическую функцию за счет использования этнического при­ лагательного «русский» (Соловьева 2011:217). Впрочем, относить название «Русский Север» к топонимам будет некорректно, так как оно, очевидно, не связано с субстратной топонимией интересующего нас региона (Матвеев 2001; 2004; 2007; Saarikivi 2006). Между тем, поскольку понятие (географи­ ческое название, топоним?) широко используется в гуманитарных науках, вполне справедливо задать несколько вопросов. Является ли «Русский Се­ вер» действительно русским? Когда он стал таковым и стал ли вообще?

Когда и почему появилось само указанное понятие и чем обусловлено его появление? И, в последнюю очередь, имеет ли смысл ставить вопрос о гра­ ницах «Русского Севера»?

Для ответа на эти вопросы, безусловно, требуется обратиться к анализу исторического прошлого региона, коснуться вопроса о динамике этничес­ кого состава населения, определить смысл понятия «Русский Север» и из­ менения в его понимании.

Настоящая статья представляет собой попытку дать ответы на постав­ ленные вопросы и показать, как меняющийся исторический контекст приво­ дил к переменам в культурном маркировании северных территорий.

Колонизация Европейского Севера, его место в политической и куль­ турной географии России На ранних этапах отечественной истории Европейский Север России, который во многом синонимичен сегодня понятию «Русский Север», к ис­ ключительно русским регионам не относился. В скандинавской летопис­ ной традиции – это была Биармия (Бьярмаланд) – земля биармов (Джаксон 1988), по поводу локализации которой нет единого мнения, хотя очевидно, что скандинавские описания весьма условно обозначали границы Бьярма­ ланда (Захарова 2011: 421–428). В русской летописной традиции названные земли довольно определенно характеризовались как территории, находя­ щиеся в даннической зависимости от Великого Новгорода, «се волости новгородские:...Вологда, Заволоцье, Колоперем, Тре, Перемь, Югра, Печора»

(Грамота договорная). Земли «за Волоком», т. е. за Онегой, уже в XI–XIII вв.

стали именоваться Заволочьем, а в последующие два столетия этот термин приобрел расширительную трактовку, ибо им определялись и территории Нижнего Подвинья – собственно Двина и Двинская Земля, а потом также Прионежье и территории к востоку от Двины вплоть до р. Печора. Что ка­ сается населения Заволочья, то оно именовалось чудью или чудью заволоч­ ской (Ефименко 1869; Лашук 1969; Криничная 1991; Рябинин 1995).

Славянская колонизация Европейского Севера привела к изменению и восприятия данной территории, и характера ее культурного маркирования.

Эта колонизация начинается уже в XI в., но в указанную эпоху «этнический состав Русского Севера не исчерпывается компонентами славянского проис­ хождения. К моменту твердо зафиксированного расселения русских на Се­ вере (Устав 1137) там жили угро­финские племена. Попытки с помощью топонимии обнаружить более древние этнические пласты не встречают под­ держки специалистов» (Витов 1997: 18–19).

Колонизация шла двумя потоками: из Новгорода и Ростова Великого (верховая и низовая) (Власова 2005). Она была масштабной и быстрой, но главное ее следствие состоит в том, что переселения на Север славянского населения позволили не только окончательно подчинить регион русскому влиянию, но и культурно интегрировать его. Процессы культурной интегра­ ции протекали довольно интенсивно, о чем свидетельствует появление еще в «новгородскую эпоху» общего наименования территории.

Общий географический термин «Поморье» впервые упоминается в нов­ городской купчей грамоте 1459 г., а название «поморцы» – в Новгородской четверной летописи в 1526 г. (Ануфриев 2008: 34–36). За несколько столетий произошло превращение северных территорий из Заволочья в новгородское владение Поморье, а затем и во владение Московского государства. Но речь идет не просто о смене названия и изменении характера вассальной зависи­ мости. Кардинально изменился культурный облик территории и этнический состав ее населения. Место чуди, веси, двинян и других территориальных и этнических определителей прочно заняли поморцы, поморяне, т.е. некое но­ вое сообщество, имевшее обобщенное название, которое тем не менее под­ разумевало и этнический подтекст.

Вместе с тем обобщенное название «поморцы», которое упоминается в новгородских документах, было скорее лишь собирательным обозначением населения обширного региона, еще не осознавшего своего культурного един­ ства, своей принадлежности к какой­то социальной общности. Подобного осознания просто не могло произойти в названную эпоху в силу многих при­ чин: экономических, социальных, политических. Важную роль в культурной и политической интеграции играли три момента: религиозная принадлеж­ ность и религиозная идентичность (православные или некрещеные язычни­ ки) и система вассальной зависимости (подданные русского царя, ясачное население), а также способы мировосприятия средневекового человека. У людей эпохи средневековья существовали свои пространственно­временные представления (Гуревич 1972; Лотман 1999), которые отличались от со­ временных. Эти представления довольно четко прослеживаются на этно­ графическом материале (Конаков 1996), и главная их особенность состоит в локальности бытия и сознания. Впрочем, локальность самовосприятия сохранялась довольно долго в крестьянских немодернизированных сообще­ ствах, и даже после Первой мировой войны во вновь образованных странах Восточной Европы крестьяне в отдаленных поселениях во время переписи определяли свою идентичность не с помощью политонимов, общеэтниче­ ских или локальных этнонимов, а посредством определителя «тутошние», «местные» (Андерсон 2001). Эта локальность проявлялась также и в культур­ ном маркировании территории, и в построении общей культурной картины местных сообществ.

Картина мира средневековых жителей Севера представляла собой не­ кое сочетание физического и социального пространства, в котором место славян было весьма значительным. Несомненно, что славяне, пришедшие на Север, изначально оценивали себя как доминантную культурную группу, а свое окружение воспринимали как культурную периферию. Следствием этого и стало формирование этноцентричной модели мира, которая «отра­ зилась и на восприятии земель Севера, населенных «инородцами», как ино­ го, потустороннего мира, в котором, говоря языком русских странников, «все напротив». Поэтому вся этническая периферия Русского Севера наделялась характеристиками антимира...» (Теребихин 2004: 5). В этой модели мира наименование «поморяне» во многом становилось синонимом славянского населения региона, и термин использовался в основном для обозначения именно этого этнического компонента. Здесь важно заметить, что культурная дистанция между русским и иноэтничным населением Европейского Севера была довольно устойчивой и проявлялась не только в восприятии предста­ вителей этнических меньшинств как «чужих», культурно отличных жителей Севера, но и в устойчивом воспроизводстве этой дистанции.

Разрушению средневекового мировосприятия и средневековой идентич­ ности, в которой локальность и локальные определители играли решающую роль, повсеместно способствовало развитие внутреннего рынка, торговых связей и отношений. Для Европейского Севера в этом смысле важнейшую роль сыграли два исторических события. Первое из них связано с тем, что английские купцы открыли для себя Северную Московию, в связи с чем при Иване IV был заключен русско­английский торговый договор, а Европейский Север перестал быть отдаленной окраиной владений московского государя и начал восприниматься как северный рубеж русского государства и «окно» в Московию. Второе – связано с основанием в 1551 г. в устье Северной Двины г. Архангельск, изначально превратившегося в важнейший торговый порт го­ сударства. Этот город был важен не только для внешних торговых сношений, но не меньшую роль он сыграл и в деле формирования регионального рынка и укрепления внутренних торговых связей. Именно сюда, в Архангельск, дви­ няне, мезенцы, пинежане, жители Карельского, Терского и других берегов Белого моря везли рыбу, продукты зверобойного промысла. Они обмени­ вали их на другие товары или выручали за них деньги. Всех этих торговых людей стали называть поморами (Давыдов 1983), и здесь же возникла общая поморская идентичность, ибо региональный центр играл важнейшую интег­ рирующую роль. Эта общая поморская идентичность укреплялась еще и тем, что торговые отношения с иностранцами позволяли четче понять куль­ турные отличия местного населения от иноземцев, а оппозиция «свои–чу­ жие» формировала более определенное представление о «своих».

В результате из пинежан, мезенцев и т.д. к XVIII столетию сформирова­ лось некое культурное сообщество, а термин «поморы» превратился в этно­ ним. Прежнее название жителей поморцы было, вероятно, не столько этни­ ческим определителем, сколько региональным. Название же «поморы» обо­ значало уже собственно русское население Европейского Севера, ибо осталь­ ные этнические группы в официальных документах именовались иначе.

С начала XVIII в. начинается имперский период в развитии России, и для ее правящих кругов задача учета и идентификации своих подданных становится значимой, поскольку важно было подчеркнуть имперское вели­ чие не только обширностью территории, но и числом присягнувших на вер­ ность короне народов (не принимая во внимание собственно фискальные соображения властей). Этот период совпал по времени не только с формиро­ ванием поморов как специфической культурной группы русского населения Севера, а также и постепенным падением торгового значения Архангельска, переориентацией торговых путей, связывающих Россию с Европой, с север­ ных морей на Балтику. Но к началу названного периода связи региона с Ев­ ропой были более интенсивны, нежели в какой­либо иной части империи.

Эти связи не только способствовали экономическому процветанию Архан­ гельска, но и стимулировали интеллектуальную жизнь в городе, поскольку он был открыт не только для торговых связей, но и для идей, рождаемых европейской общественной мыслью.

А в европейской культуре данного периода задача понимания культур­ ного пространства и места человека в нем выдвигается на первый план ин­ теллектуального поиска. Работы философов просвещения подготавливают рациональную основу для возникновения последующих политических тео­ рий и, в частности, теории нации и национализма. Вероятно, главной идеей эпохи стала идея народного суверенитета (Рассел 1994; Руссо 1998). Народ­ ный суверенитет и сама идея народности возникли на основе критического взгляда философов на историю, в том числе на европейскую. Внимание к истории отечества в этот период становится крайне актуальным и для интел­ лектуального поиска в России.

Заимствование европейских идей, конечно, носило опосредованный характер и было связано со спецификой культурной среды на Европейском Севере и особенностями понимания местной интеллектуальной элитой сво­ его общественного предназначения. Европейский Север, как уже сказано выше, к началу XVIII в. не замкнутая и отдаленная периферия – через него проходили главные торговые пути России. Поэтому здесь сформировался свой достаточно большой слой образованных людей, которые стремились не только постигать идеи европейцев, но и применить их в деле познания истории и культуры Севера, ибо видели свое предназначение в обществен­ ном служении населению Архангельской губернии. Служение они понимали как деятельность, направленную на познание самого местного сообщества и описание специфики региона. Изучение богатств края, его истории и куль­ турных особенностей местного населения здесь начинаются раньше, чем в других губерниях России.

Исследовательская деятельность на Севере вполне логично начиналась с краеведческой работы. Основоположником местного краеведения стал В.В. Крестинин, который в 1759 г. в сотрудничестве с Александром Фоми­ ным, Алексеем Свешниковым и Николаем Зыковым основал в Архангельске первое историческое общество в России – «Общество для исторических ис­ следований». Его создание поддержали Академия наук и Вольное экономи­ ческое общество, но без поддержки местных властей, а потому достаточно быстро прекратило свое существование. Заметим, что тогда речь не шла о «Русском Севере», а территориальность и этничность имели вторичное зна­ чение в научном поиске, целью которого было составление наиболее полной номенклатуры различных провинций империи и описание их природного разнообразия. Имперская идеология на данном этапе ограничивалась обо­ снованием легитимности экспансионистских устремлений, прав на владение новыми территориями и управление новыми народами, но не на детальном описании их культурного своеобразия.

При этом изучение туземного населения и составление перечня насе­ ляющих империю народов как академическая задача постепенно становится все более актуальной, о чем можно судить по «Истории Сибири» Г.Ф. Мил­ лера и экспедиционным материалам академика И. Лепехина (Миллер 1937;

1941; Лепехин 2010).

Превращение Европейского Севера в культурное ядро России, рож­ дение термина «Русский Север»

В первой половине XIX в. и середине столетия главное внимание ис­ следователями уделяется статистико­географическим описаниям различных частей Российской империи (Пространство 2001; Исторические 2006), в ко­ торых, однако, делаются попытки культурной классификации территорий, описанию населяющих их племен.

В отличие от России, все еще не познавшей в полной мере свое культур­ ное многообразие, не осознавшей необходимость политического единства, в Европе в конце XVIII – начале XIX в. идеи государства и нации «сплавились в форму национального государства» (Хабермас 2002: 365), и потребность в культурной однородности нации как политического сообщества стано­ вится важным двигателем внутренней политики зарождавшихся государств­ наций. Под влиянием новых идей династические империи все определеннее ощущали необходимость поиска и обоснования своей культурной основы, формирования внятной государственной идеологии: «Поскольку в середине века все династические монархии использовали какой­нибудь бытующий на их территории язык как государственный, а также в силу быстро растущего по всей Европе престижа национальной идеи, в евро­средиземноморских монархиях наметилась отчетливая тенденция постепенно склоняться к ма­ нящей национальной идентификации. Романовы открыли, что они велико­ россы, Ганноверы – что они англичане, Гогенцоллерны – что они немцы, а их кузены с несколько большими затруднениями превращались в румын, греков и т.д.» (Андерсон 2001:107).

К середине XIX в. власти Российской империи стали понимать необ­ ходимость формирования собственной национальной идеологии и нацио­ нального мифа, и в эту эпоху начинаются активные споры по поводу места великороссов в системе государства и самого понимания русскости.

Фактически именно в это время сформулирована идея государствен­ ного народа, которая превратится в важный политический принцип уже при формировании Версальской системы, возникшей после завершения Первой мировой войны (Ноженко 2007). Великороссы стали рассматриваться офици­ альными идеологами именно в качестве государствообразующего народа.

«В 1864–1865 гг. М.Н. Катковым были сформулированы условия, обеспечи­ вающие наиболее стабильное развитие российского государства. Российская империя, по его мнению, могла существовать только как государство, в ко­ тором обеспечено преобладание титульной национальности. Другие «пле­ мена» могли сохранять свой язык, религию, культурные особенности, иными словами, все, что не угрожает целостности государства. При этом должно неуклонно поддерживаться единство законодательства, системы управления, государственного языка. Главной опасностью для России, считал Катков, мог стать сепаратизм отдельных народов, стремящихся стать самостоятельными нациями» (Бахтурина 2004: 5). Политические идеи неизбежно находили от­ клик и в умонастроениях интеллектуальной элиты. От описания экзотиче­ ских инородческих групп, населяющих обширные пространства империи, интерес исследователей все активнее стал смещаться к изучению русского крестьянина и его культурных ценностей. Созданное в эти же годы Русское географическое общество определило своей целью изучение Русской земли и Русского народа, а усилиями путешественников, писателей и историков ««ледяные пустыни» и «девственная тайга» наполнялись русскими героями и русскими воинами» (Слезкин 2008: 97).

В этой связи все большее внимание стало уделяться анализу России как геополитического пространства и попыткам понимания того, кто есть вели­ короссы, какие регионы страны являются историческим ядром Российского государства.

Само понятие великороссы уточнялось и дополнялось на протяжении XVIII и XIX столетий, равно как не оставалось неизменным понимание того, какие губернии могут считаться историческим ядром государства, каково то культурное пространство, которое именовали Великой Россией.

Одним из первых исследователей, кто предложил перечень губерний, относящихся к территориям, заселенным великороссами, стал Н.И. Надеж­ дин. Он определил пространство Великой России как «сердце» Российской империи. Но в состав Великой России Архангельская, Олонецкая и Воло­ годская губернии не были включены. Не относил к внутренней России и Великороссии названные губернии и географ К.И. Арсеньев, который также называл перечень областей «внутренней России», названных им «великим кругом» (Лескинен 2010: 3–5). Однако во второй половине столетия воззре­ ния историков на культурное значение Европейского Севера изменились.

В наиболее масштабном научно­популярном издании XIX в. – «Живо­ писная Россия», изданном М.О. Вульфом, в первых же томах представлены этнографические описания северных и западных регионов и лишь затем – центральных.

На роль типичного великоросса и наиболее яркого выразителя «русскости» во второй половине названного столетия исследователи нередко предлагали региональные группы населения Русского Севера (Деготь 2002:

176–186).

С одной стороны, это было связано с тем, что Россия все более превра­ щалась в национальную (этнонациональную) империю, где культурное ядро ее населения приобретало государствообразующее значение. С другой – это объяснялось расширением «поля русскости», ибо прежние окраины начина­ ли восприниматься как сугубо «русские» регионы (Урал, Дон, Сибирь).

Но не менее значимым было еще одно основание, которое сыграло важную роль в переосмыслении культурного значения Европейского Севера, а именно:

расширение научного поиска на Севере.

Открытие значения Русского Севера для науки, прежде всего истории, ар­ хеологии, этнографии и фольклористики, связывают с именами А.

Ф. Гильфер­ динга, П.Е. Ефименко, Л.Н. Рыбникова, Е.Н. Барсова, Н.Е. Ончукова, Ф.М. Ис­ томина и Г.О. Дютша, А.В. Маркова и А.Д. Григорьева, П.Г. Богатырева, О.Э. Озаровской и др. Их труды позволили по­иному оценить культурный потенциал Европейского Севера и его этнокультурное значение. Регион пред­ стал не как периферия культурного пространства великороссов, а как некая «культурная кладовая», где сосредоточено их многовековое культурное на­ следие, где сохранилась некая «исконная» или «первозданная» русскость.

Именно активный научный поиск второй половины XIX в. и его резуль­ таты позволили выстроить интеллектуальный культурный проект «Русского Севера». С целью объединения усилий многих специалистов и привлечения к делу изучения истории и культуры края широких слоев общественности в 1908 г. было создано Архангельское общество изучения Русского Севера (АОИРС). Начало его работы можно считать неким кульминационным мо­ ментом в истории изучения обширного культурного региона. В течение не­ скольких лет общество превратилось в одно из самых авторитетных в Рос­ сии, а издающийся с 1909 г. журнал общества («Известия АОИРС») признан лучшим периодическим изданием по краеведению в провинциальной России.

Деятельность Архангельского общества еще более способствовала вос­ приятию Европейского Севера как исконно «русского региона», как единой историко­культурной провинции, сыгравшей важнейшую роль в формиро­ вании русской ментальности. Не случайно в начале ХХ в.

творческие поезд­ ки на Север стали совершать многие российские художники, для которых фольклор, отечественная история и культура были стимулом для творчества:

К. Коровин, В. Серов, И. Грабарь, А. Архипов, М. Нестеров, В. Верещагин.

Однако можно ли считать Русский Север только лишь культурно­исто­ рической провинцией и культурным символом, связано ли само появление термина лишь с интеллектуальным поиском или оно логично вписывается в официальную идеологию, в стратегию построения национальной империи?

Вероятно, ответы на эти вопросы можно получить, обратив внимание на то, кем и когда был введен в публичный оборот термин «Русский Север».

Он появился не в трудах историков, этнографов, фольклористов, а впервые ис­ пользован лицом официальным, более того, политически значимым. В конце XIX в. губернатор Архангельской губернии А.П. Энгельгардт совершает двухлетнее путешествие по вверенной ему губернии. Путешествие носило характер инспекции, но одновременно автор вел путевые заметки и описы­ вал местные традиции и быт. Путевые записи губернатора вскоре были из­ даны в Санкт­Петербурге в форме хорошо иллюстрированной книги «Рус­ ский Север. Путевые заметки» (Энгельгардт 1897). «В самом тексте книги А.П. Энгельгардт использует нетопонимическую форму словосочетания – русский Север (русский с маленькой буквы), но уже, как видим, в заголов­ ке книги географическое название приобретает форму топонима. Так появ­ ляется, вероятно, первое упоминание о Русском Севере» (Калуцков 2009: 31).

Характерно, что Энгельгардт не обозначил границы Русского Севера и это, видимо, было сделано вполне сознательно, ибо позволяет толковать вопрос о границах весьма расширительно. Заметим также, что губернатор Энгель­ гардт внес немалый вклад и в дело становления Архангельского общества изучения Русского Севера.

Тот факт, что термин введен в публичную сферу лицом официальным и находящимся на высокой государственной должности, делает его содер­ жание политически мотивированным. Еще более очевидным его политиче­ ское значение станет тогда, когда мы обратим внимание на официальную политику властей Российской империи и идейную атмосферу, которая дик­ товала необходимость маркирования северных регионов как исключительно русских или находящихся в сфере русского культурного влияния. Со второй половины XIX в. усиливается проникновение на Север норвежских рыбо­ промышленников и зверобоев, повлекшее за собой не только усиление кон­ куренции с поморами, но и то, что Кольский Север, архипелаг Новая Земля стали восприниматься как ничейная земля (Нильсен 1996; Федоров 2009), на которую юрисдикция российского правительства не распространяется. Это заставило российское правительство принять специальную программу осво­ ения Кольского Севера и меры по стимулированию предпринимательской деятельности российских рыбопромышленников. Естественно, необходимо было однозначно маркировать территории Европейского Севера как россий­ ские. Таковая потребность усиливалась еще и тем, что, помимо норвежцев, существовала и другая опасность, которую российские власти видели в дея­ тельности финских миссионеров, особенно активно действовавших с конца XIX – начала XX в. в Карелии (включая Карельский берег Белого моря) и занимавшихся пропагандой лютеранства, финской культуры. В противовес этой деятельности царские власти считали необходимым усилить русифи­ кацию меньшинств (Мусаев 2007), а территории со смешанным населением маркировать как исключительно русские. При этом не следует недооцени­ вать как роль процессов культурной интеграции, так и значение меняющихся культурных ориентаций, которые были в пользу доминирующей этнической общности. Ну и, наконец, надо принимать во внимание тот факт, что к началу ХХ столетия окончательно сформировалась националистическая доктрина, суть которой последовательно пропагандировала газета «Русское знамя», а ее содержание определялось следующим образом: «Русский народ как на­ ция выражается в трех символах: вере православной, царе самодержавном, и народе русском» (цит. по Размолодин 2011: 153).

Все это в совокупности позволило в начале ХХ в. переквалифицировать Поморье в Русский Север, а поморов – в великороссов, что подтверждается как результатами первой Всеобщей переписи населения Российской импе­ рии 1897 г. (Первая 1905), так и тем, что с начала ХХ в. термины «поморы»

и «Поморье» выходят из употребления (Бернштам 1978). Очевидно, что данная переквалификация была как культурно, так и политически мотиви­ рована, и поэтому культурный проект «Русский Север» можно считать и по­ литическим проектом.

Однако в дальнейшем политическая значимость маркирования Евро­ пейского Севера как собственно русского региона утрачивается, и последую­ щими поколениями Русский Север стал восприниматься сугубо как культур­ ный символ. В этом отношении наиболее показательно замечание, которое сделал академик Д. Лихачев: «Самое главное, чем Север не может не тронуть сердце каждого русского человека, – это то, что он самый русский. Он не только душевно русский – он русский тем, что сыграл выдающуюся роль в русской культуре. Он спас нам от забвения русские былины, русские ста­ ринные обычаи, русскую деревянную архитектуру…» (Лихачев 1983: 7).

Современные исследователи пишут не только о «заслуге Русского Севера в развитии культуры и образования» (Булатов 1999: 258), но также и о «ме­ тафизике Севера», о его «сакральной географии», которая и выделяет его в особую культурную реальность, и позволяет говорить о нем как о едином культурном пространстве (Теребихин 2004).

Именно в советские годы термин «Русский Север» потерял не только свое политическое значение, но и значение культурного ядра страны, чему немало способствовала политика в отношении народов Севера.

Советская эпоха и советская система культурного маркирования Смена эпох, как правило, влечет за собой и смену культурных симво­ лов. На Севере это проявилось очевидно и достаточно быстро.

После по­ беды большевиков ими была принята на вооружение доктрина этнического национализма, суть которой базировалась на двух ключевых положениях:

1) каждая этническая группа должна обладать собственным национально­ государственным образованием; 2) в рамках собственного государственного образования данная группа получала статус «коренной», а все остальное на­ селение относилось к «некоренным» жителям. Коренная этническая группа могла претендовать на политическое доминирование и иные преференции (Тишков 1993). Всю территорию страны поделили на этнические анклавы:

автономные республики, области, национальные округа и даже националь­ ные сельсоветы. Идея состояла в том, чтобы обеспечить новому режиму политическую поддержку со стороны многочисленных этнических мень­ шинств. Поэтому идеологи большевизма говорили о необходимости особого внимания к интересам этих культурных групп (Ленин 1986а), подчеркивали необходимость борьбы с великодержавным русским шовинизмом (Ленин 1986б), и поэтому же вместо республиканских идеалов гражданского равен­ ства, которые декларировались лидерами Великой Французской революции (Braudel 1986), российские большевики стали выстраивать особую систему политической и культурной иерархии, фактически следуя логике идеологов имперской России. Главной политической опорой режима и наиболее лояль­ ной социальной группой был определен пролетариат (промышленные рабо­ чие), а остальные социальные группы объявлялись недостаточно зрелыми для социалистического преобразования общества. Но этнические меньшин­ ства рассматривались как естественный союзник пролетариата, поскольку многие из них не имели развитой классовой структуры. Кроме того, как и про­ летарии, представители меньшинств могли рассматриваться как эксплуатиру­ емая часть общества, а в качестве эксплуататора выступало само государство, в лице его чиновников и представителей государствообразующего народа.

В культурной политике произошло совмещение политических и этни­ ческих принципов организации общества, а потому термин национальность (nationality), который в других странах означает лишь гражданство, стал в СССР синонимом этнической принадлежности. Подмена идеи гражданства и гражданского равенства идеей этничности и превращение этнической при­ надлежности в синоним национальности позволили исключить из политиче­ ского дискурса идеи прав гражданина и человека. Политизация культурных различий превратилась в важное направление внутренней политики, и не случайно в 1932 г. в СССР введен внутренний гражданский паспорт, где графа «национальность» стала обязательной (в отличие от других стран), а фиксация этнической («национальной») принадлежности гражданина долж­ на была осуществляться согласно специальной инструкции, суть которой сводилась к принудительному и пожизненному навязыванию этничности (национальной принадлежности). Тем самым каждый член общества тесно привязывался к определенной этнической группе, чего прежде не было.

Превратив этничность в важный политический маркер, большевики использовали ресурс политически мобилизованной этничности меньшинств для нейтрализации политического ресурса великороссов. Более того, рус­ ские, согласно официальной точке зрения, были главными эксплуататорами на Севере, а борьба с ними и ликвидация всяческих ее форм стали основной целью новой власти. Вполне закономерно, что сам термин «великоросс», рассматриваемый как намек на господствующее положение данной группы, исключили из политической лексики, а в политическую практику внедрили культурную иерархию народов, в которой русские не занимали ведущих по­ зиций, поскольку они не рассматривались как один из «коренных» народов страны. На Севере создан ряд национально­государственных образований (Карельская трудовая коммуна в 1920 г., Коми автономная область в 1921 г., Ненецкий национальный округ в 1929 г.), где начались процессы так назы­ ваемой «коренизации», нередко принимавшей форму вытеснения предста­ вителей «некоренных народов» со статусных позиций и разделения местных сообществ на этнические сегменты.

В Карелии, например, «в северных районах республики среди карел под влиянием финнизации появилась мода менять на финские свои старин­ ные «русские» фамилии (Петров, Родионов и т.п.). Финнизация приводила к разделению населения по этническому признаку буквально во всех сферах повседневности и общественно­политической деятельности. «Финноязыч­ ные» карелы проводили отдельные от русских комсомольские собрания, а в школах карельские дети не хотели сидеть за одной партой с русскими свер­ стниками. Из 22 газет 10 были на финском языке, из 8 журналов – 5 фин­ ноязычные. До 1935 года в Реболах и Ругозере не было русскоязычных книг, ни один из руководящих работников не говорил по­русски. В школах Ребол, Кестеньги и Ухты русский язык вообще не преподавался» (Сурво 2009: 126).

Выделение территориальных единиц, в которых одна из этнических групп получала политические и культурные преференции, было не всегда возможно на Севере, поэтому систему административных автономий до­ полнили специальным списком «народов Севера». Впервые это определение введено в 1920­х гг., т.е. когда в бывшем СССР осуществлялся активный про­ цесс так называемого национально­государственного строительства, и встал вопрос о «необходимости» социальных и экономических преобразований в жизни народов северных окраин страны, социалистического переустройства их хозяйства, быта и культуры. Для развития промыслового хозяйства север­ ных народов в составе Народного комиссариата по делам национальностей в 1922 г. создан Приполярный подотдел по охране и управлению северными племенами России.

К числу «народов Севера» были отнесены чукчи, чуванцы, азиатские эски­ мосы, коряки, ительмены, алеуты, юкагиры, эвены, эвенки, долганы, нанай­ цы, нганасаны, ненцы, энцы, селькупы, кеты, ханты, манси, саамы, нивхи, ульчи, удегейцы, негидальцы, ороки, орочи, тофалары (Соколова 2007), т.е.

в группу этих народов включались этнические сообщества, относящиеся к разным антропологическим типам и говорящие на языках уральской, тун­ гусо­маньчжурской, чукотско­камчатской, алтайской, эскимосо­алеутской семьях языков. Основанием для выделения этих народов в особую группу явилась идея о необходимости оказания данным народам адресной помощи для раз­ вития их хозяйства и культуры, а также такие критерии, как малочисленность, общая направленность хозяйства (оленеводство, охота, рыболовство и мор­ ской зверобойный промысел), особенности быта, социально­экономическая и культурная отсталость. В советские времена списочный состав народов Севера включал 26 народов, но в названный список не были включены рус­ ские, в том числе культурные группы русского старожильческого населения, в хозяйстве которых промысловая деятельность играла важную роль. На Ев­ ропейском Севере к таковым группам относились поморы и усть­цилемы.

Если же говорить в целом о коренном населении Севера, то оно, как полагает

М. Жуков, «может быть разделено на три большие группы:

– коренные малочисленные народы Севера;

– коренные народы Севера, не являющиеся малочисленными;

– русскоязычное и татароязычное старожильческое население, представ­ ляющее собой специфические этнографические группы внутри русского и татарского народов» (Жуков 2009: 56–57).

Однако большевики не принимали во внимание интересы крупнейшей культурной группы населения Севера. Уже в 1920 г. ликвидировано Архан­ гельское общество изучения Русского Севера, а сам термин «Русский Се­ вер» в 1920–1930­х гг. перестал употребляться. Когда в 1929 г. был создан Северный край (просуществовал до 1936 г.), его создание диктовалось не исторической традицией или этническим составом населения, а сугубо сооб­ ражениями экономического порядка. Реабилитация термина «Русский Север»

произошла уже после Отечественной войны, во время которой политические лидеры вынуждены были обратиться к историческим и культурным симво­ лам страны, подчеркивать значимость русского этнического компонента в составе страны (тогда власти заговорили о «Великом русском народе»), бо­ лее лояльно относиться к религии. Но в послевоенные годы термин «Рус­ ский Север» стал использоваться только в фольклорно-этнографическом контексте, т.е. для описания общих явлений в быту, фольклоре, календар­ ной и семейной обрядности северных русских. Русскость и русские не за­ няли в официальной идеологии центральное место, ибо эта идеология во­ обще эволюционировала в сторону «социалистического унитаризма», о значимости которого заявлял И. Сталин (Сталин 1947: 78) уже в первые годы советской власти. Собственно, В. Ленин также подчеркивал, что «на­ циональный вопрос является вопросом подчиненным» для советской власти (Ленин 1986б), а потому логика эволюции официальной идеологии не могла строиться на дальнейшем усилении этнического национализма. Власти пони­ мали, что нужна некая форма культурной и политической интеграции, но эта интеграция не мыслилась ими как этническая ассимиляция, а предполагала формирование нового надэтнического сообщества – советского народа и, со­ ответственно, новой индивидуальной идентичности – советского человека (Ким 1972). Фактически подобная форма интеграции мало отличалась от американского концепта «плавильного котла» (Чертина 2000). Поэтому за культурный символ была принята идея «дружбы народов», а само советское общество в культурном смысле рассматривалось как некая расширенная се­ мья, в которой все народы – братья, а русские – старший брат (что впослед­ ствии и стало трактоваться как стремление к «русификации» меньшинств).

Рассматривать же данную символическую модель как русификацию, в частности северных финно­угров (Taagapera 1999), – это явное упрощение.

Таким же упрощением являются и утверждения об отсутствии в СССР на этапе «развитого социализма» национальной политики вообще, о чем заго­ ворили многие местные исследователи в «национальных республиках» после краха советской системы. Нам представляется, что в этом отношении наи­ более точна оценка этой политики американским лингвистом Роном Виксма­ ном, который полагает, что советская национальная политика в целом была вполне рациональна, логична и постоянна во времени по отношению ко всем этническим группам, поскольку она, прежде всего, подчинялась целям и ин­ тересам режима и тесно связана с идеологией и общей политической страте­ гией (Wixman 1986: 449–468).

Тем не менее очевидно, что мста государственному народу (этносу), на роль которого могли претендовать только русские, в советских идеологи­ ческих конструкциях не нашлось, если исключить некие декларации и идею «старшего брата», которая не подкреплялась системой этнических префе­ ренций, каким­либо общественно значимым культурным стандартом типа американского WASP (белые американцы англо­саксонского происхождения, исповедующие протестантизм) и самой советской этнической номенклату­ рой («коренные народы», «национальные меньшинства», «народы Севера»).

Советская этническая номенклатура наложила свой отпечаток и на по­ нимание границ Русского Севера. Если первоначально границы культурной провинции либо не указывались, либо толковались расширительно, т.е. от Кольского п­ова и Карелии до Урала, то поздние советские исследователи четко указывали, что Русский Север – это территория, расположенная меж­ ду землями, заселенными карелами на западе, и коми – на востоке (Витов 1997:9). Между тем и в Карелии, и в Коми есть районы, которые исторически были заселены исключительно русскими, и русское население обеих респуб­ лик сформировалось много столетий назад (Жеребцов 1982; Карелы 1983).

Иными словами, в советскую эпоху произошло существенное ограничение не только территориальных границ провинции, но и сужение смысла тер­ мина. Он также, очевидно, потерял всякое политическое значение. И утрата этого смысла довольно своеобразно проявилась в постсоветскую эпоху.

Культурные идентичности на Европейском Севере в постсоветской России Рубеж 1980–1990­х гг. характеризуется радикальными переменами в по­ литической и экономической жизни и сменой правящего режима. Более того, в данную эпоху происходит резкая актуализация этничности и превращение ее в мощный политический ресурс (Тишков 2011). В числе политических факторов появилось огромное количество этнополитических движений и организаций, в национальных республиках провозглашался приоритет мест­ ных законов над федеральными на основании принимавшихся одна за другой деклараций о суверенитете. Как реакция на парад суверенитетов начала 1990­х гг. (Дробижева и др. 1996) стали появляться идеи создания «русских»

республик. В этой связи логично предположить, что уже готовый культур­ ный проект «Русский Север» приобретет политическое значение и будет ис­ пользован региональными элитами для формирования региональной идео­ логии, создания региональных политических движений и административно­ го переформатирования территории Европейского Севера. Однако этого не произошло. Политический ресурс идеи был недостаточен, ибо фольклорно­ этнографическое понимание термина «Русский Север», которое многие де­ сятилетия культивировалось в научной среде, ограничивали возможности его политического использования. Но важнее было то, что советская система этнических статусов (которая довлела над сознанием политиков), внедрен­ ная большевиками, не наделяла русских статусом «коренного», а значит, и государствообразующего народа. Поэтому новые республики предполага­ лось строить, основываясь на идеях регионализма или превращая локальные этнонимы и культурные традиции в политически значимые символы, кон­ струируя новую этничность, которую лишь отчасти отождествляли с русско­ стью или не отождествляли вовсе (Шабаев 2006).

Тем не менее в эпоху суверенизации первой половины 1990­х гг. появи­ лись проекты создания Уральской, Вологодской, Сибирской, а также Помор­ ской республик. Что касается последней, то ее идея родилась, опираясь на культурно­историческую специфику Европейского Севера. Для реализации идеи в 1992 г. ряд политических партий и организаций АО зарегистриро­ вал национальный культурный центр «Поморское возрождение». Многие лидеры движения, выступавшие за создание республики, все же отказались на том этапе от формирования этнополитического поморского движения. В 1994 г. «Поморское возрождение» распалось на отдельные группы. Поздней­ шие попытки интегрировать поморские организации в рамках объединения «Поморский мир» также не были успешными. Однако поморская идея проч­ но утвердилась в региональном политическом дискурсе и стала обретать культурное содержание.

Очевидное развитие поморская идея получила в недрах региональной политической организации «Демократическое возрождение Севера», кото­ рая действовала в Архангельской области до 2001 г. Ее политический кон­ цепт опирался на стремление некоторых местных интеллектуалов к куль­ турному и политическому противопоставлению Центральной России и по­ морской Северной Руси. Идеолог движения Александр Иванов попытался определить, каковы пути формирования священного идеального мира на Севере и где исторические корни стремления к построению такого мира. Он, в частности, заявлял: «Поморы обладают особым чувством собственного до­ стоинства и любовью к свободе. Причина этого в том, что на Севере не было крепостного права, а основной формой организации хозяйственной жизни была не община, а артель. У поморов отсутствует чувство врага, так как есте­ ственных ресурсов всегда хватало всем, а иностранцев воспринимали не как конкурентов, а как партнеров по торговле. Начавшиеся в глубокой древности контакты с Европой (морем Эдинбург, Осло и Бремен ближе Москвы) выра­ ботали западноевропейскую ориентацию сознания, отсутствие ксенофобии и уважение к демократическим институтам. Поморам исторически присуще презрение московской власти – и царской, и советской, и постсоветской – за ее лживость, жестокость и творимый ею произвол. Поморы стремятся работать не на государство и как можно меньше зависеть от него» (Филатов 2002: 65).

С начала 2000­х гг. поморская идея из политической превращается в культурную. Значительный стимул к развитию поморского этнокультурного движения дали итоги переписи населения 2002 г., которые показали, что происходит процесс реидентификации, и для части местного населения по­ морская идентичность вновь становится актуальной, а потому может быть зафиксирована статистически (6,5 тыс. чел. назвали себя поморами).

В 2003 г. в Архангельске зарегистрирована национально­культурная автономия поморов г. Архангельск, а в начале 2004 г. – община поморов как община коренных малочисленных народов Севера (ликвидирована по решению суда в 2011 г.). Некоторые лидеры организации стали заявлять, что поморы не этнографическая группа и не субэтнос русского народа, а самостоятельная этническая группа, причем финно­угорская (есть и дру­ гие варианты понимания поморской идентичности). Председатель нацио­ нального культурного центра Архангельска И.

Мосеев в своем заключении «Этническое самоопределение и этногенез поморов» так сформулировал идеологическую основу поморской национально­культурной автономии:

«Несмотря на многочисленные попытки ассимилировать поморов и пред­ ставить их лишь как составную часть великорусского этноса (этнографи­ ческая группа, субэтнос, популяция, сословие и т.д.), поморы сохранили свое этническое самосознание, о чем свидетельствуют результаты переписи 2002 г… Поморы – это самостоятельный этнос, первичная культура кото­ рого не была привнесена извне (из России), а возникла в ходе постепенного слияния местных угро­финских «протопоморских» культур и культуры пер­ вого древнерусского (но не «великорусского»!) населения» (Шабаев 2003).

Указанная позиция разделялась одно время и председателем национально­ культурной автономии поморов г. Архангельск П. Есиповым, который по этому поводу замечал: «Предками поморов были такие финно­угорские пле­ мена, как саами, вепсы, корела…» (Есипов 2006). У отечественных этногра­ фов иной взгляд на этническую историю Европейского Севера. В частности, И.В. Власова отмечает: «Новгородцы и ростовцы, с которыми было связано формирование русского населения Севера, хотя и представляли собой зе­ мельные областные общности, относящиеся к одному этносу, тем не менее сами, с этнической точки зрения, имели смешанное происхождение, ибо жили и развивались в различных природных и хозяйственных условиях и при расселении в Восточной Европе, в том числе и по Северу, сталкивались с различными группами финно­угорского происхождения» (Власова 2005: 39).

Поморское движение окончательно оформилось как самостоятельная регио­ нальная этнополитическая организация лишь к концу первого десятилетия XXI в. В 2008 г. прошел I съезд поморов. В 2009 г. состоялся II межрегио­ нальный съезд поморов, который прошел в г. Умба Мурманской области.

Главное требование поморского движения – официальное признание поморов как самостоятельной этнической группы и предоставление им ста­ туса коренного малочисленного народа и соответствующих преференций.

Общественная поддержка у движения есть, но само понимание поморской идентичности весьма неоднозначно (Шабаев и др. 2010). Систематизация современной поморской идентичности сложна, поскольку она исторически формировалась на фоне других этнических и региональных идентичностей, долгое время не была актуализирована и сегодня все еще достаточно аморфна и сильно мифологизирована.

На пространстве Европейского Севера сегодня имеет место множество локальных, региональных, этнических идентичностей, но все они выра­ жены довольно слабо. При этом, как показали итоги опроса, проведенного в марте 2010 г. в трех региональных центрах Европейского Севера (Мурман­ ске, Архангельске и Сыктывкаре), самой очевидной идентичностью является общая северная идентичность (северяне), которую респонденты восприни­ мают как гражданскую, но не как этническую идентичность, примерно две трети жителей названных городских центров однозначно идентифицируют себя подобным образом, на втором месте по значимости оказывается обще­ российская гражданская идентичность (Шабаев 2010).

Таким образом, в постсоветскую эпоху, когда произошла резкая актуа­ лизация этничности, а этнический федерализм продолжал оставаться важ­ ным принципом внутренней политики, этническая мобилизация, очевидно, стала проявляться и в сугубо «русских» регионах, где одни прежние куль­ турные символы и этнотерриториальные маркеры утратили свое значение, а другие обрели новое содержание. Но при этом «русскость» явно проигры­ вала локальным и иноэтничным определителям даже там, где прежде имела топонимическое значение.

Безусловно, русские и сегодня являются крупнейшей этнической груп­ пой во всех регионах Европейского Севера: в Архангельской и Вологодской областях их доля, согласно данным переписи населения 2002 г., превышает 90%, а в других она почти повсеместно растет (таблица), хотя абсолютная численность населения уменьшается как по причине отрицательного сальдо миграции, так и из­за превышения смертности над рождаемостью. Сниже­ ние численности населения северных регионов – устойчивая тенденция, причем этот процесс начался во всех регионах Европейского Севера при­ мерно в одно и то же время, например, в Вологодской области снижение населения идет неуклонно, начиная с 1988 г., в Республике Коми – с 1990 г., Мурманской области – с 1989 г. С 1989 по 2002 г. Мурманская область по­ теряла 23% своего населения, Ненецкий автономный округ – 24, Республика Коми – 18,6 (Шабаев 2006: 6), а если принять во внимание материалы пере­ писи 2010 г., то оба субъекта лишились с 1989 г. почти трети населения. По существу, ныне происходит процесс деколонизации Европейского Севера, в результате которого деградируют и перестают существовать не только мно­ гие села и деревни, но и поселки, а в ближайшей перспективе вопрос стоит о ликвидации крупных поселений и целых городов.

Значительный по масштабам миграционный отток населения из ре­ гионов Европейского Севера не только порожден причинами социально­ экономического порядка, которые снизили привлекательность Севера для мигрантов, но стимулируется и будет стимулироваться усиливающейся «ми­ грационной готовностью» населения.

Об этом, в частности, свидетельствуют результаты опроса населения Мурманска, Архангельска и Сыктывкара, осуществленного в марте 2010 г.

Согласно данным, 35,5% жителей Архангельска, 38,8 – Мурманска и 39,6% – Сыктывкара хотели бы уехать из своих городов и регионов навсегда или на длительное время, а среди молодежи в возрасте от 18 до 25 лет доля потен­ циальных мигрантов составляет уже 51,4%.

–  –  –

В этническом отношении среди выезжающих с Севера преобладают представители славянских народов, т.е. численно доминирующих этниче­ ских групп. Это позволяло предположить, что доля титульных этнических групп в составе населения двух национальных республик и одного автоном­ ного округа, входящих в состав региона, именуемого «Русским Севером», будет возрастать. И результаты микропереписи населения 1994 г. делали эти предположения не безосновательными. Но перепись населения 2002 г. по­ казала, что доля русских во всех регионах, за исключением Ненецкого АО, возросла, а в 2010 г. – повысилась во всех регионах Европейского Севера, и этническая гомогенизация становится устойчивым процессом. Таким об­ разом, в статистическом отношении Европейский Север РФ продолжает оставаться «русским», поскольку русские численно доминируют во всех об­ ластях, республиках и округах. Русское население формируется не только посредством естественного прироста, но, как и в предшествующие эпохи, отчасти за счет ассимиляции этнических меньшинств, которые являются аборигенным населением региона. Так, к примеру, опрос учащейся молоде­ жи, проведенный в Коми в 1998 г., показал, что пятая часть городских школь­ ников (16–17 лет), у которых оба родителя коми, называли себя русскими (Шабаев 1998: 91–112). Процессы ассимиляции в последующие годы не ослабевали, о чем свидетельствовали результаты переписи 2002 г., показав­ шей весьма заметное сокращение численности карел, коми, вепсов, которое невозможно объяснить только превышением смертности над рождаемостью, имевшем место в последние годы (Клементьев 2002; Шабаев 2002), а также итоги переписи 2010 г., подтвердившие, что тенденция к изменению куль­ турных идентичностей усиливается, за счет чего численность уральских на­ родов сократилась весьма значительно (Вот какие 2011).

Заключение Русский Север как исторический топоним является довольно поздним образованием. Как культурно­исторический регион он никогда не был соб­ ственно «русским», но русское население здесь начинает преобладать уже в средневековье. Однако оно маркировалось и маркировало себя по­разному, а культурные идентичности и культурные маркеры были тесно связаны с офи­ циальной идеологией и политикой. Сам же термин «Русский Север» ныне в большей мере утратил топонимическое значение и имеет фольклорно­ этнографическое содержание в научной и культурологической литературе.

Утрата этнической маркировки Европейского Севера, однако, диссониру­ ет с попытками однозначно этнически маркировать другие полиэтничные российские регионы – «кавказские регионы», «финно­угорские регионы»

(Шабаев, Чарина 2010). Сегодня Европейский Север – это депрессивная территория (Север 2007; Пилясов 2009), которая вновь воспринимается как периферия. При этом политическое значение данного региона явно недооце­ нивается, и потому разрабатываются специальные программы региональ­ ного развития для Северного Кавказа, Приморья, Сибири, но не для Евро­ пейского Севера, т.е. самый «русский регион» страны обойден вниманием политического руководства. По мнению известного российского этнолога А. Головнева, геопозиция России выглядит размытой, поскольку в нацио­ нальном самосознании россиян «северная перспектива» явно недооценена, хотя в цивилизационном плане «север предстает не стороной света, а основ­ ным пространством нестоличной России» (Головнев 2004: 476). Впрочем, о многозначности восприятия Севера и неопределенности северной политики современной России пишут и многие зарубежные исследователи (Brunstad и др. 2004; Stammler-Grossman 2008). Тем не менее очередная переквалифи­ кация Европейского Севера в политически значимый регион еще не прои­ зошла, хотя и вполне возможна, ибо в публичной сфере начинается конку­ ренция между геокультурными понятиями «Поморье», «Русский Север» и «Беломорская Русь».

Что касается границ «Русского Севера», то следует согласиться с теми исследователями, которые полагают, что под ними следует понимать «территории Архангельской, частично Вологодской, Олонецкой губер­ ний, составлявших на момент начала ХХ в. единство в административном, экономическом, этнокультурном отношениях, что осознавалось местными элитами и простым населением региона» (Габрусевич 2011: 117). В совре­ менных административных границах «Русский Север» охватывает терри­ тории Мурманской и Архангельской областей, Ненецкого автономного ок­ руга, республик Карелия и Коми. Но эти границы достаточно условны и не имеют особого смысла, поскольку со времен Энгельгардта в понятие «Рус­ ский Север» вкладывается, прежде всего, символическое значение.

Литература Андерсон 2001 – Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001. С. 107.

Ануфриев 2008 – Ануфриев В.В. Русские поморы. Культурно­истори­ ческая идентичность. М., 2008. С. 34–36.

Бахтурина 2004 – Бахтурина А.Ю. Окраины Российской империи: госу­ дарственное управление и национальная политика в годы Первой мировой войны (1914–1917 гг.). М., 2004. С. 5.

Бернштам 1978 – Бернштам Т.А. Поморы: формирование группы и си­ стема хозяйства. Л., 1978.

Булатов 1999 – Булатов В. Русский Север. Архангельск, 1999. Кн. III:

Поморье. С. 258.

Витов 1997 – Витов М.В. Этнография Русского Севера. М., 1997. С. 9.

Власова 2005 – Власова И.В. Этническая история и формирование на­ селения Русского Севера // Этнопанорама. 2005. № 1–2. С. 39.

Габрусевич 2011 – Габрусевич С.А. Проблема терминологического определения Русского Севера в контексте изучения гражданской войны в ре­ гионе // Российские и славянские исследования. Научный сборник. Вып. VI.

Минск, 2011.

Головнев 2004 – Головнев А.В. Северная перспектива в истории Рос­ сии // Социальные трансформации в Российской истории. Екатеринбург; М.,

2004. С. 476.

Грамота – Грамота договорная Новгорода с Великим князем Ярославом Ярославовичем Тверским. 1264 г. // Cборник грамот и договоров Великого Новгорода 1264–1561 (в копиях) / РГБ. Ф. 303.1 // www. stsl.ru/manuscripts/.

Гуревич 1972 – Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1972.

Давыдов 1983 – Давыдов А.Н. К этнографии низовьев Северной Двины и города Архангельска в свете историко­культурного районирования Рус­ ского Севера // Природа и хозяйство Севера. Мурманск, 1983. Вып. 11.

Джаксон 1988 – Джаксон Т.Н. Русский Север в древнескандинавских сагах // Культура Русского Севера. Л., 1988.

Дробижева и др. 1996 – Дробижева Л.М., Аклаев А.Р., Коротеева В.В., Солдатова Г.У. Демократизация и образы национализма в Российской Феде­ рации 90­х годов. М., 1996.

Есипов 2006 – Есипов П. Двойные стандарты // Единый мир. 2006.

Вып. 8(20). Июль.

Ефименко 1868 – Ефименко П.С. Чудь заволоцкая. Архангельск, 1868.

Жуков 2009 – Жуков М. Коренное население российского Севера. Порт­ рет, проблемы, решения // Этнополис. 2009. № 1.

Жеребцов 1982 – Жеребцов Л.Н. Историко­культурные взаимоотноше­ ния коми с соседними народами Х – начало ХХ в. М., 1982.

Захарова 2011 – Захарова Н.Н.

Архангельский север в древнесканди­ навской литературе // Геокультурное пространство Европейского Севера:

генезис, структура, семантика. Сб. науч. ст. Архангельск, 2011 (Поморские чтения по семиотике культуры. Вып. 5).

Исторические – Исторические понятия и политические идеи в России XVI–XIX вв. СПб., 2006.

Калуцков 2009 – Калуцков В.Н. Русский Север как культурно­географи­ ческий регион // Геокультурное пространство Европейского Севера: генезис, структура, семантика. Сб. науч. ст. Архангельск, 2009 (Поморские чтения по семиотике культуры. Вып. 4).

Карелы – Карелы Карельской АССР. Петрозаводск, 1983.

Ким 1972 – Ким М.П. Советский народ – новая историческая общность.

М., 1972.

Клементьев 2007 – Клементьев Е.И. Республика Карелия в зеркале пе­ реписи 2002 г. // Этнокультурный облик России: перепись 2002 года / Отв.

ред. В.В. Степанов, В.А.Тишков. М., 2007.

Конаков 1996 – Конаков Н.Д. Традиционное мировоззрение коми. Окру­ жающий мир. Пространство и время. Сыктывкар, 1996.

Криничная 1991 – Криничная Н.А. Предания Русского Севера. М., 1991.

Лашук 1969 – Лашук Л.П. Чудь историческая и чудь легендарная // Вопросы истории. 1969. № 10.

Ленин 1986а – Ленин В.И. К вопросу о национальностях или об автоно­ мизации // Полн. собр. соч. 5­е изд. М., 1986. Т. 45.

Ленин 1986б – Ленин В.И. Рабочий класс и национальный вопрос // Полн. собр. соч. 5­е изд. М., 1986. Т. 23.

Лепехин 1771–1780 – Лепехин И.И. Дневные записки доктора и Ака­ демии наук адъюнкта Ивана Лепехина по разным провинциям Российского государства в 1768 и 1769 годы. СПб., 1771–1780. Ч. 1–3.

Лескинен 2010 – Лескинен М.В. Великороссы/великорусы в российской научной публицистике (1840–1890) // Славяноведение. 2010. № 6. С. 3­5.

Лихачев 1983 – Лихачев Д.С. Предисловие // Гемп К.П. Сказ о Бело­ морье. Архангельск, 1983.

Лотман 1999 – Лотман Ю.М. О понятии географического пространства в русских средневековых текстах // Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров.

Семиосфера. М., 1999.

Миллер 1941 – Миллер Г.Ф. История Сибири. М.; Л., 1937. Т. 1; М.; Л.,

1941. Т. 2.

Мусаев 2007 – Мусаев В.И. «Финнизаторы» и «обрусители». Докумен­ ты по истории борьбы за влияние в Карелии (конец XIX – XX вв.) // Не­ стор. Журнал истории и культуры России и Восточной Европы. 2007. № 10.

Финно­угорские народы России: проблемы истории и культуры. Источники, исследования, историография.

Нильсен 1996 – Нильсен Й. Новая земля – ничейная земля // Народы и культуры Баренцева региона. Тромсе, 1996.

Ноженко 2007 – Ноженко М. Национальные государства в Европе.

СПб., 2007.

Первая – Первая Всеобщая перепись населения Российской Империи 1897 г. / Под ред. Н.А. Тройницкого. СПб., 1905. Т. II: Общий свод по импе­ рии результатов разработки данных первой Всеобщей переписи населения, произведенной 28 января 1897 года.

Пространство – Пространство власти: исторический опыт России и вы­ зовы современности. М., 2001.

Размолодин 2011 – Размолодин М.Л. О разности фундаментальных основ черносотенной и националистической доктрин в России начала ХХ века // Клио. 2011. № 2 (53).

Рассел 1994 – Рассел Б. История западной философии. В 2 т. Новоси­ бирск, 1994.

Руссо 1998 – Руссо Ж.Ж. Об общественном договоре. М., 1998.

Рябинин 1995 – Рябинин Е.А. К этнической истории Русского Севера (чудь заволочская и славяне) // Русский Север. К проблеме локальных групп.

СПб., 1995.

Север – Север: проблемы периферийных территорий / Отв. ред. В.Н. Ла­ женцев. Сыктывкар, 2007.

Пилясов 2009 – Пилясов А.Н. И последние станут первыми. Северная периферия на пути к экономике знания. М., 2009.

Слезкин 2008 – Слезкин Ю. Арктические зеркала. Россия и малые на­ роды Севера. М., 2008.

Соколова, Степанов 2007 – Соколова З.П., Степанов В.В. Коренные ма­ лочисленные народы Севера. Динамика численности по данным переписей населения // Этнографическое обозрение. 2007. № 5.

Соловьева 2011 – Соловьева А.Н. «Русский Север»: смысловые гори­ зонты этничности в культурном пространстве // Геокультурное пространство Европейского Севера: генезис, структура, семантика: Сб. науч. статей. По­ морские чтения по семиотике культуры. Вып. 5. Архангельск, 2011.

Сталин 1947 – Сталин И.В. Организация Российской Федеративной Республики // Сочинения. М., 1947. Т. 4. Ноябрь 1917–1920. С. 78.

Сурво 2009 – Сурво А.А. Уральский миф // Семиозис и культура. Фило­ софия и феноменология текста. Сыктывкар, 2009. Вып. 5. С. 126.

Теребихин 2004 – Теребихин Н.М. Метафизика Севера. Архангельск, 2004.

Тишков 1993 – Тишков В.А. Стратегия и механизмы национальной по­ литики // Национальная политика в Российской Федерации. М., 1993.

Тишков, Шабаев 2011 – Тишков В.А., Шабаев Ю.П. Этнополитология.:

Политические функции этничности. М., 2011.

Федоров 2009 – Федоров П.В. Северный вектор в российской политике.

Центр и Кольское Заполярье в XVI–XX вв. Мурманск, 2009.

Филатов 2002 – Филатов С.Б. Архангельский край – хранитель духов­ ных традиций Новгородской республики // Гуманитарные исследования и гуманитарное образование на Европейском Севере: Сб. материалов Между­ народной научной конференции (Архангельск, 16­18 сентября 2002 г.). Архан­ гельск, 2002.

Хабермас 2002 – Хабермас Ю. Европейское национальное государство:

его достижения и пределы. О прошлом и будущем суверенитета и граждан­ ства // Нации и национализм. М., 2002.

Чертина 2000 – Чертина З.С. Плавильный котел? Парадигма этническо­ го развития США. М., 2000.

Шабаев 1998 – Шабаев Ю.П. Время кризиса и этнополитические пред­ ставления молодежи // Идентификация идентичности. М., 1998. Т. 2. С. 91–112.

Шабаев 2003 – Шабаев Ю.П. Кому нужны поморы? // Сеть этнологиче­ ского мониторинга и раннего предупреждения конфликтов. Бюл. 2003. № 51.

Шабаев 2007 – Шабаев Ю.П. Республика Коми: этническая ассимиля­ ция или культурный плюрализм? // Этнокультурный облик России: перепись 2002 года / Отв. ред. В.В. Степанов, В.А. Тишков. М., 2007.

Шабаев и др. 2010 – Шабаев Ю.П., Дронова Т.И., Шарапов В.Э. Коми­ ижемцы, поморы и усть­цилемы: модели культурных трансформаций // Эт­ нографическое обозрение. 2010. № 5.

Шабаев 2010 – Шабаев Ю.П. «Русский Север» в этнокультурном и этно­ демографическом измерении // Известия Коми научного центра. 2010. № 3.

Шабаев 2010 – Шабаев Ю.П., Чарина А.М. Финно­угорский нацио­ нализм и гражданская консолидация в России (этнополитический анализ).

СПб., 2010.

Энгельгардт 1896 – Энгельгардт А.П. Русский Север. Путевые заметки.

СПб., 1896.

Braudel 1986 – Braudel F. Identit de la France. Paris: Flammarion, 1986.

Vol. 1.

Brunstad и др. 2004 – Bjrn Brunstad, Eivind Magnus, Philip Swanson, Geir Hnneland, Indra verland. Big Oil Playground, Russian Bear Preserve or Eu­

ropean Periphery? The Russian Barents Sea Region towards 2015. Eburon Delft:

Eburon Academic Publishers, 2004.

Stammler-Gossmann 2008 – Stammler­Gossmann Anna Reshaping the North of Russia: toward a conception of space / Position paper for the 5th NRF open As­ sembly, September 24th – 27th 2008 // www.nrf.is/Open Meetings…Papers/Stam­ mlerGrossmann.

Taagapera 1999 – Taagapera, Rein The Finno­Ugric Republics and the Rus­ sian State. New York: Routledge, 1999.

Wixman 1986 – Wixman R. Applied Soviet National Policy: A Suggested Rationale, Turco­Tatar Past Soviet Present / Ed. By Ch. Lemercier­Quelquejay, G. Veinstein and S.E. Wimbush. Paris: Ecole des Hautes Etudes eu Sciences So­ ciales, 1986. P. 449–468.

–  –  –

Введение В социальной антропологии и этнологии принципиально важное зна­ чение придается понятию «идентичность», которое призвано характеризо­ вать не только форму культурного самоопределения личности, способ ее отождествления с социальной структурой, но является и формой наследо­ вания культурной традиции на коллективном уровне. Именно наследование коллективных представлений о культурной группе и самоотождествление с группой на индивидуальном уровне помогают поддерживать культурные границы группы, сохранять ее самость. В связи с этим весьма значимым представляется анализ примеров конструирования идентичности, в кото­ рых особая роль придается этнологическому наследию. В нашем случае мы сосредоточим внимание на анализе чудской, поморской и коми­ижемской идентичностей, а точнее их современном понимании и восприятии.

Применительно к каждому из названных этнических определителей есть основания говорить о процессах реидентификации, ибо этноним ижемцы (изьватас) учитывался официальной статистикой в ходе переписи насе­ ления 1926 г. и затем 1989 г., но как вариант этнонима «коми (коми­зыряне)», а поморы появляются в учетных документах переписи 1989 г., но тоже как вариант основного этнонима «русские», этноним чудь последний раз был использован в переписях населения 1937 и 1989 гг., также как один из вари­ антов синонимичных этнониму «вепс» (Соколовский 2004: 225–226). Перед переписью населения 2002 г. в стране развернулась широкая общественная дискуссия, связанная с возвращением локальным группам их прежних назва­ ний и осмыслением этих названий как этнических определителей реально существующих групп. Перепись населения 2002 г. отличалась также тем, что при подготовке к ней отечественным этнологам удалось добиться включе­ ния в переписные документы максимально широкого перечня «переписных категорий учета этнического состава населения», что позволило зафикси­ ровать 6,5 тыс. поморов и 16,5 тыс. ижемцев, т.е. довольно значительные группы предпочли идентифицировать себя не с помощью общеэтнических определителей, а с помощью локальных. Чудь не была зафиксирована стати­ стически. Однако сам формальный акт учета групп граждан, идентифициру­ ющих себя с помощью тех или иных этнических маркеров, еще не позволяет утверждать очевидное наличие культурной группы как некой целостности.

Более того, учет локальных этнонимов в большинстве случаев не приво­ дил к тому, что назвавшие себя ими люди учитывались как представители отдельных сообществ, а включались в общую численность более широкой этнической общности (поморы – в состав русских, коми­ижемцы – в коми и т.д.). Поэтому для оценки того, что собой представляет группа лиц, обозна­ чившая себя одним и тем же этническим определителем, важно рассмотреть целый комплекс культурных явлений: групповую солидарность, идеологию, содержание идентичности, способность группы формулировать и выражать свои интересы и другие факторы, характеризующие культурную ситуацию внутри нее.

Исторические сведения о группах Среди этнографических групп народа коми, пожалуй, наибольшей спе­ цификой своей культуры обладают ижемцы (изьватас). Начало формиро­ вания ижемских коми приходится на конец XVI в. В период между 1568 и 1575 гг. на р. Ижма, притоке нижней Печоры, была основана Ижемская сло­ бода. По преданиям, ее основателями стали переселенцы из Глотовой слобо­ ды на верхней Мезени и Усть­Цилемской слободы, основанной за четверть века до того новгородцем Ивашкой Ласткой. Долгое время Ижемская сло­ бода являлась единственным населенным пунктом коми на нижней Печоре;

лишь в конце XVIII в. вокруг нее разросся куст новых поселений: Мохча, Сизябск, Гам, Бакур, Мошьюга.

В XVII–XVIII вв. процесс формирования самой северной этнографи­ ческой группы коми в основном завершился. В результате длительного ме­ жэтнического смешения и этнокультурного взаимовлияния у ижемцев вы­ работались своеобразные черты в антропологическом типе, возник особый ижемский диалект языка коми с существенными заимствованиями в лексике из русского и ненецкого языков, произошли изменения в традиционном хо­ зяйственном комплексе, определились и другие существенные отличия от остальных этнографических групп коми. В XIX в. ижемцы значительно рас­ ширили территорию своего обитания. Был основан ряд поселений по всей средней Печоре, ижемцы заселили приток Печоры р. Уса, осели в Большезе­ мельской и Канинской тундрах, перевалили за Урал и основали свои поселе­ ния на Оби, значительная их группа обосновалась на Кольском п­ове (Лашук 1960; Жеребцов 1982; Конаков 1991).

Основой хозяйства ижемцев стало оленеводство, которое они полно­ стью переняли у ненцев уже в XVII в. Заимствования касались не только методов ведения хозяйства, но был воспринят весь культурный комплекс, включая одежду, передвижные жилища, транспортные средства и даже фольклор. При этом принципы организации оленеводства у ижемцев суще­ ственно отличались от ненецких, ибо у первых оленеводство не выходило за рамки домашнего производства, а ижемцы ввели круглосуточное патру­ лирование стад с помощью собак, перешли к крупнотабунному товарному оленеводству в Большеземельской тундре и широко использовали его про­ дукцию в торговой деятельности (торговля шкурами, производство замши).

Тип хозяйства, сформированный ижемцами к концу XIX в. специалисты характеризуют как «тундровый капитализм» (Истомин 2004: 19).

Ижемцы имели комплексное хозяйство, в котором разные отрасли взаимодополняли друг друга, а вся система в целом была довольно гибкой и адаптированной к среде обитания. Помимо оленеводства они занимались охотой и рыбной ловлей, животноводством и отчасти огородничеством, вели торговлю по всему северу России и в Западной Сибири, поставляли свою продукцию в Москву и Санкт­Петербург. Способы хозяйствования ижемцев оказались более эффективными, чем у ненцев Большеземельской тундры, а также кольских саамов и хантов. Кроме того, ижемцы взяли на себя роль скупщиков и поставщиков на рынок продукции ненецких хозяйств (а также хантыйских и саамских).

Ижемские оленеводы целенаправленно увеличивали численность своих стад, и к середине 1830­х гг. ненцы уже потеряли приоритет в тундре, о чем косвенно может свидетельствовать «Устав об управлении Самоедами, оби­ тающими в Мезенском уезде Архангельской губернии», принятый в 1835 г. Со­ гласно ему, от всех «иноземцев», выпасающих оленей на пастбищах, находив­ шихся в «самоедских владениях», требовалась уплата «копытных» – пошлины за выпас каждого оленя. Исследователи также отмечали, что к 40­м гг. ХIХ в.

соотношение численности оленьего поголовья, принадлежащего ненцам и коми, составляло 1:4, и сохранялось в последующие годы (Зырянский 2004:

154). Так же, как и коми­ижемцы, поморы успешно освоили свою экологи­ ческую нишу на севере и создали эффективный хозяйственный комплекс.

Устоявшимся научным и обыденным представлением является то, что по­ моры как группа сформировались несколько столетий назад. Чаще всего говорят о том, что самоназвание группы («поморы») появилось уже в XII в. (Гемп 2005), и тогда же начался активный процесс ее формирования. Но В. Ануфриев справедливо замечает, что первое упоминание области «Поморье» относится к 1459 г., а этноним «поморы» появляется лишь во второй половине XVIII в., хотя термин «поморцы» встречается в документах раньше – с XVI cтолетия (Ануфриев 2008: 33–51).

На севере наименование Поморье в ХV–ХVII вв. относилось к юго­ западному и юго­восточному побережьям Белого моря – Поморский и Лет­ ний берега. Позднее им стали именовать более обширные территории Ар­ хангельской губернии и Вологодский север, порой даже всю северную тер­ риторию вплоть до Урала. Термин «поморцы» в источниках конца ХVII в. ис­ VII пользуется для обозначения жителей собственно морского побережья и ниж­ него течения рек Онеги, Северной Двины и Мезени, занимавшихся морским промыслом. Формирование поморов как культурной группы происходило на протяжении нескольких веков и завершилось лишь к ХVIII столетию. В сложении группы основная роль принадлежала выходцам из Новгорода, од­ нако на более поздних этапах (в ХIII–ХV вв.) существенное значение имели миграции из верхневолжских и некоторых других областей. Определенную роль в этногенезе поморов сыграли и финно­угорские компоненты (Власова 2005). Важно подчеркнуть, что для консолидации группы огромное значе­ ние имело основание г. Архангельск, который превратился не только в центр международной торговли Московского государства, но и играл роль важней­ шего экономического центра Европейского Севера. Сюда местные жители везли рыбу, продукты зверобойного промысла и другие товары. Здесь осу­ ществлялись не только торговые обмены, но и происходила культурная ин­ теграция разных локальных групп, формирование единого самосознания, поэтому не случайно, что местных промысловиков собственно и стали на­ зывать поморами.

Поморы занимались морскими промыслами, торговым мореплаванием и судостроением. С конца ХVII в. среди них существенно возрастает доля раскольников, вынужденных в силу гонений покидать центральные районы страны. В 1695 г. в Выговской пустыни сложился самый первый из местных беспоповских толков – толк поморян, или поморский, или даниловщина (по имени настоятеля Выговского, или Даниловского, скита Даниила Викулича).

Морская составляющая хозяйственной деятельности поморов рано вызвала к жизни потребность в грамотных людях, а постоянные контакты поморов с официальными представителями власти и иностранцами способ­ ствовали развитию грамотности среди значительной части мужского и даже женского населения, наблюдавшегося в ХVIII в. Немалую роль сыграло в этом процессе старообрядчество, которое оказывало мощное влияние на все стороны жизни и быта поморов и их самосознание. Даже по неполным дан­ ным ревизских сказок 1782 г. можно судить о значительном для того времени количестве грамотных в крестьянской поморской среде, особенно если срав­ нивать их с земледельческими районами России. Так, в Варзужской, Умб­ ской волостях практически в каждой семье насчитывалось по одному­двум грамотным мужчинам. Почти каждый помор знал наизусть и поморские ло­ ции местного значения, а общий морской опыт был обобщен в «Книге мо­ реходной», ставшей памятником общерусской и даже северноевропейской морской культуры. Книга представляла собой собрание коллективного опы­ та поморов в морском деле. Специфика промысловой деятельности и быта сказывалась как на характере общественной жизни, так и на специфике се­ мейной и календарной обрядности, на распределении семейных ролей у по­ моров (Бернштам 1978).

Поморы освоили обширные пространства арктических морей, включая архипелаги Новая Земля и Шпицберген (по­поморски Грумант). Хозяйствен­ ная деятельность группы хотя и базировалась на морском рыболовном про­ мысле, но включала также охоту на морского зверя, охотничий промысел, торговлю (прежде всего с Норвегией), земледелие, т.е. их хозяйство было комплексным. В зависимости от условий роль и значение отдельных отрас­ лей хозяйства могла изменяться. Менялись также районы промысла, спосо­ бы лова рыбы. В процессе освоения арктических морей создано огромное разнообразие поморских типов судов, которые были максимально приспо­ соблены к северным условиям. И когда царское правительство во второй по­ ловине XIX столетия стало настаивать на переходе к более совершенным, по его мнению, типам судов (шхунам и др.), поморы активно сопротивлялись, доказывая, что их промысловое хозяйство максимально экологично и эффек­ тивно (Ружников 2005).

В лингвистическом плане не существовало единого поморского диа­ лекта, исследователи выделяют группу поморских говоров в Архангельской и северных частях Олонецкой и Вологодской губерний (Русская 1989, Гецова 1997). Эти говоры воспринимались как локальные варианты великорусского языка, и не случайно во время первой Всеобщей переписи населения 1897 г.

абсолютное большинство населения Архангельской области указало, что род­ ным языком для него является русский (Первая 1905). Попытка представить так называемую «поморскую говорю» (Мосеев 2005) в качестве самостоятельного языка поморов кажется довольно сомнительной не только с точки зрения филологии, но и «языкового самоопределения» населения Архан­ гельской области, свидетельством чего являются официальные результаты всех переписей населения. Они однозначно указывают, что родным языком подавляющее большинство жителей признает русский. Кроме того, вряд ли можно говорить о «говоре» как едином языковом «пласте».

В связи со значительными хозяйственными и социальными переменами в ХIХ в. начинает постепенно утрачиваться употребление и значение слова «помор». В ХХ в., особенно во второй половине, оно вообще выходит из употребления (Бернштам 1978).

Таким образом, и поморы, и коми­ижемцы сформировались из разных этнических элементов и имели заметные отличия от материнских этниче­ ских сообществ в формах хозяйствования, культуре. При этом обе группы образовались на границах этнических территорий, что находило отражение в их самосознании. Именно пограничное положение названных этнических групп во многом позволяет рассматривать их как особые сообщества.

Название (этноним) чудь встречается во многих источниках, широко представлено в топонимии Европейского Севера России, а предания о них составляют обширный пласт северорусского, а также карельского, коми и вепсского фольклора. По М. Фасмеру, чудь – это название древнего финского населения Псковской, Новгородской, Архангельской, Олонецкой, а также Пермской губерний и Сибири, которое было «занесено на Восток русски­ ми переселенцами» (Фасмер 1996: 378). Предполагается, что первоначально оно использовалось в значении «германцы» и произошло от готского слова «народ». Но есть и другие толкования, в которых его корни ищут в норвеж­ ском, шведском, саамском языках. Название «чудь» употребляли в нескольких смыслах. Многие исследователи считают, что данный термин применялся русскими для обобщенного названия прибалтийско­финских народов. Но реально его география шире, хотя порой он и использовался как террито­ риальный этноним: приладожская чудь, чудь заволочская. Фактически дан­ ным термином обозначалось все финское население Европейского Севера России. Кроме того, по свидетельству М.Б. Едемского, термин «чудь» упот­ реблялся как местный маркер для обозначения отдельных лиц, части населе­ ния или населения отдельных деревень и свидетельствовал об их финском происхождении (Едемский 1905: 102–106). Наряду с наименованием чудь в Тотемском уезде Вологодской губернии, по свидетельствам того же автора, вероятно, как синоним использовались клички «мордва», «зырь» или «зы­ ряна» и «корела», т.е. сами этнонимы различных финских народов. Один из крупнейших русских этнографов Д.К. Зеленин в работе, посвященной вели­ корусским присловьям, отмечал, что коллективное прозвище чудь белоглазая имеет антропологическое значение и «очень верно и метко характеризует финский тип» (Зеленин 1994: 49).

Первым из ученых, обратившихся к изучению чуди, стал видный этно­ граф П. Ефименко, который в 1869 г. издал в Архангельске монографию «За­ волоцкая чудь». Вслед за ним изучением чуди (вепсов) занялся В.Майнов.

До 1917 г. чудью обычно именовали вепсов и не случайно первый русско­ вепсский словарь, подготовленный П.К.Успенским и изданный в Санкт­ Петербурге в 1913 г., носил название «Русско­чудский словарь с некоторыми грамматическими указаниями».

Но далеко не всегда за определением «чудь» подразумевалась принад­ лежность к чуди как народу. Нередко ими считали тех, кто вел себя не так, как местные жители, а как некие враждебные силы, разбойники. В этом смысле данное толкование совпадает с саамским определением чуди, которое под­ разумевает тех, кто притеснял саамов. В севернорусских преданиях сохра­ нилась и память о неких былых столкновениях с чудью (Криничная 1991).

Наибольшее число преданий о чуди зафиксировано в бассейне Двины и значительная их часть записана в XIX в. В коми­зырянском и коми­пермяцком фольклоре также много мифологических текстов, связанных с ней.

Особенно распространены предания о самопогребении чуди. Места их предполагаемого погребения в народе называют чудскими ямами. В этих местах можно встретиться с нечистой силой, а потому они считались «не­ чистыми». Однако еще в 20–30­х гг. ХХ в. на чудских могилах совершались обряды поминовения чуди, по коми­пермяцки – «важэс касьтылм» – «по­ минки древних» (Рочев 1979; Limerov 2003). На Европейском Севере России довольно много преданий о «чуди уходящей», и в них четко указывались места, куда уходила чудь: земли коми­зырян, Новая Земля (Дранникова 2008).

Помимо названных фольклорных сюжетов существует и представле­ ние о чуди как о разбойниках, совершающих набеги на деревни. Верхово­ дит чудскими разбойниками колдун­атаман, которого можно убить, только выстрелив хлебной пулей или медной пуговицей. Вариант преданий о чуди как о разбойниках наиболее распространен в норвежской и саамской фольк­ лорных традициях на севере Норвегии, но под чудью могли пониматься как карелы, так и русские (карельская чудь, русская чудь), а порой и шведы (Дранникова 2006).

Идентичность Итоги переписи населения 2002 г. позволяют говорить о наличии как поморской, так и коми­ижемской идентичности. Но каково содержание на­ званных идентичностей, можно ли считать эту идентичность устойчивой, в каких социальных и возрастных группах она поддерживается наиболее ак­ тивно? Эти вопросы и ответы на них позволяют сделать выводы относительно того, в каком состоянии находится культурная группа в настоящее время и каковы возможные тенденции ее развития.

Если говорить о самосознании ижемцев, то утверждения их нынешних лидеров о группе, как об особом этническом сообществе (Ануфриева 2007), имеют под собой ряд оснований, о чем мы отчасти заявляли уже выше. Во­ первых, ижемцев отличает высокая степень групповой солидарности, что и позволило состояться акту государственной регистрации группы, под кото­ рой мы понимаем результаты переписи 2002 г. Аналогичная попытка, пред­ принятая активистами движения удорскими коми, провалилась именно по­ тому, что у группы общеэтническая солидарность уже давно превалирует над локальной. Во­вторых, у ижемцев устойчивая позитивная идентичность.

В­третьих, в массовом сознании ижемцев оказалась весьма значимой оппо­ зиция «зыряне­ижемцы», т.е. они не только символически выделяют себя из среды коми, но и противопоставляют другим группам, что выразилось, в частности, в четком маркировании культурных границ с помощью оппози­ ции «Мы – Они» («мы – ижемцы, они – коми») и использовании различных культурных маркеров, в том числе прозвищ. В числе таких прозвищ есть и уничижительные. В­четвертых, ижемцы отличаются развитой исторической памятью (представители среднего и старшего поколений, как правило, на­ зывают своих родственников до восьмого­девятого колена). При этом сто­ ит заметить, что коми­ижемцы всегда заметно отличались от прочих коми не только хозяйственной спецификой и диалектными особенностями, но и некоторыми сторонами материального быта, большей ориентацией на рус­ ские культурные традиции. Как отмечают Н. Теребихин и Д. Несанелис, «за лоском и блеском православного уклада ижемцев скрывается их внешнее благочестие, порожденное ориентацией на «русскость» и стремление «пе­ рещеголять» русских во всем, в том числе – и в их русской «православной вере»» (Теребихин 2008: 145). После того, как была создана Коми автономная область, и начался процесс национально­государственного строительства, ижемцы высказывались против обучения на коми языке в местных школах, заявляя о своем желании получать образование на русском языке. Изменить настроения удалось лишь благодаря жестким мерам властей. Сегодня ори­ ентация на «русскость» отчасти сохраняется, и не случайно некоторые идео­ логи ижемского движения заявляют, что ижемцы происходят от новгородцев, хотя очевидно, что в формировании группы принимали участие разные этни­ ческие сообщества.

Что дает основание говорить о процессе реидентификации группы?

В первую очередь мы опираемся на результаты наших собственных иссле­ дований конца 1980­х гг. Они показали, что хотя историческая память о про­ шлом группы сохранялась, локальная идентичность практически утрачена и основным этническим определителем как для ижемцев, так и для предста­ вителей других групп был этноним «коми».

Правда, кольские и обские коми им не пользовались, полагая, что он применим только к коми, проживающим в пределах республики, а себя называли зырянами и изьватас (Конаков 1991:

168). Не случайно процесс реидентификации стимулировался за счет актив­ ности этнических антрепренеров, представляющих названные локальные группы. Тот факт, что локальная идентичность у ижемцев на протяжении нескольких десятилетий находилась в процессе деконструкции и уступила место общеэтническому самосознанию, признают и современные ижемцы.

Интервьюеры, как правило, отмечают, что в 1960–1980­е гг. «мы немножко забыли про то, что мы ижемцы», что «тогда очень активно нас учили, что все мы один народ и это оказывало свое влияние».

В Ижемском р­не Республики Коми, где все население, по данным пере­ писи 2002 г. составляло 21511 чел. (доля коми при этом была около 90%), коми­ижемцами назвали себя 11401, а всего в РК – 12689 чел. В Ненецком АО ижемцем назвал себя только один человек, а особенно значительные группы «коми­ижемцев» были зафиксированы, как и следовало ожидать, в Мурман­ ской области и Ямало­Ненецком округе. Основная часть людей, назвавших себя коми­ижемцами, – это сельские жители, среди горожан 1,5 тыс. чел.

выбрали названный этноним (Шабаев 2005a).

Однако важно не только то, что значительная часть коми, чьи предки называли себя «изьватас», вновь решила маркировать свою этническую принадлежность с помощью локального этнонима. Важно определить, на­ сколько устойчивыми оказались перемены в характере идентификации и как понимается ижемская идентичность различными возрастными группами.

С этой целью, спустя четыре года после переписи населения в июне 2008 г., в с. Ижма мы провели пилотажный опрос местного населения. Опраши­ вались только те, кто соглашался называть себя «коми­ижемцем». Опрос проводился не на основе некоего строго формализованного опросника, а в форме свободной беседы с интервьюерами, в ходе которой выяснялось по­ нимание последним своей этнической идентичности. Основное внимание мы уделили межпоколенной разнице в понимании этнической идентично­ сти, а потому выделили три возрастные группы респондентов. В каждой из них должно быть опрошено по 25 чел. (минимальная статистически пред­ ставительная группа). Результаты опроса показали, что доминирующим во всех возрастных группах является представление о том, что ижемцы есть особая и существенно отличающаяся от других группа коми. Довольно зна­ чительна и группа респондентов, считающих ижемцев отдельным народом.

Тот факт, что такие представления наиболее сильны в старших возрастных группах, объясняется влиянием исторической памяти, которая у них лучше сохранена. Характерно, что поддержка идей «ижемского самоопределения»

в райцентре не была ни прежде, ни ныне слишком значительной. Тем не ме­ нее полученные результаты свидетельствуют о том, что социальная опора ижемского движения довольно прочна (таблица).

Формы идентификации коми-ижемцев в зависимости от принадлежности к возрастной группе До 30 31­50 51 и Показатель Всего лет лет старше Ижемцы – это отдельный народ и их не надо смешивать с остальными 2 9 7 (23%) коми Ижемцев можно считать коми, но они заметно отличаются от других 24 16 11 51 групп коми народа (65%) Ижемцы – это те же коми и никаких различий между ними и другими – 2 7 9 (12%) коми сегодня нет Всего респондентов 26 27 25 (100%) В процессе опроса выявились и другие интересные особенности мас­ совых настроений. В частности, оказалось, что мужчины более решительно настроены в пользу того, чтобы говорить об ижемцах как особом сообществе.

Среди тех, кто не поддерживает данную идею, главным мотивом является то, что получение его может иметь негативные последствия: рост напряжен­ ности в отношениях с другими группами, дальнейшая люмпенизация части населения и паразитирование на льготах. Но фактически противники полу­ чения ижемцами статуса коренного малочисленного народа отрицают, что группа специфична, исходя из неких прагматичных соображений, а не по­ тому, что они не признают культурную границу между ижемцами и осталь­ ными коми.

Что касается содержания поморской идентичности, то она тоже пони­ мается разными группами не одинаково, сегодня в регионе существует не одна поморская идентичность, а «поле идентичностей», в котором есть и по­ нимание поморов как особого финно­угорского этнического сообщества, и восприятие поморов отдельным славянским сообществом, и признание их субэтнической группой («русские поморы»), и осознание поморской иден­ тичности не как этнической, а как локальной и региональной. Но только не­ большая часть поморских лидеров и активистов готова называть себя отдель­ ным народом, большинство же, называющее себя поморами, выбирает иные формы понимания поморской идентичности.

Характерно, что по итогам переписи населения 2002 г. наибольшее ко­ личество поморов было зарегистрировано в городах Архангельск и Северод­ винск (4 тыс.), а затем в Приморском и Мезенском районах. Общая числен­ ность поморов, по данным переписи, составляет 6574 чел., из которых город­ скими жителями являются 4779, а сельскими – 1792 чел. (Итоги 2004: 14).

В отличие от Ижемского р­на Республики Коми и Кольского п­ова, где население активно агитировали записываться коми­ижемцами, в Архангель­ ской области такой широкой агитационной кампании не проводилось, хотя в местной прессе было несколько публикаций по поводу возрождения помор­ ской идентичности. Не ко всем людям переписчики приходили лично и порой записывали этническую принадлежность со слов родственников и знакомых, а нередко в сочетании «русский помор» оставляли только первую часть этно­ нима, поскольку фиксация двойной идентичности не предусматривалась в разъяснительных документах переписи. Многие люди, как отмечают лидеры поморского движения, лишь после переписи осознали, что могли бы назвать себя поморами.

Тем не менее полученный результат, скорее всего, близок к реальным настроениям в Архангельской области и ряде других регионов, которые мож­ но отнести к историческому Поморью (Булатов 2003). Значительная часть людей, которая является уроженцами Архангельской области и имеет предков, именовавших себя поморами, вполне сознательно называет себя русскими, хотя нередко положительно воспринимает и поморскую идею. Более того, в поморских деревнях по берегу Белого моря, где население и поныне преиму­ щественно связано с рыбной ловлей и морским зверобойным промыслом, жители называют себя поморами, но при этом они не вкладывают в этноним того смысла, который готовы вложить в него идеологи поморского движения.

Примечательно, что старожильческое население Архангельской области в прошлом также идентифицировало себя по­разному. Жителей южных во­ лостей к поморам не относили и называли «ваганами» (от названия р. Вага).

Но и в северных волостях далеко не все именовали себя поморами. Часть местных жителей и сегодня говорит: «Мы не поморы, мы – новгородцы», – памятуя о предках, которые некогда пришли в эти места из Новгорода. На вопрос о том, когда их предки пришли на Север, обычно отвечают: «Да лет триста назад». Но все названные маркеры воспринимаются как позитивные или нейтральные. Восприятие же маркера «коренной народ» довольно не­ однозначно и приближается по смыслу к восприятию термина «туземец».

К примеру, в Мезенском р­не, который граничит с Ненецким округом и где издавна поморы контактировали с ненцами, определение поморов как «коренной малочисленный народ» воспринимается местными жителями как отождествление их с ненцами, а для массового сознания местного населения это неприемлемо, поскольку оно в социальной иерархии издавна ставило себя выше, так как последних не рассматривало как христианский народ (та­ кое же отношение к хантам было у коми­ижемцев на нижней Оби). Таким об­ разом, именно то население, которое занято промысловым хозяйством, име­ нует себя поморами и сохраняет исторически сложившийся уклад жизни, в меньшей мере готово определять себя как отдельное этническое сообщество (хотя достаточно определенно ответить на вопрос: «Кто такие поморы?» – жители поморских деревень не могут), отличное от доминантной этнической общности страны. Впрочем, активная агитация среди жителей прибрежных деревень может изменить массовые настроения, а усиливающийся гнет со стороны государственных институтов в лице пограничников, рыбоохраны и других органов может заставить искать новые формы адаптации к меняю­ щимся условиям существования. Этничность здесь может стать тем ресур­ сом, который позволит сохранить образ жизни и удовлетворить экономиче­ ские интересы поморского населения Белого моря.

Систематизация поморской идентичности сложна, поскольку пока она исторически формировалась на фоне других этнических и региональных идентичностей, долгое время не была актуализирована и сегодня все еще достаточно не определена и сильно мифологизирована. В ее основе лежит некая мифологизированная связь поморов с морем, территорией, прилегаю­ щей к морю, и осознание этой территории не периферией, но порубежьем.

Поморье – это не только северный рубеж России, ее оплот на Севере, но и культурный рубеж – своеобразный форпост русской культуры.

До сих пор в некоторых местах Архангельской области жители ряда де­ ревень все еще именуют себя «чудью». Как указано выше, термин «чудь»

традиционно использовался как местный маркер для обозначения отдельных лиц, части населения или населения отдельных деревень и свидетельствовал об их финском происхождении. Но можно ли трактовать местные прозвища как форму идентичности? Очевидно, что до тех пор, пока осознание себя особой культурной общностью не превратится во внутреннее убеждение некой достаточно значительной группы, говорить об идентичности нет оснований.

В настоящее время мы наблюдаем некие попытки превратить истори­ ческий миф в форму локальной идентичности. Современное «чудское дви­ жение», о котором было несколько громких публикаций и телепередач в начале 2000­х гг., локализовано в верховьях Пинеги в с. Нюхча, где якобы возрождаются «чудь­бьярмы». Здесь создали музей «Дом Лукерьи» и некое подобие молодежной организации, члены которой идентифицировали себя как чудь. Названное «движение», с одной стороны, несомненно, опирается на реалии этногенетических и этнокультурных процессов на чудском (фин­ ском) Севере, отраженных в письменных источниках, археологических ар­ тефактах, топонимии, фольклоре, орнаментике, сакральных практиках, дан­ ных современных популяционно­генетических исследований. Но основной ментальной порождающей моделью конструирования современной чудской идентичности является «чудской» или, точнее, «биармийско­чудской миф»

Севера, который занимал центральное место в традиционной картине мира, в историческом и этническом самосознании северных русских, определяя их «новгородскую, либо чудскую породу» (Теребихин 2004).

Для конструирования чудской идентичности особое значение имеет «чудской миф», представленный в фольклорных текстах и, прежде всего, в исторических преданиях о чуди, которые необходимо рассматривать как ло­ кальный (региональный) этиологический миф Севера, занимавший ключе­ вое место в исторической памяти народов Европейского Севера России, их хронотопической и этнокультурной идентичности. «Чудской миф» исполь­ зуется исследователями в качестве источника для открытия новых археоло­ гических памятников, связанных с летописной Заволочской чудью. Вопрос о том, «где искать неуловимую чудь?» во многом связан с активно обсуждае­ мой в науках этнологического цикла проблемой соотношения «фольклора»

и «действительности», в том числе корпуса этиологических нарративов о «чудских древностях» и их соответствии археологической реальности.

Археологи, как, впрочем, и историки, этнологи, при анализе преданий о чуди как некоего исторического источника зачастую исходят из представ­ ления о первичности реконструируемой ими реальности и вторичности фольклорных текстов как прямом порождении и отражении этой реаль­ ности. Так, например, известный археолог Е.А. Рябинин полагает, что описа­ ние процесса самопогребения чуди полностью соответствует погребальной конструкции исследованных археологами могильников на р. Вага (бассейн р. Северная Двина). «На средней Ваге исследованы захоронения в неболь­ ших бревенчатых срубах, помещенных в ямы на глубину около одного метра.

В некоторых случаях конструкции сохранились на высоту до пяти венцов:

сверху они были перекрыты деревянной кровлей, переложенной берестой и засыпанной землей. Такие срубы – своеобразные «домики мертвых» – очевидно, и обусловили возникновение у пришлого населения устойчивого цикла преданий о вымершем чудском народе, некогда жившем в землянках («чудь в землю ушла», «чудь под землю пропала», «чудь живьем закопа­ лась»)» (Рябинин 1994: 80). Для сопоставления описаний погребальной кон­ струкции важских могильников с фольклорными данными приведем сумми­ рованные П.С. Ефименко записи преданий о гибели чуди, бытовавшие в этом же важском регионе в середине XIX в. Потерпев поражение от новгородцев, «некоторые из чуди бежали в леса, другие добровольно умерщвляли себя копьями и луками, иные со своим имением погребались живыми в глубоких рвах, а некоторые оставались в своих местах. Закапывалась в землю чудь, по преданию, таким способом: выкапывали ямы, ставили по углам столбики, делали над ними крыши, накладывали на крыши камни и, подрубив под­ ставки, погибали» (Ефименко 1869: 10). Однако это поразительное сходство погребальной конструкции чудских могильников на р. Вага и описаний са­ мопогребения чуди в исторических преданиях о ней не позволяет нам одно­ значно решать вопрос о прямой генетической связи фольклорного текста и археологической реальности.

Фольклорная память имеет два измерения – историческое и археологи­ ческое или историческое и мифологическое (Лашук 1969). Если «народная историография» акцентирует временную сопряженность прошлого и настоя­ щего, то «народная археология» материализует связь времен, переводит ее в пространственное измерение, превращает время в пространство, вечность.

По словам А.Я. Гуревича: «Сообразно логике средневекового восприятия категорий времени и пространства, прошлое, настоящее и будущее не обра­ зуют строго необратимой последовательности, но скорее расположены одно подле другого в едином мифологическом пространстве» (Гуревич 1981:168).

Археологическое пространство живой народной культуры (актуальная или «наивная» археология) имеет собственные законы и принципы организации, поэтому его границы не совпадают (или совпадают частично) с границами археологического пространства «мертвой культуры», изучаемого наукой. На­ родная «наивная» археология порождает свой собственный мир артефактов, в который наряду с реальными археологическими древностями включаются элементы культурного и природного ландшафта. Объединение столь разно­ родных и разновременных элементов в единую «археологическую культуру»

свидетельствует о наличии в традиционной народной культуре особого ме­ ханизма распознавания «археологических» образов, который отличается от отвлеченного рационально­научного своей установкой на целостность миро­ восприятия, парадигматику и смысл.

К первоначальным «чудским временам» народная историческая тра­ диция возводила происхождение некоторых элементов ландшафта (холмы, ямы, горы, пещеры, речные пороги, камни). Даже краткое их перечисление показывает, что «чудская топография» охватывает прежде всего те объекты окружающей природной среды, которые характеризовались нарушением не­ прерывности пространства, являлись своеобразными пространственными аномалиями, наделенными маргинальной семантикой. Подобным же обра­ зом в сферу чудских преданий попадали только те исторические герои (Петр I, Ермак) и события (новгородское освоение Севера, смута, раскол), которые нарушали сложившийся миропорядок, выпадали из канонов общепринятого и привычного, отклонялись от санкционированной нормы. Эти лица и со­ бытия наделялись амбивалентным смыслом и причислялись к иному (раз­ бойному, воровскому, еретическому, вывернутому наизнанку) миру. В этой связи можно предположить, что на складывание сюжетов, мотивов и образов цикла этиологических рассказов о чуди определенное воздействие оказала славяно­русская ритуально­мифологическая традиция и связанные с нею эт­ нические стереотипы восприятия «инородцев». В ранних (мифологических) формах этнического самосознания представители иного этноса (инородцы) отождествлялись с образами представителей иного, потустороннего, хтони­ ческого мира. Поэтому слово «чудь», являясь собирательным этнонимом, могло одновременно употребляться для обозначения обитателей хтониче­ ского (подземного) мира, которыми взрослые пугали своих детей. «Этой чу­ шью пугали ребят, вот, что чушь придет…» (Криничная 1991: 66).

Хтоническая природа образа чуди, связь его с комплексом погребально­ поминальных ритуалов наиболее отчетливо прослеживается в преданиях о самоубийстве и самопогребении чуди, чудских ямах, кладах и кладбищах.

Хтонический аспект чуди раскрывается также в преданиях, описывающих ее антропологический облик (белые глаза, красное лицо, черные волосы), а также чудаковатость, странность поведения.

Устойчивая народная память о чуди не менее устойчивая традиция мар­ кирования как объектов природной среды, так и целых поселений и их жи­ телей как «чудинов», безусловно, являются очень мощным фундаментом для конструирования современной «чудской идентичности».

Однако заявление о том, что «феномен чудского самосознания» есть не­ кая культурная реальность (Беднов 2003), не обосновывается культурными реа­ лиями, а предпринятые фотохудожником из Москвы, переселившимся в ар­ хангельское село Нюхча Сергеем Григорьевым (Раковицкий 2003), попытки через местную молодежь сформировать некое подобие «чудского движения»

оказались малопродуктивными, поскольку не удалось сформировать какой­ либо устойчивой организационной структуры, обосновать некую идеологию движения и обеспечить широкую общественную поддержку «чудской идее».

В том виде, в каком эту идентичность попытались сформировать, она была близка не к этнической идентичности, а к молодежным субкультурам (эмо, готы), ролевым играм и историческим реконструкциям, во время кото­ рых их участники отождествляют себя с некими реальными сообществами или историческими персонажами, оставаясь вне ситуации игры представи­ телями иных групп.

Но показательно, что «опыт возрождения чуди» не является чем­то уни­ кальным. В том же ряду находятся и попытки обосновать наличие особо­ го коренного малочисленного народа «удорачей», предпринятые несколько лет назад активным общественным деятелем Удорского р­на Республики Коми А. Логиновым (Логинов 2002), или масштабные усилия, инициирован­ ные специалистами и властями Пермского края с целью сконструировать фольклорно­обрядовую основу нового язьвинского самосознания (Ученые

2008) и объявить язьвинцев коренным малочисленным народом. Ни в одном из названных случаев население не захотело идентифицировать себя с на­ званными общностями, хотя историческая память о предках, именовавших себя отлично от современного населения, полностью не исчезла.

Очевидно, что внимание к локальным идентичностям, усиленное их вос­ производство имеют свою логику и спровоцировано теми социальными и по­ литическими изменениями и процессами, которые имеют место в России и мире в целом. Исследователи процессов формирования нынешних идентич­ ностей отмечают: «В современных обществах, в которых индивиды долж­ ны справляться с большим количеством социальных ролевых ожиданий, это предполагает формирование множественной идентичности. В зависимости от контекста определенные частичные идентичности становятся значимыми или уходят на задний план, что следует понимать не только как пассивную реакцию на окружающую среду или на требования группы, но и как осо­ знанное индивидуальное распределение приоритетов» (Воронков 1998: 13).

Логику переосмысления социально­групповой идентификации можно понять, принимая во внимание еще одно немаловажное явление, которое связано с радикальным реформированием общества и его базисных струк­ тур, с последствиями так называемой культурной травмы, которую в резуль­ тате коренной ломки старой системы ценностей до сих пор ощущает россий­ ское общество. Более того, процесс переосмысления старых идентичностей тесно связан и со становлением новых, поскольку в динамично трансфор­ мирующемся социуме старые идентичности отмирают или ослабевают и неизбежно появляются новые. Как отмечают Е.Н. Данилова и В.А. Ядов, в таком социуме «принципиально невозможна стабильная социальная иден­ тичность. И тогда то, что мы называем «кризисом идентичности», выступает как нормальное состояние индивидов, принуждаемых объективными усло­ виями перманентных социальных изменений отслеживать (рефлексировать) свои ориентации в пространстве «Мы – Они» – в своем социальном само­ определении и общественном статусе» (Данилова 2004: 30). Новые идентич­ ности формируются благодаря тому, что «в построении новых идентичнос­ тей очень важную и часто скрытую роль играют психологические механизмы сближения­отдаления культурных дистанций. С их помощью, как с помощью рычагов точной настройки, индивидуальное и групповое сознание как бы ищет и определяет свое место в изменившемся мире» (Лебедева 1997: 81).



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

Похожие работы:

«Часть 1. Государственное устройство Рима и его державы 1 МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ УКРАИНЫ ХАРЬКОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени В. Н. КАРАЗИНА И. В. Нетушил ОЧЕРК РИМСКИХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ДРЕВНОСТЕЙ В 2 томах Т. 1. ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО РИМА ДО АВ...»

«Муниципальное бюджетное образовательное учреждение дополнительного образования детей "Детская школа искусств № 2" ЗАТО Межгорье Республики Башкортостан ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПРЕДПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ПРОГРАММА В ОБЛАСТИ ХОРЕОГРАФИЧЕСКОГО ИСКУССТВА "Х...»

«1. ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Знание национальной и мировой истории — современный показатель общей культуры человека. Главная задача школьного исторического образования — формирование у учащихся исторического мышления как основы г...»

«38 Пояснительная записка Образовательная программа "Изобразительное искусство в историческом развитии" для V-IX классов составлена в соответствии со следующими педагогическими документами:Государственный стандарт основного общего образования по искусству;Государственный стандарт основного общего образования по истории;Примерная программа...»

«ОТУОНЬЕ ДЖОЙ ЧИДИНМА УДК 930.85(669.1) (091)"196/198" СОЗДАНИЕ НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОГО ФОНДА НАСЛЕДИЯ НИГЕРИИ 1960–1990 ГОДОВ 26.00.01 – теория и история культуры Диссертация на соискание ученой степени кандидата культурологии Научный руководитель: Яремченко Валентина Дмитриевна, кандидат исторических наук, доцент Киев – 2017 СОДЕРЖАНИЕ ВСТУПЛЕНИЕ РАЗДЕЛ 1. ТЕОРЕТИКО-МЕТОДО...»

«Елена Съянова Маленькие трагедии большой истории Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8924779 Маленькие трагедии большой истории: Время; Москва; 2015 ISBN 978-5-9691-0910-0 Аннотация В своей новой книге писате...»

«Пояснительная записка по истории 5-9 классы Рабочая программа по истории для учащихся 5-9 классов разработана в соответствии с Федеральным государственным образовательным стандартом основного общего образования (ФГОС ООО) на основе Примерной О...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение средняя общеобразовательная школа №16 Щлковского муниципального района Московской области УТВЕРЖДАЮ Директор МБОУ СОШ № 16 ЩМР МО _ О.Н. Курьякова "_"2016г. Рабочая программа по истории (всеобщей истории) (базовый уровень) 10б класс Составител...»

«СОЦІАЛЬНА ВІДПОВІДАЛЬНІСТЬ БІЗНЕСУ І СУЧАСНА ЦИВІЛІЗАЦІЯ УДК 330.861 (477) Двинских В.Н., г. Харьков, Украина ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ СОВРЕМЕННОГО СОЦИАЛДЕМОКРАТИЗМА И ВОЗМОЖНОСТЬ ЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ В УКРАИНЕ Актуальность проблем социально-экономического развития Украины в том, чт...»

«Адрес этой статьи в интернете: www.biophys.ru/archive/congress2012/proc-p230-d.pdf ОСТЕОПАТИЯ И ПСИХОЛОГИЯ В СОДРУЖЕСТВЕ С КСИ-ПОТЕНЦИАЛОМЕТРИЕЙ. КОМПЛЕКСНЫЙ ПОДХОД. Кононова Г.П. "Академия Развития Ребёнка", Россия, Санкт-Петербург, улица Победы, 13, E-mail...»

«Игорь Яковлевич ФРОЯНОВ НАЧАЛО ХРИСТИАНСТВА НА РУСИ Глава 1. ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКОЕ ОБЩЕСТВО VIII-X ВЕКОВ И ХРИСТИАНСКАЯ РЕЛИГИЯ Давно отошли в область историографических легенд представления о...»

«Гл а в а п е р в а я ИСТОРИЯ Если бы книга писалась шесть лет назад, то эта глава оказа лась бы значительно обширнее, поскольку история ислама, му сульман Советского Союза требовала прежде всего обстоятель ного рассказа о Туркестане (Центральной Азии) и Закавказье. История же и...»

«НУРСУЛТАН НАЗАРБАЕВ Б И О Г РАФ И Я Н У Р С У Л ТА Н НАЗАРБАЕВ Q Б И О Г РАФ И Я Q Деловой Мир Астана АСТАНА, 2012 год Н У Р С УЛ ТА Н Н А З А Р Б А Е В Б И О Г РА Ф И Я УДК 342.5 ББК 67.400.6 Н90 Руководитель проекта – М.Б.Касымбеков, доктор политических наук, профессор Н90...»

«ОБЩИЕ ТРЕБОВАНИЯ К ВЫПУСКНОЙ КВАЛИФИКАЦИОННОЙ РАБОТЕ (ВКР) Программа государственной итоговой аттестации выпускников разработано в соответствии с требованиями ФГОС среднего профессионального образования по профессии 09.01.01 Наладчик программного и аппаратного обеспеч...»

«1 г. Якутск АКТ государственной историко-культурной экспертизы документов, обосновывающих включение в Единый государственный реестр объектов культурного наследия народов Российской Федерации выявленного объекта культурного наследия "Шестиугольная поварня"...»

«Моголикий ПЕРУ, ГАЛАПАГОСЫ, ПАСХА. Лима-Куско-Пуно-Лима-Гуаякиль-Галапагосы-Кито-Лима-Пасха-Сантьяго 22 дней – 21 ночь День 1: ЛИМA Прибытие в Лиму. Встреча, трансфер и pазмещение в отеле 4* "Casa Andina Select" или той же категории. День 2: ЛИМA Завтрак-шведский стол. 9.00 Обзорная экскурсия по...»

«H. A. Ч Е Л Ь Ц О В А ЗНАЧЕНИЕ МИКРОСТРУКТУРЫ РАКОВИНЫ МЕЛОВЫХ УСТРИЦ ДЛЯ ИХ СИСТЕМАТИКИ ИЗДАТЕЛЬСТВО "НАУКА" АКАДЕМИЯ НАУК СССР Н А У Ч Н Ы Й COBT ПО П РО БЛ Е М Е "ПУТИ И ЗАК О Н О М ЕРН О СТИ ИСТОРИЧЕСКОГО РА ЗВИ ТИ Я Ж И В О Т Н Ы Х И Р А С Т И Т Е Л ЬН Ы Х ОРГАНИЗМ ОВ* Н. А. Ч Е Л Ь Ц О В А ЗНАЧ...»

«Валов Н.Д. Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы как история планет. У каждого особое, свое. Он интересен был среди людей Самою незаметностью своей. Уходят люди. их не возвратить И каждый раз мне хочется опять От этой невозвратности кричать. Е. Евтушенко. Он интересен был среди людей сомою незаметностью своей. После победы Иван...»

«ГлАВА 2. КультуРное ПРошлое ХАдРАМАутА Вектор культурной памяти (КП) направлен в прошлое, которым в традиционной культуре поверяется настоящее и определяется будущее. Хадрамаут часто называют самой культурной провинцией Йемена. Это справедливо, если судить по количеству сочинений на темы локальной истории (от хрон...»

«Дегтеренко Людмила Николаевна ФОРМИРОВАНИЕ И ЭВОЛЮЦИЯ РЕЛИГИОЗНОГО ТЕЧЕНИЯ ДУХОБОРЦЕВ В РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII – НАЧАЛЕ XX ВВ.: традиционализм и модернизационные аспекты Специальность 07.00.02 – "Отечественная история" АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соиск...»

«КНИГИ-ЮБИЛЯРЫ 2015 ГОДА Уважаемые посетители сайта МБУК "ЦБС" Анжеро-Судженского городского округа! Все Вы знаете, что 2015 год в России объявлен Годом литературы. Поэтому особое внимание в этом году уделя...»

«ритетный специалист по истории России XVIII в. А.А. Кизеветтер считал, что главное достоинство работы в том, что автор показал предпосылки губернской реформы Екатерины II 1775 г.1, тем самым проследив непрерывную цепь событий развития областного управ...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.