WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«Omnes et singulos VIII Международная научно-практическая конференция СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ В СТРУКТУРАХ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ СОЦИАЛЬНАЯ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Попов Максим Евгеньевич Доктор философских наук Профессор кафедры социальной философии и этнологии Северо-Кавказский федеральный университет Россия, г. Ставрополь E-mail: maximus.popov@gmail.com _________________________________________________________________________

В статье рассматриваются основные теоретические подходы к анализу социокультурной интеграции как инструмента конструктивного разрешения конфликтов идентичностей. В статье акцентируется внимание на исследовании антиконфликтного потенциала интеграции к деэскалации этнической напряженности и трансформации конфликтов идентичностей на Северном Кавказе.

Автор рассматривает факторы конфликтов идентичностей и подчеркивает дестабилизирующую роль политизации этничности.

В качестве структурных условий роста этнической напряженности и ее перерастания в деструктивные идентификационные конфликты выступают социальные неравенства, экономическая поляризация, противоречия между системной модернизацией и социальной дезинтеграцией.

Ключевые слова: социокультурная интеграция, региональные конфликты, конфликты идентичностей, разрешение конфликтов, Северный Кавказ.

Проблема исследования социокультурной интеграции как инструмента урегулирования региональных конфликтов связана с решением следующих задач: 1) анализом взаимосвязи интеграции, идентичности, конфликта; 2) выявлением структурных факторов эскалации этнической Социальная онтология в структурах теоретического знания напряжённости; 3) концептуализацией социокультурной интеграции в качестве основного метода конструктивного разрешения этнических противоречий на Северном Кавказе.



В современной России социокультурная интеграция характеризуется тенденцией к увеличению этнических контактов, размывающих культурные границы. Системная стабильность и безопасность полиэтнических регионов зависят от масштабов и уровня макросоциальной солидарности и гражданской интеграции. В этой связи первоочередное значение приобретает комплексный анализ социокультурной интеграции как процесса ценностной консолидации, благодаря которому этносоциальные субъекты достигают высокого уровня надэтнической идентификации и социальной инклюзии.

Исследования антиконфликтного потенциала интеграции и анализ механизмов социальной инклюзии и адаптации региональных сообществ к изменяющимся условиям модернизации являются одними из актуальных в теоретическом и практическом аспектах. Это обусловлено фундаментальным положением проблемы интеграции в социальных и политических науках, а также поиском новых консолидационных ресурсов в процессе деэскалации угроз этносепаратизма и предотвращения открытых этнических конфликтов.

Специфика региональных конфликтов как угроз и вызовов интеграции северокавказского социума заключается в том, что они протекают на фоне столкновения конкурирующих ценностей и групповых идентичностей.

Понятие ценностного столкновения уточняет концепт этнорегионального конфликта как конфликта идентичностей, подчеркивая системно-генетический характер данной объяснительной модели. В структурном отношении региональные конфликты идентичностей выступают следствием эскалации социальных неравенств и мобилизации этничности, угрожающих интеграционным процессам в полиэтническом сообществе. Как отмечают Дж. Эстебан, Л.

Мейорал, Д. Рей, «внутригосударственные конфликты приобретают выраженный этнический характер. Более VIII международная научно-практическая конференция половины гражданских конфликтов после Второй мировой войны классифицированы как этнические или религиозные.





Одним из оснований классификации регионального этнического конфликта является его идентификация в качестве антигосударственного мятежа от имени этнической группы. Р. Брубейкер и Д. Лейтин, рассматривая историю внутригосударственных конфликтов второй половины XX века, пришли к выводу об исчезновении биполярной идеологической оси на фоне масштабной этнизации насильственных столкновений» [6, 70].

Социальная дезинтеграция усиливает изоляционистские тенденции и регионализацию Северного Кавказа, порождает аномию, апатию, пассивность, а носителей радикальных идеологий подталкивает к этнополитическому и религиозному экстремизму.

Актуализация антиконфликтогенных механизмов социокультурной интеграции связана с поисками надэтнической модели социальной консолидации, поддерживающей межэтническое сотрудничество и диалог.

Интеграция как процесс продвижения гражданских ценностей, идентичностей, институтов, позволяющий этносоциальным субъектам взаимодействовать на основе принципов безопасности, справедливости, равноправия, становится основным методом разрешения региональных конфликтов идентичностей.

Теоретическая традиция исследования социокультурной интеграции связана с концептуальным противоборством теорий этнического конфликта, мультикультурализма, неофункционализма: противоречие заключается в трактовке сущности интеграции как способа деэскалации этнического конфликта и статуса этнических меньшинств в плюралистических обществах, при этом конфликтологи опираются на анализ конфликтогенной природы этничности, мультикультуралисты исходят из нормативности аскриптивной этнической идентификации, представители функционалистской парадигмы интерпретируют статус и права этнических групп с позиций равенства возможностей и императивности интеграции. Как Социальная онтология в структурах теоретического знания отмечают Дж. Фирон и Д. Лейтин, полноценная теория конфликта должна объяснить, почему, несмотря на серьезные напряженности, этнические отношения, основанные на мире и интеграции, являются более типичным явлением, чем крупномасштабное насилие [7].

Необходимость стимулирования социокультурной интеграции в полиэтническом сообществе обусловлена ценностными и инструментальными причинами: с этической точки зрения, создание интегрированного «общества для всех» является самоочевидной социетальной целью;

структурные факторы интеграции связаны с необходимостью уменьшения культурных и социальных различий, ведущих к социальной фрагментации и оказывающих негативное воздействие на модернизационные процессы и предотвращение региональных конфликтов:

социокультурная интеграция подразумевает формирование надэтнической идентичности.

Теория интеграции стремится к сочетанию концептов индивидуальной свободы и групповой лояльности как контрнарративов насильственной ассимиляции, что можно рассматривать в качестве движения к плюрализму и уважению к культурным различиям на индивидуальном и коллективном уровнях.

В этнонациональной сфере социокультурная интеграция формирует рациональнокоммуникативные механизмы гражданской консолидации на основе принципов равенства и справедливости. Социальная справедливость, создание «общества для всех», является всеобъемлющей целью интеграции. Справедливость относится к социетальным принципам и ценностям, которые позволяют социальным субъектам получать справедливую долю выгоды за справедливую долю ответственности в рамках совместной жизни в обществе. Концепции социальной справедливости определяют гражданское общество как наиболее желательное и достижимое при условии, если права и обязанности распределяются в соответствии с согласованными принципами равенства; это интегрированное общество, в котором социальные субъекты могут принимать участие в социальной, экономической и VIII международная научно-практическая конференция политической жизни на основе равенства прав и возможностей, справедливости и достоинства.

Социокультурная интеграция снижает этническую напряженность, что связано с высоким уровнем солидарности и безопасности, ослаблением этнической мобилизации и редукцией негативной стереотипизации «других» в качестве «этнических врагов». Анализируя статус этничности в динамике региональных конфликтов, необходимо указать на связь групповых идентичностей с примордиальными ценностями традиционных обществ, в которых гражданское самосознание и индивидуализм не играют заметной роли. По мнению Дж. Ротмана и М.

Альберстейна, когда в процессе медиации конфликтологи имеют дело с этногрупповым столкновением, обращение к индивидуальным интересам не в состоянии загладить трещину, возникшую в результате конфликта; попытки манипулировать группами могут привести к интенсификации конфликта идентичностей [8, 657].

Региональные конфликты идентичностей – следствие реактуализации и радикализации политизированной этничности. Анализ взаимосвязи эскалации этнической напряженности и роста конфликтующих идентичностей приводит к мысли о деструктивном воздействии на региональную безопасность факторов этнической мобилизации и культурной интолерантности. По словам В.А.

Ачкасова, «этнополитический конфликт – это не только вооруженное или политико-правовое противостояние, это конфликт различных историософий, исторических и культурных ценностей и символов. Это порождает феномен «конкурирующих культурных и исторических традиций», чаще всего это противоборство национальных или этнических традиций в рамках многонационального социума, борьба за «историческое наследие» (конструктивисты не без оснований пишут о том, что не существует объективных исторических фактов, они изменчивы и, по сути, являются продуктом интерпретации тех, кто имеет большие или меньшие права на их легитимную номинацию) или конфликты между традициями представителей различных Социальная онтология в структурах теоретического знания социальных групп. Возможны острое соперничество и религиозных, и этнических традиций в мультиконфессиональном или мультиэтническом обществе, противостояние региональных традиций, борьба за определение смысла конфликта и установление его причин и т.д. Зачастую подобная «война интерпретаций», борьба с помощью той или иной выборки исторических фактов, становится прологом к острым межгосударственным политическим конфликтами» [1, 75].

Впервые термин «конфликты идентичностей»

появляется в работах Дж. Бертона и Дж. Ротмана в 1990-е годы. Дж. Бертон рассматривает коллективную идентичность как одну из базовых потребностей человека, при этом угроза идентичности воспринимается группой как одна из основных угроз безопасности. Более того, Дж. Бертон в качестве ключевых выделяет две потребности: потребность в идентичности и потребность в безопасности; по мнению Дж.

Ротмана, важнейшими атрибутами конфликтов идентичностей являются их иррациональность, глубокая субъективность и неуправляемость [4].

Мотивы участия этнических групп в конфликтах идентичностей будут во многом влиять на перспективы их исхода; ради удовлетворения своих материальных интересов люди вряд ли станут сознательно рисковать жизнью. В конфликтах идентичностей участие сторон имеет выраженный характер жертвенности, а не неизбежного риска: готовность нести жертвы ради идентификационных и ценностных идеалов эмоционально переживается, осознается и вербализируется участниками конфликтов. Эскалация этнической напряженности происходит в том случае, когда этнокультурная группа склонна воспринимать себя как «жертву» ценностных притязаний со стороны «других»

групп. «Если мы хотим добиться успеха в исследовании причин конфликтов идентичностей, – отмечает Дж. Ротман, – мы должны начать с определения, которое приведет к ценному теоретизированию и конструктивным методам разрешения. Мы рассматриваем идентичность как самовосприятие, наполненное культурной формулой.

VIII международная научно-практическая конференция Культурная формула основывается на внутренних потребностях и предпочтениях, групповых характеристиках и коллективных ценностях» [8, 39].

В идентификационном конфликте идентичность может быть персональной, групповой или межгрупповой, но она всегда является источником восприятия противоречия и катализатором конфликта. Стороны могут воспринимать себя в качестве «персональных максимайзеров» (Дж. Ротман), защищая индивидуальные ценности, преследуя собственные интересы и выражая индивидуалистические потребности;

они могут быть социокультурными группами и ощущать себя частью коллективного целого; они могут ощущать себя носителями множественных идентичностей и вступать в конфликт на межгрупповом уровне, но все эти восприятия генерируются «культурной формулой». Культурная идентичность становится «идеологической базой»

участников конфликта, наполненной персональными, групповыми и межгрупповыми эмоциями, ценностями и смыслами.

Региональный конфликт идентичностей имеет собственные уникальные характеристики, и в разных контекстах некоторые из этих элементов будут более заметны, чем другие, но все они являются общими знаменателями генезиса такого конфликта.

Примордиалистский подход помогает объяснить конфликтогенную природу этничности; концепция этнополитических антрепренеров объясняет, как взаимодействуют институциональные факторы и этнические стереотипы. Этничность воплощает в себе элемент мощной эмоциональной напряженности, которая может быть реактивирована, если группами осознается угроза идентичности, ценностям и интересам, что приводит к этнификации, этнической интолерантности и в конечном итоге – насильственному этническому конфликту [5].

Конфликты идентичностей опасны тем, что в их генезисе и динамике социальная неудовлетворенность будет с высокой степенью вероятности политизирована;

воздействие установок к экстремизму и насилию состоит в Социальная онтология в структурах теоретического знания том, чтобы сконцентрировать агрессивный потенциал в точке этнической интолерантности и конфессиональной непримиримости. Величина насилия в конфликтах идентичностей детерминирована интенсивностью этнической напряжённости и социальной неудовлетворенности, а также масштабами институциональной поддержки и мобилизации, являющимися условиями открытого противостояния.

Конфликтогенность интолерантной этничности обусловлена негативной стереотипизацией «других».

Культурные различия не приводят к неизбежным конфликтам идентичностей, формируя предпосылки к социокультурной интеграции и гражданскому диалогу;

однако, когда этноконфессиональные различия политизируются и интерпретируются как угрозы безопасности – возникают трудноразрешимые конфликты идентичностей. По мнению А.В. Глуховой, «ресурсы диалогичности (институциональные, коммуникативные, интеллектуальные, психологические) являются важным показателем цивилизованного общества, его способности к устойчивому демократическому развитию. при этом под диалогичностью понимается общественная открытость (прежде всего политических структур), стремление к взаимодействию культур и их носителей, развитость дискурсивных технологий, коммуникативная толерантность.

Диалогичность – это вместе с тем свойство, умение субъектов взаимодействия согласовывать свои интересы, обмениваясь ценностями своей культуры, своего видения ситуации и конструктивного решения общих проблем. В случае возникновения сложностей с согласованием интересов диалог позволяет поддерживать взаимоотношения между своими участниками, не обязательно при этом договариваясь» [2, 11].

Структурными условиями эскалации этнической напряженности и ее перерастания в трудноразрешимые конфликты идентичностей являются социальные неравенства, экономическая поляризация, кризис гражданской идентичности. Основной источник конфликтов идентичностей на Северном Кавказе – противоречие между VIII международная научно-практическая конференция системной модернизацией и социальной дезинтеграцией. Эти конфликты затрагивают экзистенциально значимые коллективные ценности и групповые идентичности, поэтому участники эмоционально вовлечены в идентификационные конфликты; в силу эмоциональной заряженности и иррациональности конфликты идентичностей перестают быть средством преодоления социальных фрустраций и становятся деструктивной самоцелью: политизация этничности и негативные культурные стереотипы в восприятии «других» играют ключевую роль в инициации таких конфликтов.

При обсуждении антиконфликтогенных механизмов социокультурной интеграции на Северном Кавказе необходимо учитывать следующее. Во-первых, социокультурная интеграция – это политический проект, содержание которого в значительной степени определяется проблемами обеспечения безопасности полиэтнического российского общества. Во-вторых, развитие северокавказского региона после окончания вооруженных конфликтов показывает недопустимость ориентации на изоляционизм той или иной этносоциальной системы в рамках единого политического пространства.

Социокультурная дезинтеграция, вызванная затяжными региональными конфликтами, на ценностном и идентификационном уровне общественного сознания может быть преодолена целенаправленным культивированием мировоззренческого плюрализма и этнической толерантности. По словам Е.А. Кублицкой, «конфессиональная и национальная исключительность становятся специфическими чертами, укрепляющими как религиозную, так и этническую идентичность. Развитие толерантных отношений в полиэтническом и поликонфессиональном регионе имеет особое значение.

Основная суть толерантности – терпимость к «чужому», «иному» в российском государстве – неотъемлемая черта демократизации общества. Развитие этих отношений в наибольшей степени зависит от уровня терпимости

Социальная онтология в структурах теоретического знания

населения в наци171ональной и конфессиональной сферах»

[3, 97].

В северокавказском социуме стратегия интеграции должна строиться не на ассимиляционной политике и подавлении различий, но на принципах макросоциальной солидарности и сотрудничества. Интеграционные задачи обеспечения региональной безопасности и преодоления этнических противоречий в их наиболее деструктивной форме – конфликтов идентичностей – носят системный характер. Социокультурная интеграция в этом аспекте должна выступать в качестве инструмента конфликтного предупреждения – про-активного воздействия на конфликтную среду путем структурных трансформаций и рационализации этнических противоречий.

Статья подготовлена в рамках проекта «Социокультурная интеграция как способ снижения этнической напряженности на Северном Кавказе», Грант Президента МД-7429.2015.6

Список литературы:

Ачкасов В.А. Этнополитический конфликт как следствие 1.

этнизации социальных проблем // Политэкс. 2013. Том 9. № 2. С.

70-82.

Глухова А.В. Гражданский диалог как механизм 2.

формирования публичной политики: современные тенденции и проблемы России // Вестник ВГУ. Серия: История. Политология.

Социология. 2015. № 3. С. 11-20.

Кублицкая Е.А. Конфликтный потенциал 3.

межнациональных и этноконфессиональных отношений // Вестник Московского университета. Серия 18. Социология и политология.

2013. № 1. С. 97-105.

Попов М.Е. Конфликты идентичностей в 4.

посттрадиционной России: общероссийский и региональный аспекты. Ставрополь, 2011. 321 c.

5. Blagojevic B. Causes of Ethnic Conflict: a Conceptual Framework // Journal of Global Change and Governance. 2009. Vol. 3.

Р. 130; Horowitz D. Ethnic Groups in Conflict. Los Angeles, 1985. Р.

77.

VIII международная научно-практическая конференция

6. Esteban J. et al. Ethnicity and Conflict: Theory and Facts // Science. 2012. Vol. 336. Р. 67-78.

7. Fearon J., Laitin D. Explaining Interethnic Cooperation // The American Political Science Review. 1996. Vol. 90. N 4. Р. 210-232.

8. Rothman J., Alberstein M. Individuals, groups and intergroups:

Understanding the role of identity in conflict and its creative engagement // Ohio State Journal on Dispute Resolution. 2013. N 28 (3).

Р. 650-658.

SOCIOCULTURAL INTEGRATION AS A TOOL FOR RESOLVING

IDENTITY-BASED CONFLICTS: REGIONAL PERSPECTIVE

Popov M.E., PhD, Professor of Department of Social Philosophy and

Ethnology, North Caucasus Federal University, e-mail:

maximus.popov@gmail.com Abstract: This paper is devoted to research main theoretical approaches to analyze sociocultural integration as social construct and a tool for resolving regional conflicts. Author focuses on the ability of sociocultural integration to transformation of destructive identity-based conflicts. The author considers the factors of the identity-based conflicts and emphasizes destabilizing role of the politicization of ethnicity.

Among the structural conditions of the escalation of regional conflicts, the author calls: social inequalities, economic polarization, contradiction between the system modernization and social disintegration.

Keywords: sociocultural integration, regional conflicts, identity-based conflicts, conflict resolution, the North Caucasus.

Социальная онтология в структурах теоретического знания

ФЕНОМЕН САМОДЕТЕРМИНАЦИИ В ОНТОЛОГИЧЕСКОМ

ПОДХОДЕ С.Л. РУБИНШТЕЙНА УДК 37.015:159.923.2 _________________________________________________________________________

Почтарева Елена Юрьевна Аспирант кафедры психологии образования,Институт психологии ФГБОУ ВО «Уральский государственный педагогический университет» (УрГПУ) Екатеринбург, Россия e-mail: sshsa@mail.ru _________________________________________________________________________

В статье анализируется феноменологическое содержание самодетерминации с позиций научных взглядов С.Л. Рубинштейна, раскрывающих философско-психологические основания субъектно-деятельностных представлений об онтологической сущности человека.

Ключевые слова: субъект, самодетерминация, субъектная активность, свобода, ответственность, самосознание, выбор, деятельность, ценностное отношение.

Актуальность исследования самодетерминации обусловливается тем, что новые методологические основания гуманитарного знания позволяют рассматривать природу личности как особой онтологической реальности – «мира в себе», представления о которой существенно расширяют пространство научного знания, утверждающего целостность объективного и субъективного, не сводимого ни к одному их них, начал жизнедеятельности человека. Моделирование и конструирование субъектом этой особой реальности раскрывается в концепциях многих современных авторов (К.А. Абульханова, А. Г. Асмолов, А.В. Брушлинский, Ф.Е.

Василюк, Н.Н. Васягина, В.П. Зинченко, В.Е. Клочко, Д.А.

Леонтьев, В.А. Петровский, В.В. Рубцов, Е.А. Сергиенко, В.И. Слободчиков и др.), теоретическими и эмпирическими VIII международная научно-практическая конференция основаниями которых являются философскопсихологические труды С.Л. Рубинштейна.

По определению О.В. Дергачевой самодетерминация – это «…ощущение и реализация свободы выбора человеком способа поведения и существования в мире независимо от влияющих на него сил внешнего окружения и внутриличностных процессов» [9. С. 483]. Автор отмечает, что самодетерминация обусловливает поведение и деятельность субъекта в континууме от полной обусловленности внешними силами до саморегуляции как самотождественности и интегрированности с ценностями и смыслами процессов регуляции.

Проблема самодетерминации разрабатывается западными учеными в русле телеологического направления гуманистической психологии, начиная с 50-гг. ХХ века. В отечественной психологии Л.С. Выготский обозначал проблему о связи понятия личности с овладением собой и ставил вопрос о том, как перейти от понимания мотивов, связанных с внешними силами, к управлению мотивацией самим человеком, и объяснить процесс интеграции внешнего поведения во внутреннее, переход от внешних стремлений, проявляющихся в натуральном плане поведения, к внутренним, характерным для культурного уровня [3].

Однако идея самодетерминации впервые была сформулирована С.Л. Рубинштейном в философскопсихологической концепции человека как субъекта жизненного пути, в которой были обоснованы онтологические принципы – принцип приоритета бытия по отношению к сознанию, принцип детерминизма, принцип единства сознания и деятельности, принцип развития, благодаря чему в отечественной психологии стало возможным преодоление ограничений установки на первичность социальной системы по отношению к индивидуально-психической реальности. Разработанные принципы позволили определить сущность категории субъекта положением «внешние причины действуют через внутренние условия». Поэтому в концепции С.Л.

Рубинштейна формирования психического как процесса идея Социальная онтология в структурах теоретического знания самодетерминации получила воплощение в контексте исследования проблемы самоопределения субъекта [5].

Философско-онтологический анализ категорий свободы, необходимости и ответственности с позиции социальной детерминации индивидуального сознания, и роли собственной активности субъекта в этой детерминации, позволил ученому определить место психического в детерминации явлений и создать новый тип детерминации на уровне сознательного существования человека, осуществляющего собственный осознанный выбор.

Свобода, определяемая С.Л. Рубинштейном как возможность «…самому определять линию своего поведения, отвергнув все решения, несовместимые с ней» [7.

С. 186], взаимосвязана с ответственностью как свободой выбора, воплощающем способность субъекта детерминировать события собственной жизни. Понимание психологической природы свободы как самоопределения субъекта привело автора к утверждению взаимосвязи свободы и необходимости при отрицании отождествления понятий «необходимость» и «предопределенность» – «…сознательные действия и мысли человека детерминированы, но не предопределены» [4. С. 285].

Свобода и ответственность – это истинное воплощение принципиального отношения к жизни субъекта деятельности, которая выступает условием формирования и развития субъекта. Поэтому личность как субъект в процессе жизни и деятельности вырабатывает свой способ интеграции динамических характеристик (мотивационно-потребностной системы, ценностей, установок, идеалов) и устойчивых качеств, свойств (способностей, характера, действий, поведения).

Рассматривая проблему личностного самоопределения как основополагающую в структуре человека и общества, С.Л.

Рубинштейн выявляет диалектическую взаимообусловленность внешних и внутренних условий развития психики, понимая причинность в единстве внешних форм и форм внутренней активности как самодвижения, саморазвития, что позволяет определить природу VIII международная научно-практическая конференция причинности с позиций специфического способа существования субъекта в его основных свойствах, таких как самодетерминация, саморазвитие, самосовершенствование:

«… при объяснении любых психических явлений личность выступает как воедино связанная совокупность внутренних условий, через которые преломляются все внешние воздействия; … ничто в ее развитии не выводимо из внешних воздействий; … внешнее воздействие дает тот или иной психический эффект, лишь преломляясь через психическое состояние, через сложившийся у нее строй мыслей и чувств»

[4. С. 215].

Раскрытие психического через диалектику внешних и внутренних условий дало ключ и к пониманию проблемы личности с точки зрения самоопределения по отношению к внешним условиям в соответствии со специфическими сложившимися и сохраняющимися внутренними условиями, возможность понять ее избирательность, активность по отношению к внешнему, преобразование ее внутренним миром, потребностями воздействий внешнего мира. Такое акцентирование С.Л. Рубинштейном активности «внутренних условий» позволяет рассматривать самоопределение в контексте самодетерминации. Поэтому в авторской терминологии самодетерминацию можно рассматривать как субъектную детерминацию, механизмом реализации которой выступает субъектная активность.

По отношению к человеку как особому уровню бытия в понятии самоопределения для С.Л. Рубинштейна выражается суть принципа детерминизма: «смысл его заключается в подчеркивании роли внутреннего момента самоопределения, верности себе, не одностороннего подчинения внешнему» [8.

С. 358].

Также автор подчеркивает многоуровневость и многофакторность детерминации, когда при взаимодействии на разных уровнях порождается множественность причин детерминации личности в их сложнейшей взаимосвязи:

«...следует различать действие причины, порождающее эффект опосредованно через внутренние условия (состояние объекта), и действие причины, выражающееся в форме внутренних условий (свойств и состояний) объекта» [6.

Социальная онтология в структурах теоретического знания С.277]. Как отмечает К.А. Абульханова, во всех случаях речь идет о внутренних условиях, но в одном – как связанных с воздействием внешних, в другом – как совершенно независимых от них (самопричинение, самодетерминация), в третьем – как воздействующих на внешние условия [1; 2].

Самоопределение ученый связывает с функционированием самосознания, которое развивается в процессе того, как личность становится самостоятельным субъектом. Этапы развития самосознания Рубинштейн рассматривал как этапы обособления, выделения субъекта из непосредственных связей и отношений с окружающим миром и овладения этими связями. Вопрос самосознания понимается как «вопрос «Я» личности, которое в качестве субъекта сознательно присваивает себе все исходящие от него дела и поступки и сознательно принимает на себя ответственность в качестве их автора и творца» [5. C. 635].

Деятельность, как особая форма активности человека, составляет сущность субъекта и складывается в формах взаимоотношений с миром – познавательной, действеннопрактической, отношенческой. Рассматривая развитие личности через диалектику субъекта и объекта, Рубинштейн обосновал, что проявление субъекта в деятельности есть как его развитие в деятельности, так и формирование в различных способах взаимодействия с действительностью, способах разрешения противоречий, возникающих в этом взаимодействии, способах самоорганизации, саморегуляции и самосовершенствования.

В трактовке С.Л.

Рубинштейна именно деятельность человека понимается как его собственная активность:

«…субъект в своих деяниях, в актах своей творческой самодеятельности не только обнаруживается и проявляется;

он в них созидается и определяется. Поэтому тем, что он делает, можно определять то, что он есть; направлением его деятельности можно определять и формировать его самого.

На этом только зиждется возможность педагогики, по крайней мере, педагогики в большом стиле» [6. С. 256]. При этом становление субъекта не может быть ограничено способом деятельности, даже творческим. Автор VIII международная научно-практическая конференция подчеркивал, что не только в деятельности – основа возможности стать субъектом, она в способности отнестись к другому как субъекту, которая требует решения сложных социальных и этических проблем.

Особое место в данном контексте в подходе С.Л.

Рубинштейна занимает категория осуществления, которая раскрывается и как деятельное, и как познавательное отношение человека к объекту, то есть его изменение, преобразование, создание человеческой действительности, согласно ее познанным законам, но в своих целях. Категория «мир» обнаруживает свой сущностный смысл как ценностное отношение субъекта, и как преобразованное в целях субъекта качество бытия: если субъект выступает по отношению к объекту как деятель, активный преобразователь, то объект, преобразованный по общественно-историческим законам деятельностью человека, – это «мир», который в свою очередь, по-новому детерминирует, человека-субъекта.

В силу этого личность обладает способностью к самодетерминации, так как в сознании дано все существующее в мире, все отдаленное во времени и пространстве, все, с чем человек никогда не вступал и не сможет вступить в непосредственный контакт, личность не замкнута в узком мире своего «я» и оказывается способной выходить бесконечно далеко за пределы этого «я». Она может задавать свою систему координат относительно значимого для нее в этом мире и тем самым регулировать свои действия и реализовать переживания.

При этом автор отмечает, что сама «специфика человеческого существования заключается в мере соотнесения самоопределения и определения другими (условиями, обстоятельствами), в характере самоопределения в связи с наличием у человека сознания и действия» [5. С.

548]. Подобные утверждения позволяют рассматривать интерпретацию личности С.Л. Рубинштейном в социальнодискурсивном контексте, где личность – активный, самостоятельный, «субъектный» элемент этого социального дискурса, и обосновывают становление научных взглядов о природе ценностных и смысловых образований личности.

Социальная онтология в структурах теоретического знания Так, А.Г. Асмолов утверждает, что ценностносмысловая составляющая не берется извне, а порождается внутренним выбором в силу внутренней необходимости.

Внутренняя необходимость разными авторами понимается как: «динамическая тенденция» (С.Л. Рубинштейн), «смыслообразующий мотив» (А.Н. Леонтьев), «доминирующее отношение к людям, к себе, к предметам внешнего мира» (В. Н. Мясищев), «ценностно-смысловая сфера личности» (Б.С. Братусь), «основная жизненная направленность» (Б.Г. Ананьев), «система мотивов» (Л.И.

Божович), «совокупность влечений, желаний, интересов, склонностей, идеалов, мировоззрения, убеждений (К.К.

Платонов), «система потребностей» (Б.И. Додонов), «динамическая организация сущностных сил человека» (А.С.

Прангишвили) «интегральное качество, генерализованное свойство личности» (Э.Ф. Зеер, А. И. Щербаков), «система потребностей, интересов, идеалов» (А.Г. Ковалев), «основа жизненного пути человека как интегральная основа личности» (Д.А. Леонтьев).

Таким образом, в философско-онтологическом подходе С.Л. Рубинштейна по-новому обоснована роль внутренних условий личности как собственного источника активности, что сделало актуальным акцентирование атрибутивных характеристик самодетерминации как способности к самотрансформации, самодвижению, саморазвитию. При этом, самодетерминация, понимаемая достаточно широко, наряду с субъектной активностью (деятельности, общения, познания, созерцания), находит свое продолжение в выборе личностно значимых, оснований для самоосуществления, в выборе и формировании условий и способов решения стоящих задач, разрешения жизненно важных проблем.

Идеи С.Л. Рубинштейна о множественности и многомерности детерминации как фактора самодетерминации субъекта, воплощающей в себе различные уровни бытия в их взаимообусловленности, взаимосвязанности и взаимодействии, получила развитие в трудах последователей С.Л. Рубинштейна (К.А. Абульханова, Л.И. Анцыферова, Д.Б. Богоявленская, В.Д. Брушлинский, VIII международная научно-практическая конференция А.М. Матюшкин, Е.В. Сергиенко, И.С. Якиманская и др.), которые рассматривают многообразие источников и движущих сил развития субъекта как систему противоречий между разными свойствами, уровнями, планами, основаниями, и предлагают различные пути их решения.

Список литературы:

Абульханова К.А. Принцип субъекта в отечественной 1.

психологии // Психология: журнал Высшей школы экономики.

2005. Т. 2. № 4. С. 3–21.

Абульханова-Славская К.А. Проблема определения 2.

субъекта в психологии // Субъект действия, взаимодействия, познания. Психологические, философские, социокультурные аспекты / Под ред. Э.В. Сайко. М.: МПСИ; Воронеж: Изд-во НПО «МОДЭК», 2001. С. 36-53.

Выготский Л.С. Лекции по психологии. М.: Союз, 2006.

3.

555 с.

Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. СПб.: Питер, 2015. 328 4.

с.

Рубинштейн, С.Л. Основы общей психологии. СПб.: Питер, 5.

2012. 720 с.

Рубинштейн С.Л. Принцип творческой самодеятельности 6.

(К философским основам современной педагогики) // Методологические основы психологии: хрестоматия / сост. Д.В.

Лубовский. Москва: АНО ПЭБ, 2008. С. 248-258.

Рубинштейн С.Л. Человек и мир. СПб.: Питер, 2012. 224 с.

7.

Рубинштейн С.Л. Проблемы общей психологии. М.:

8.

Педагогика, 1973. 423 с.

Теория самодетерминации // Большой психологический 9.

словарь / Сост. и общ. ред. Б.Г. Мещерякова, В.П. Зинченко. СПб.:

Прайм-ЕВРОЗНАК, 2003. С. 672. (О.В. Дергачева).

THE PHENOMENON OF SELF-DETERMINATION IN THE ONTOLOGICAL

APPROACH OF S.L. RUBINSTEIN

Pochtaryova E.Yu., post-graduate student of the Department of Educational Psychology, Institute of psychology, Urals State Pedagogical University, e-mail: sshsa@mail.ru Социальная онтология в структурах теоретического знания Abstract: The paper analyzes the phenomenological content of selfdetermination from the standpoint of scientific views of S.L. Rubinstein, revealing the philosophical and psychological bases of agent-activityrelated representations of the ontological essence of human being.

Keywords: agent, self-determination, agent activity, freedom, responsibility, consciousness, choice, working, value relation.

VIII международная научно-практическая конференция

ПРЕДЕЛЫ ПОТРЕБЛЕНИЯ В ЭКОНОМИЧЕСКОМ,

БИОЛОГИЧЕСКОМ И СОЦИАЛЬНОМ ДИСКУРСАХ

УДК 101.1::330.567.88.052(045) _________________________________________________________________________

Рогозина Эльвира Расилевна Кандидат философских наук, доцент Заведующая кафедрой философии и гуманитарных дисциплин ФГБОУ ВО «Удмуртский государственный университет»

Россия, г. Ижевск E-mail: elfrogozina@yandex.ru _________________________________________________________________________

Рассматриваются вопросы потребительского общества.

Устанавливаются пределы потребления как экономической категории, биологической и социальной Ключевые слова: потребление, общество, аскеза, предел.

Потребление, общество потребления – достаточно популярные на сегодняшний день категории. К теме потребления обращаются представители разных направлений

– психологи, социологи, журналисты, маркетологи, рекламисты, PR-специалисты и др. Исследовательский интерес к данной теме еще в 70-е годы прошлого века возник и у философов. В частности, работы известного постмодерниста Ж. Бодрийяра – «Система вещей», «Общество потребления», посвященные вопросам потребительского общества появились на рубеже 60-70-х годов XX века. В настоящее время тема потребления является постоянным объектом социально-философского дискурса. Потребление можно рассматривать в нескольких аспектах.

Во-первых, как экономическую категорию. В этом смысле производитель всегда заинтересован в том, чтобы производимые им вещи пользовались спросом. Рост спроса, в Социальная онтология в структурах теоретического знания свою очередь, рождает рост предложения. Потребитель оказывается в ситуации постоянно растущего спроса и растущего желания приобретать все новые и новые вещи. Мы живем в мире вещей. Как совершенно верно отмечает Ж.

Бодрийяр, «мы переживаем время вещей, … мы живем в их ритме и в соответствии с их непрерывной последовательностью. Сегодня мы видим, как они рождаются, совершенствуются и умирают, тогда как во всех предшествующих цивилизациях именно вещи… жили дольше, чем поколения людей» [2. С. 5]. Человеческие отношения оказываются отношениями потребления. По мнению Ж. Бодрийяра, отношения более не переживаются, они абстрагируются и отменяются, потребляясь в вещахзнаках [1. С. 215]. Таким образом, если рассматривать общество как социальную систему, то можно обнаружить, кругообразность динамики роста и изобилия. Это такая точка, где кругообразность обращается на самое себя, а система все более и более исчерпывает себя в самовоспроизводстве. Это порог «пробуксовки», как называет его Бодрийяр, где весь излишек производительности идет на поддержание условий выживания системы.

Бодрийяр также подчеркивает, «несмотря на то, что общество потребления реализует стремление к вещам, еще более оно нуждается в их разрушении».

Именно поэтому разрушение остается основной альтернативой производству:

потребление лишь промежуточное звено между ними. Только в разрушении потребление обретает подлинный смысл.

«Произведенное сегодня произведено не с целью получить потребительную стоимость или иметь по возможности прочный продукт, оно произведено с целью его смерти…» [2.

С. 71]. В обществе потребления, таким образом, можно наблюдать существование производства ради производства, когда производство производит потребителя. Человек оказывается в окружении вещевой флоры и фауны. «Эти флора и фауна созданы человеком и появляются, чтобы окружить его и проникнуть в него… Они подчинены не естественным экологическим законам, а закону меновой VIII международная научно-практическая конференция стоимости» [2. С. 6]. Таким образом, итогом головокружительного потребления является катастрофа, где на пределе существования системы потребитель начинает потреблять самого себя.

Еще одним способом определивания системы является идея сознательного отказа от неумеренного потребления.

Аскеза (от греч. – «упражнение»). Аскеза как сознательный отказ от потребления переводит нас в другое дискурсивное пространство – религиозно-нравственное.

Его мотивация в различных религиозно-философских учениях неодинакова. В Древней Греции аскетизм отождествлялся с упражнением в добродетели, в философии Древней Индии с избавлением от страдания, в философии раннего христианства с монашеским образом жизни, состоящем в уединении, послушании, постах, молитвах и бескорыстном труде. В домарксистских нравственных учениях аскетизм чаще всего противопоставлялся эпикуреизму и гедонизму. Более радикальные направления требуют от аскета отказа от собственности и других материальных благ, для обеспечения приоритета духовного над мирским реальным. В этом смысле аскеза имеет ряд онтологических оснований, опирающихся на мировоззренческое представление о возвеличивании идеального, духовного над материальным.

Осознанное ограничение потребления – довольно модная и популярная в современном медийном пространстве тема. Эта тема нашла свое воплощение в современной культуре. В архитектуре, интерьерном дизайне минимализм – один из трендов. Стиль «casul» в одежде – это тоже своего рода потребительская «аскеза». Возможна и полная радикализация потребления. Отказ от неумеренного потребления – гаджетов, большой квартиры и т.п. в пользу телефона, как средства связи, например или квартиры площадью семь квадратов… Проявление, по-настоящему человеческого, возможно только в потребительской аскезе.

Таким образом, потребление из социально-экономической категории переходит в нравственно-религиозный дискурс.

Социальная онтология в структурах теоретического знания

Пределом потребления системы, в этом случае оказывается аскеза.

В-третьих, потребление можно рассматривать как биологическую категорию. Все живые организмы являются потребителями – воды, воздуха, других ресурсов, необходимых им для поддержания жизнедеятельности. В биологическом смысле предел насыщения или предел потребления всегда обусловлен границами вида.

Таким образом, для характеристики современного потребительского общества потребление необходимо рассматривать как социальную категорию. Социальное измерение потребления выводит нас коммуникацию.

Современное потребительское общество коммуникативно не меньше, чем общество потребления XX века. [3. С.193]. Согласно постмодернистской позиции Ж.

Бодрийяра, в обществе потребления происходит непрерывная коммуникация потребителя с объектами потребления.

Потребление, таким образом, оказывается дискурсивным пространством, позволяющим передавать сообщения, следовательно, потребление – есть коммуникация.

Итак, рассматривая потребление в разных дискурсивных практиках, обнаруживается, что потребление как таковое не результативно. Экономический дискурс приводит к определиванию потребления, когда на пределе существования системы потребитель начинает потреблять самого себя. Отказ от чрезмерного потребления – аскеза уводит нас в религиозно-нравственное дискурсивное пространство. Оставаться в социально-философском поле можно, только если рассматривать потребление как коммуникацию. В обществе потребления происходит непрерывная коммуникация субъекта с объектами потребления. В такой коммуникации – автокоммуникации, субъект-потребитель сам становится объектом потребления.

Список литературы:

Бодрийяр Ж. Система вещей. М.: Рудомино, 1995. – 174 с.

1.

VIII международная научно-практическая конференция Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и 2.

структуры / Пер. с фр., послесл. и примеч. Е.А. Самарской. – М.:

Республика; Культурная революция, 2006. – 269 с.

Коммуницируемость сообщества на пределе потребления.

3.

// Социальная онтология в структурах теоретического знания:

Материалы VII научно-практической конференции с международным участием / Под общ. ред. О.Н. Бушмакиной, Н.Б.

Поляковой, А.А. Шадрина — Ижевск: Изд-во «Удмуртский университет», 2015. — C. 193-199.

THE LIMITS OF CONSUMPTION IN ECONOMIC, BIOLOGICAL, AND

SOCIAL DIMENSIONS

Rogozina E.R., candidate of philosophy, associate professor, Head of Department “Philosophy and humanities”, Udmurt State University, email: elfrogozina@yandex.ru Abstract: Questions of consumer society are considered. Is established limit of consumption as an economic category, biological and social Keywords: consumption, society, austerity, limit Социальная онтология в структурах теоретического знания

ДОВЕРИЕ К ВЛАСТИ КАК ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

УДК 101.1::316.334.3(045) _________________________________________________________________________

Рябов Михаил Александрович Кандидат философских наук Доцент кафедры социологии ФГБОУ ВО «Удмуртский государственный университет»

Россия г. Ижевск E-mail: i4mikael@gmail.com _________________________________________________________________________

В статье рассматриваются теоретические основания изучения доверия к власти. Указывается на ограничения в интерпретации исследовательских данных, вследствие неразличения уровней доверия, феноменов доверия и недоверия, их форм.

Ключевые слова: доверие, недоверие, власть, политика, общественное мнение.

Доверие граждан к политической власти рассматривается сегодня как один из важных критериев определения уровня стабильности социально-политической ситуации в стране. Регулярно проводятся опросы общественного мнения, замеряющие степень доверия к политикам или политическим институтам. На федеральном уровне такие опросы проводят ВЦИОМ [1], Левада-центр [6], ФОМ [11]. Изучается доверие к власти и на региональном уровне. Такого рода исследования проводились, например, в Волгоградской области [8], в Алтайском крае [10].

Действительно, изучение этого феномена довольно важная практическая задача. Как отмечает В. О. Киселев, доверие – основа для нормального функционирования социальных и политических институтов. Снижение доверия может оказывать серьезное влияние на ход политических и социальных процессов, доверие может использоваться в VIII международная научно-практическая конференция качестве важного ресурса на арене политической борьбы [5.

С. 52].

В большинстве исследований, в первую очередь в опросах общественного мнения, доверие, как указывает Л.

Гудков, «рассматривается преимущественно как психологическое явление, как целостный и однозначный феномен (Gestalt), как аффект, «иррациональный» по своей сути» [4. С. 18]. Более предпочтительной представляется, предлагаемая им же, интерпретация доверия как сложного социального феномена, «структура которого представляет собой соединение разных смысловых оснований», определяющегося «разными нормами ожидания и характера исполнения действия» [4. С. 19].

С этой точки зрения опросы общественного мнения, выявляющие через категорию «доверие» отношение населения к власти, используют достаточно грубый инструмент, не позволяющий раскрыть ряд важных характеристик. В первую очередь сюда относится различение личного и институционального доверия, произведенное П.

Штомпкой (он выделял также групповое, системное, категориальное и т. п.) [см. напр. 12. С. 12], а также Э.

Гидденс [2. С. 47]. По мнению И. В. Глушко, соотношение уровней межличностного и институционального доверия (доверия представителям легальной власти) является важнейшим социологическим индикатором, своеобразным «термометром» здоровья общества [3. С. 61]. При этом упускается из виду неочевидность механизма восприятия политических деятелей, формирования их образа в общественном сознании. Доверие к президенту, с одной стороны, может интерпретироваться как вариант институционального доверия, носящего в значительной степени символический характер. С другой же стороны можно предположить, что постоянное присутствие в телеэкране, направленное формирование имиджа, создаёт личностное отношение к нему определённой части населения. Президент может восприниматься не столько как легитимный представитель власти, сколько как конкретная личность, уровень доверия к которой определяется на основе Социальная онтология в структурах теоретического знания критериев, выработанных практиками межличностного взаимодействия.

Другой аспект этого различения определяется Л.

Гудковым как необходимость разведения «декларативного» и «операционального» кода поведения «доверяющих» [4. С.

29]. Иначе это можно обозначить как противопоставление «символических» и «функциональных» институтов. На эмпирическом уровне данное различие проявляется в огромном разрыве между рейтингами первых лиц в государстве и менее значимыми политиками – министрами, лидерами партий. Впрочем, по мнению Л. Гудкова, отчасти этот эффект можно объяснить традиционной «сакрализацией» высшей власти в российском обществе.

В качестве ещё одной проблемы, касающейся теоретических оснований изучения доверия к власти, остается неясность соотношения понятий «доверие», «недоверие» и «отсутствие доверия». Ряд исследователей рассматривает недоверие в качестве независимого социального феномена [см. напр. 9]. Такой подход означает, что часто встречающиеся интерпретации низкого уровня или отсутствия доверия к тому или иному политику или политическому институту как проявления недоверия к нему – могут быть неверны.

Наконец, даже если принять в качестве основы представление о доверии как о психологическом феномене, который может быть артикулирован в общественном мнении, то и здесь можно увидеть недостаточную ясность истолкования этого понятия. Главным образом это касается определения форм доверия (или недоверия). Психологи выделяют такие формы доверия как «псевдодоверие», «псевдонедоверие», «номинальное» доверие, «авансированное доверие», «безрассудочное доверие», «слепое доверие», а также «подлинное» и «неподлинное»

доверие и недоверие [7. С. 38]. Эмпирическое выявление конкретных форм доверия к власти вероятно показало бы значительную внутреннюю неоднородность данного феномена.

VIII международная научно-практическая конференция

Безусловно, опросы общественного мнения, как правило, носят характер актуального среза и априори не претендуют на глубину вскрытия проблематики. Однако эти данные зачастую используются для более широкого анализа отношений «народ–власть» и здесь недостаточная проясненность теоретических оснований исследования может привести к неверным выводам. По большей же части и в тех исследованиях, которые изначально претендуют на большую основательность, используются аналогичные методики, в основе которых – представление о доверии к власти как самоочевидном феномене, прямо отражающемся в ответах респондентов и не требующем дополнительной интерпретации.

Список литературы:

ВЦИОМ:

1. [веб-сайт]. URL:

https://wciom.ru/news/ratings/doverie_ politikam/ Гидденс Э. Последствия современности. – М.: Праксис, 2.

2011. – 352 с.

Глушко И. В. Роль социального доверия в организации 3.

политического дискурса // Вестн. Волгогр. гос. ун-та. Сер. 7, Филос. 2011. – № 1. – С. 59–67.

Гудков Л. «Доверие» в России: смысл, функции, структура 4.

// Вестник общественного мнения. 2012. – № 2. – С. 8–47.

Киселев В. О. доверие к политическим институтам в 5.

России: опыт социологического мониторинга // Мониторинг общественного мнения. 2014. – №6. – С. 51–64.

Левада-центр: [веб-сайт]. URL: http://www.levada.ru/cp/wpcontent/uploads/2016/10/Doverie_dinamika.pdf Леонова И. Ю. Доверие: понятие, виды и функции / 7.

Вестник Удмуртского университета. Серия Философия.

Психология. Педагогика. 2015. – № 3-2. – С. 34–41.

Лысенко Г. В. Коммуникативные аспекты взаимодействия 8.

власти и общества: проблема доверия // Социология власти. 2005. – №4. – С. 122–132.

Оболонский А. Политическое недоверие как позитивный 9.

фактор. Электронный ресурс. URL:

http://www.liberal.ru/articles/5628

Социальная онтология в структурах теоретического знания

Омельченко Д. А. Институциональное доверие как фактор 10.

национального единства и сплоченности населения России /Д. А.

Омельченко, С. Г. Максимова, Е. В. Воронина // Социальная интеграция и развитие этнокультур в евразийском пространстве.

2016. – №4-1. – С. 155–162.

ФОМ: [веб-сайт]. (База данных). URL: http://bd.fom.ru/pdf/ 11.

d49pi2016.pdf Фрейк Н. В. Концепция доверия в исследованиях П.

12.

Штомпки / Социологические исследования. 2006. – № 11. – С. 10– 18.

TRUST IN GOVERNMENT AS A THEORETICAL PROBLEM

Ryabov M.A., Candidate of Philosophy, Associate Professor

Department of Sociology, Udmurt State University, e-mail:

i4mikael@gmail.com Abstract: The article discusses the theoretical basis of the study of trust in the authorities. It specifies the limitations in the interpretation of research data, due to the failure to distinguish the levels of trust, the phenomena of trust and distrust, their forms.

Keywords: trust, distrust, power, politics, public opinion.

VIII международная научно-практическая конференция

КРИЗИС СМЫСЛОВ СВОБОДЫ И ОТВЕТСТВЕННОСТИ В

СОВРЕМЕННЫХ СТРУКТУРАХ ДИСКУРСИВНОСТИ*

УДК 172 _________________________________________________________________________

Сандакова Людмила Борисовна Кандидат философских наук Доцент кафедры философии Новосибирский государственный технический университет Россия, г. Новосибирск E-mail: l.sandakova@mail.ru _________________________________________________________________________

В статье рассматриваются содержание и причины кризиса смыслов свободы и ответственности в современных структурах дискурсивности. Опираясь на представление о человеке как субъекте самополагания в пространстве современного ему дискурса, автор пытается понять, какие структуры современного дискурса провоцируют отказ от субъектности.

Ключевые слова: свобода, ответственность, субъектность, инструментальные и терминальные ценности, этический релятивизм, ценностный догматизм, научный дискурс, структуры дискурсивности.

В исследовании эволюции западной мысли Р. Тарнас справедливо замечает, что развитие человеческой цивилизации связано с идеей «прометеевского освобождения» человека [2, 367] от различного рода зависимостей. Развитие науки и техники должно послужить освобождению от природных детерминант и расширению наших свобод в удовлетворении естественных, а потом и искусственных потребностей. Политические и экономические свободы, идеологический плюрализм и расширение информационного пространства призваны освободить нашу мысль для интеллектуального и духовного Социальная онтология в структурах теоретического знания поиска, избавить нас от социальных зависимостей: о чем и как думать, что ценить, считать благом, а в итоге – как поступать.

Идея свободы и ее ценность являются без преувеличения ключевыми ориентирами европейской культуры и имеют давнюю традицию осмысления: свобода как произвол, свобода как отсутствие границ, свобода как выбор, как поиск путей реализации своей воли при понимании объективной необходимости и т.д. Но в любом случае проблема свободы связана с идеей субъектности.

Субъект является носителем разума, воли, способности к смыслополаганию, к соотнесению себя с Другим (природа, общество, человек, Бог). Человек или группа людей как субъекты деятельности и носители воли создают некую картину мира, определяют цели и задачи деятельности, а также средства для их достижения. Собственно говоря, такое полагание себя в мире, даже при наличии различного рода границ и составляет суть различных трактовок свободы. При этом понятие свободы всегда сопряжено с идеей ответственности, которая понимается как готовность признать свою субъектность, отвечать за последствия своего поступка/отказа от поступка.

Причем отвечать перед Другим:

природой, обществом, группой, человеком, самим собой как Другим, перед Богом, наконец.

Логично предположить, что по мере возрастания степеней и видов свобод в современном дискурсивном пространстве, должна возрастать и ответственность. Если у нас есть свобода слова, то мы должны отвечать за свои слова.

Если у нас есть свобода предпринимательской деятельности, то мы должны отвечать за качество предоставляемых товаров и услуг. Если по мере развития технологий возрастают наши возможности, а значит и свобода в использовании природных ресурсов, то мы должны нести ответственность перед современным и будущим поколениями за экологическую безопасность. Если мы имеем большую свободу в получении и распространении информации, мы должны нести ответственность за достоверность, конфиденциальность, сохранность авторских прав и т.д. Осознание усложнения VIII международная научно-практическая конференция степеней ответственного отношения в технократическом, плюралистичном, интенсивно меняющемся мире находит свое отражение в целом ряде философских и социальных исследований (Н. Бердяев, А. Швейцер, Э. Агацци, Э.

Фромм, Г. Йонас и др.).

Однако при этом обнаруживается, что в жизни современного общества ответственного отношения не становится больше, скорее даже наоборот: привычные формы ответственности теряют свою значимость. Например, исследования ВЦИОМ о доверии к средствам массовой информации [1] показывают, что сегодня признается нормальным наличие лжи и манипуляции общественным сознанием в СМИ. Чрезвычайно остро проблема ответственности встает в здравоохранении [4]. Человеку, обратившемуся за помощью все труднее найти того, кто несет реальную ответственность за его здоровье: так предельно формализованы и дезинтегрированы все этапы медицинской помощи. В системе образования уже второе десятилетие отечественные специалисты с тревогой говорят о замене подлинного педагогического процесса на образовательную услугу, где учитель отвечает только за баллы в соответствующем документе, а не за своего ученика

– человека, входящего во взрослую жизнь.

Безответственность чиновников и менеджеров различного уровня воспринимается уже как норма в функционировании социума, постоянно сотрясаемого различными кризисами.

Примеры можно продолжать и далее. Попробуем выявить причины – структурные элементы дискурсивного пространства современной культуры, обусловливающие кризис смыслов ответственности и, следовательно, свободы.

Одним из таких элементов является вытеснение терминальных (высших, смыслообразующих) ценностей инструментальными (вспомогательными) (терминология предложена М. Рокич). Проявляется это в формализации деятельности, в господстве инженерного и/или экономического подходов к организации и оценке деятельности в различных сферах. На смену идеалам и смыслообразующим принципам приходят объективно Социальная онтология в структурах теоретического знания измеряемые и проверяемые показатели: вместо истины, добра и красоты – экономическая целесообразность, успех (поспешность, результативность), эффективность, имидж.

За этой заботой о средствах исчезает подлинность человеческого бытия. Внутренний контроль заменяется внешним. Смыслообразующие ценности и связанная с ними готовность нести ответственность (т.к. существует система внутренних обязательств) уступают свою регулятивную функцию формальным, искусственным, внешним нормам. А искусственно установленные нормы и требования, следует признать, далеко не всегда сопряжены с ответственностью.

В условиях глобализации и информатизации интенсивность изменений социокультурной реальности настолько высока, а разрыв с традициями настолько очевиден, что общество попадает в беспрецедентные условия: естественным образом сложившиеся и устоявшиеся системы норм не отвечают требованиям времени, а новые еще не успели сложиться. Поскольку регулировать жизнь общества в изменяющихся условиях все же необходимо, актуальными становятся искусственно созданные нормы.

Поскольку социальная жизнедеятельность становится все более сложной и динамичной, комплекс искусственных нормативов также усложняется. Российские специалисты в области права подчеркивают чрезмерную избыточность государственного регулирования всех сфер жизни общества [3]. Так, например, министр РФ по вопросам Открытого правительства М.

Абызов приводит следующие цифры:

«Правительство за год принимает порядка 24 000 документов, носящих обязательный регламентирующий административный и правовой характер. В 2002 г. мы принимали 4800». [3, 4] Избыточный, постоянно меняющийся комплекс искусственных нормативов неэффективно выполняет свои функции, поскольку 1) внутренне противоречив; 2) в этих нормативных актах слишком сложно вовремя и адекватно ориентироваться, что обусловливает множество социальных конфликтов и влечет новое усложнение нормативной системы; 3) зачастую учреждаемые нормы не согласованы с VIII международная научно-практическая конференция ценностными ориентирами (люди лишь делают вид, что следуют нормам); 4) усугубляется ситуация с потерей субъектности и ответственности в культуре (человек, деятельность которого чрезмерно и сложно регламентирована, перестает чувствовать себя автором своей жизни, он все время вынужден «соответствовать ожиданиям», с которыми он себя вовсе и не планировал идентифицировать).

Еще одним процессом, обусловливающим снижение уровня ответственности в современной культуре, является распространение и популяризация этического релятивизма и нигилизма с одной стороны и ценностного догматизма – с другой. Этический релятивизм и нигилизм понятие ответственности обессмысливают, поскольку отрицают всякую претензию ценностей и нормативных представлений на объективность. Молодое поколение очень быстро усваивает мысль неклассической рациональности о субъективности и относительности моральных норм. При отсутствии должного педагогического внимания, здесь открывается простор для цинизма и аморализма.

Догматизация ценностных установок – противоположная по смыслу, но также снижающая ответственность позиция.

Признание объективного характера за определенными ценностями и нормами, отсутствие всякой по отношению к ним критичности ведет к идеологическому (а вслед за этим и политическому) тоталитаризму. Ответственность сужается до рамок определенной ценностно-нормативной идеологии. Все, выходящее за эти рамки, оказывается вне ответственного отношения. Только мудрая философствующая педагогика способна провести молодого человека между Сциллой и Харибдой релятивизма и догматизма. Но при власти сциентистского и прагматистского дискурса такой путь не в чести.

Немалый вклад в кризис смысла ответственности и свободы человека как субъекта деятельности сделало и научное познание. Выявление и изучение объективных детерминант человеческого поведения в биологических, социальных и гуманитарных науках обусловливает Социальная онтология в структурах теоретического знания постепенный отказ в европейской культуре от признания человека нравственным субъектом. Главной движущей силой человеческого поведения и мышления с точки зрения научной рациональности полагаются объективные механизмы и закономерности, а самоопределение и нравственный выбор оказываются лишь иллюзией.

Рассуждение о высоких ценностях и моральной ответственности в сциентистски настроенном обществе объявляется «философской демагогией» или беллетристикой, поскольку реализуется вне рамок научной логики и не имеет достоверной экспериментальной базы. Поэтому при составлении социально значимых проектов преобразования действительности в расчет не принимается. Тем самым воспроизводятся структурные элементы современного дискурсивного пространства, обусловливающие кризис смыслов ответственности и свободы.

Поскольку автор этих строк убежден, что свободным может быть лишь субъект ответственного полагания себя в мире, то вывод напрашивается следующий: свобода есть не объективное положение человека в мире, а занимаемая им позиция. И если человек не готов встать на эту позицию ответственного самополагания, то и о свободе говорить не приходится. А расширяющиеся границы и возможности, предоставляемые цивилизацией, – есть лишь путь возникновения новых зависимостей. Поэтому современное общество нуждается в создании условий и предпосылок для формирования у человека потребности и способности к ответственному самополаганию.

*

Работа выполнена при поддержке РГНФ в рамках проекта № 14-03-00173 «Философско-методологический анализ нормативных оснований биоэтики»

Список литературы:

–  –  –

VIII международная научно-практическая конференция http://wciom.ru/index.php?id=236&uid=115248 (дата обращения 27.09.2016).

Тарнас Р. История западного мышления/ Пер. с англ.

2.

Т.А.Азаркович. М.: КРОН-ПРЕСС, 1995. – 448 с.

Федорец А.Г. О нормативных правовых актах в Российской 3.

Федерации: научное издание. Электронный ресурс. URL:

http://ohsi.ru/upload/iblock/292/29268c4897bbf80917efb000d4289b15.

pdf (дата обращения 15.03.2016).

Философские проблемы биологии и медицины: Выпуск 6:

4.

Свобода и ответственность: cборник статей. – М.: изд-во «Принтберри», 2012. – 376 с.

CRISIS OF MEANINGS OF FREEDOM AND RESPONSIBILITY IN MODERN

STRUCTURES OF DISCOURSE

Sandakova L.B., candidate of philosophical sciences, associate

professor of philosophy, Novosibirsk state technical university, e-mail:

l.sandakova@mail.ru Abstract: The article deals with the content of and the reasons for the crisis of meaning of freedom and responsibility in modern structures discursivity. Based on the concept of man as the subject of self-positing in the space of contemporary discourse, the author tries to understand what the structure of the modern discourse provoked the rejection of subjectivity.

Keywords: freedom, responsibility and subjectivity, instrumental and terminal values, ethical relativism, value dogmatism, scientific discourse, discourse structure.

Социальная онтология в структурах теоретического знания

ГЕНДЕР В ДИСКУРСИВНОМ ПРОСТРАНСТВЕ ОБЩЕСТВЕННЫХ

И ГУМАНИТАРНЫХ НАУК

УДК 141.3; 301.19

–  –  –

Статья посвящена рассмотрению категории «гендер» в качестве инструмента анализа современных общественных и гуманитарных наук. Авторы приводят аргументы в пользу гендерного подхода в осмыслении социальной реальности, содействующего изменению традиционной эпистемологии и реальных гендерных отношений.

Ключевые слова: пол, гендер, феминное, маскулинное, гендерные отношения, дискриминация.

На современном этапе развития общества, характеризующегося противостоящими друг другу процессами интеграции и дезинтеграции, все более актуально звучат вопросы защиты прав человека независимо от его возраста, половой, расовой, этнической, классовой и религиозной принадлежности. Подобного рода лозунги и претензии активно поддерживаются ООН и VIII международная научно-практическая конференция многочисленными правовыми и общественными организациями и актуально востребованы самими гражданами различных стран, непосредственно ощущающих на себе всю тяжесть глобальных трансформаций. Как никогда ранее на повестке дня особо остро стоит проблема преодоления всех видов дискриминации и подавления свободы личности, в том числе и по признаку пола, поскольку современная цивилизация уже напрямую столкнулась со многими глобальными проблемами, во многом вызванными игнорированием важности гендерной составляющей для функционирования общества и социальных отношений.

В качестве одного из знаковых примеров таких вызовов современного этапа общественного развития, несомненно, следует обозначить терроризм, давно перешагнувший границы стран и континентов, который на сегодняшний день уже невозможно связать ни с какой исключительной этничностью, религией, возрастом и гендером субъектов.

Постепенное осознание научным сообществом и общественностью в целом факта отсутствия явного жесткого маркера, способного очертить возможные границы круга лиц, задействованных в террористической деятельности и потенциально к ней тяготеющих, привело общество к возникновению состояния растерянности и ощущению полной незащищенности перед лицом угрозы, имеющей множество лиц, масок и одеяний, которые она постоянно меняет в качестве ответа на нежелание и неспособность самого общества решать насущные вопросы. Так, социальная незащищенность и обездоленность женщин и детей ближнего востока, которым традиционалистский фундаментализм отводит роль низкостатусных субъектов и которых властные структуры предпочитают нередко использовать в качестве дешевого ресурса в борьбе за политическое и экономическое господство, становится причиной активизации женского и детского терроризма. Именно нежелание решать «женский»

и «детский» вопрос привело к тому, что мировой терроризм приобрел наряду с другими «женское и детское лицо» [6].

Социальная онтология в структурах теоретического знания

Таким образом, сама социальная реальность актуализирует необходимость включения в методологию современных общественных и гуманитарных наук гендерного подхода [11], предполагающего использование в качестве основной аналитической категории понятие «гендер», находящегося в сложной системе взаимосвязи с другими стратификационными категориями.

К 60-м гг. ХХ столетия в научном дискурсе назрела потребность в осмыслении и преодолении сложившейся философской и научной традиции использовать анатомофизиологическую категорию пола в качестве одного из инструментов анализа и конструирования социальной реальности, в которой допускается существование лишь неравных по своему социальному статусу и отличающихся друг от друга предписанными социальными ролями, чертами характера, нормами жизни и т.п. женщин и мужчин. Дело в том, что сторонники биодетерминистского подхода, глубоко укоренившегося в дискурсе общественных и гуманитарных наук, стараясь оправдать «природосообразность»

дискриминируемого и подчиненного положения всего женского и самих женщин в культуре и обществе, выдвигали и продолжают выдвигать аргументы относительно сущности пола, как фундамента и первопричины существования полярных по своей сути и не имеющих точек пересечения женского и мужского социальных миров. Именно посредством подобных идей патриархатная идеология, оправдывающая и обеспечивающая власть и доминирование мужчин, долгое время культивировала в сознании людей понимание социальных ролей представителей обоего пола в качестве реализации биологически заданного предназначения. Подобная интерпретация позволяла оправдать и принять как априорную данность факт социального подавления женщин и всего женского в культуре.

В то же время, по мере развития общества и увеличения доли женского участия в социальных преобразованиях, в 60-е гг. ХХ века по всему миру прокатилась мощная волна женского движения, способствовавшего возникновению VIII международная научно-практическая конференция нестандартной философской концепции социокультурного развития общества – феминизма. Теоретики данного направления активно включились в процесс ревизии традиционной культуры и всей системы производства знания, определяющей мировоззрение и мировосприятие людей. Впервые история социальных отношений между мужчинами и женщинами была представлена и описана с помощью категорий власти и подчинения, а все общественное устройство рассмотрено в виде иерархической системы, базирующейся на половой принадлежности индивидов [10]. В тоже время росло осознание того, что патриархатная традиция перегружает пол, как анатомофизиологический феномен, социальной составляющей, в связи с чем встал вопрос о разграничении биологического и социального аспектов данного понятия [9].

С целью решения вопроса о дифференциации биологического и социального наряду с понятием «пол» был введен такой термин, как «гендер». Согласно Р.Уингер, понятие «пол» (sex) правомочно использовать только для обозначения биологических механизмов (половых хромосом или половых органов). «Гендер» (gender), по ее мнению, целесообразно употреблять применительно к социальным, культурным и психологическим аспектам женского/ феминного и мужского/ маскулинного. Таким образом, гендер пред-ставал в качестве социокультурного конструкта, мыслящегося независимым от биологического пола субъекта [1]. Эта позиция, возникшая в недрах феминизма, инициировала продолжающуюся до сегодняшнего дня в постфеминизме и гендерной теории дискуссию о сущности и содержании понятия «гендер» и характере его взаимоотношений с полом [7; 9].

Выявление социальной природы феминного и маскулинного обострило необходимость проведения критического анализа существующей в обществе практики дискриминации, подавления и подчинения женщин. Было обнаружено, что подобный характер социальных отношений между людьми разного пола выстраивается посредством создания и постоянного воспроизведения гендера, как Социальная онтология в структурах теоретического знания своеобразной системы, продуцирующей различия и вписываю-щей эти различия в отношения власти и подчинения [1].

Подобная содержательная характеристика гендера позволяет определить его в качестве нестандартного, по меркам традиционной практики производства знания, но эффективного инструмента анализа и критики культуры и общества в целом, а также восприятия самого знания под необычным углом зрения. Неудивительно, что появление данной категории способствовало возникновению новой области научного знания – междисциплинарных гендерных исследований.

Ставшие широко распространенными в 80-90-е гг. ХХ века гендерные исследования изучают социальный аспекты пола, но также обнаруженный символический, собственно культурный аспект. Так было выявлено, что именно в философской традиции западной культуры, поставившей проблему человеческой субъективности в центр познавательных интересов, сформировалась укоренившаяся в наши дни трактовка феминного и маскулинного.

Отказавшись от натурфилософской логики понимания женского и мужского как двух равнозначных чередующихся и дополняющих друг друга начал, характеристики которых проявляются в природе и человеческом бытие, западная философская мысль, сконструировавшая бинарную оппозицию разума и тела, субординировала и иерархиризировала понятия феминного и маскулинного, породив тем самым асимметрию в восприятии их оценочной составляющей [3; 5].

В этой связи, пол начинает выполнять роль культурной метафоры, ориентирующей на следование «позитивным»

образцам и установкам, ассоциируемых обществом с маскулинным, стоящим во главе такого ряда культурносимволических элементов, как рациональное, духовное, божественное, культурное, активное, внешнее. На противоположном полюсе логика патриархатного мышления расположила феминное, как антиценность, требующую контроля, регулирования, а в идеальном варианте – VIII международная научно-практическая конференция подавления и полного вытеснения в культурное зазеркалье, на которое не распространяются нормы и правила общественного порядка. Низшее навсегда обречено воспроизводиться и репрезентироваться в качестве субординированного, второстепенного по отношению к высшему, первостепенному.

Восприняв бинарную оппозицию феминного и маскулинного в виде наследия от предыдущих эпох, человечество неслучайно ощущает на себе глубокий духовный кризис, воспринимаемый в настоящее время как разлом между культурой, созданной разумом и природой.

Кризис обусловлен женофобией, возведенной в своеобразную идеологию, а также стремлением подчинить «стихийную», «антисоциальную» сущность женщины, противопоставленной всему человеческому (мужскому).

Быть женщиной, несущей на себе негативный отпечаток чувственности, телесности, греховности, природного, пассивного, значит изначально, по факту рождения, быть маргиналом, особым подвидом человека, нуждающимся в «опеке», «заботе» и «контроле» со стороны социально означенного в качестве нормативного – мужчины [8].

И женщины до сегодняшнего дня продолжают ощущать на себе последствия «чуткого покровительства» со стороны мужчин и маскулинизированных государств, яро охраняющих природно-материнское, а не человеческое предназначение женщин. Подобная «забота» обернулась несомненным ущемлением прав и возможностей представительниц женского пола во всех общественных сферах: экономической, правовой, политической и социальной. Социальная пирамида, сконструированная мужчинами и для мужчин, эффективно использует в качестве собственного фундамента силы и способности женщин, лишая их даже гипотетической возможности оказаться на вершине.

И это неслучайно, поскольку созданная социальная реальность изначально была сконструирована как андроцентричная и патриархатная, исключающая идеологию равенства, и потому ревностно оберегается от любых Социальная онтология в структурах теоретического знания посягательств по изменению существующих устоев. При таком миропорядке бытие Другого признается лишь в случае крайней необходимости и оправдывается стремлением к высшему благу/ мужскому процветанию и благополучию.

Вот почему женщина допускается в мужской мир лишь в связи с потребностями в них как резервной силе государства и самих мужчин. В современной реальности не существует собственно женского пространства, определяемого и создаваемого женщинами-субъектами. Дело в том, что такое пространство не может вместиться в сознание индивида, поскольку маскулинный по своему характеру эпистемологический дискурс культуры, формирующий мировоззрение людей, был пронизан духом женофобии, формировался на основе полного противопоставления всему феминному.

Общество жестко закрепило за женщинами и мужчинами определенные социальные ниши, выход за пределы которых грозит индивиду различными культурными санкциями. Маркированные гендером люди всю жизнь обречены нести на себе свой «крест», по-своему тяжелый как для женщин, так и для мужчин. Ни для кого не секрет, насколько трудно пробивать себе дорогу в профессиональной сфере женщине, принявшей решение не ограничиваться «привлекательной карьерой» жены и матери. Сколько экономических, политических и правовых препятствий, сопряженных с общественным осуждением несоответствия образу «настоящей» женщины, будут встречаться на ее и без того нелегком пути профессионального становления. Так, чтобы добиться одинаково высокого статуса с мужчиной, представительнице женского пола необходимо обладать в несколько раз более высоким уровнем образования, квалификации и способностей. И все это только для того, чтобы преодолеть стереотипное предубеждение, относительно невозможности утвердиться в «чуждой» для нее области приложения личностного потенциала. Женщина обречена на вечные попытки вписываться в недружелюбно настроенную социальную реальность, быть вечной «случайной гостьей» на чужом балу. Но, несмотря на VIII международная научно-практическая конференция всевозможные трудности и ограничения, публичная сфера манит и притягивает к себе неизмеримо огромное количество женщин, которые посредством проникновения в нее не всегда осознанно пытаются преодолеть небытие частной жизни, лишенной общественной значимости, измеряемой в понятиях рыночной стоимости [4].

Однако далека до заветного благополучия и публичная жизнь мужчин. Гендерная идентичность представителей мужского пола требует следования жесткому ролевому сценарию, не терпящему ни малейшего намека на феминное.

И потому становится так важно утвердить себя в качестве активного, успешного лидера, несущего ответственность за свою семью, управляющего своей судьбой и обстоятельствами, активного преобразователя [2 и др.].

Приватная, частная жизнь не должна, да и не может рассматриваться мужчиной в качестве области приложения личностного потенциала. В тоже время, современная социальная ситуация такова, что способна предоставить подобные возможности лишь ограниченному числу мужчин, вынуждая основную массу последних прибегать к компенсирующим механизмам поддержания своей мужественности посредством агрессии, насилия, алкоголя и др. Считается, что именно данным фактом объясняется рост криминала в эпоху экономических преобразований, а также меньшая продолжительность жизни мужчин по сравнению с женщинами.

Подобного рода факты, вскрывающие наличие асимметричности социальных отношений, были выявлены с помощью внедрения гендерного измерения общественной реальности, расширяющего и изменяющего угол традиционного познания. Так применение понятия «гендер»

меняет устоявшуюся эпистемологию и общепринятый дискурс различных областей научного знания.

Что касается выше описанных негативных нюансов личностного и социального развития, то они обусловлены, на наш взгляд, сложившейся практикой культуры связывать гендер и ценность в когнитивном и метафорическом контексте. Данную оппозицию рядов культурноСоциальная онтология в структурах теоретического знания символических элементов невозможно представить в виде ценностно-симметричной, ибо она иерархична по своей природе. Нельзя преодолеть иерархичность и структуру доминирования маскулинного в общественном сознании и бытие просто «перевернув наоборот» асимметричную систему ценностей и поставив феминное в качестве доминирующего. Подобные действия лишь приведут к замене одного набора внутренне иерархичных оппозиций другими.

В этом плане, возможные позитивные изменения в создании гармоничных гендерных отношений внутри общества, устранения несправедливой дискриминации и угнетения женщин, а также в оптимизации социального развития могут быть достигнуты посредством более адекватного подхода, предполагающего разведение понятия «гендер» и «ценность» в разные смысловые пространства [5].

Подобного рода меры позволят анализировать вышеуказанные термины как независимые смысловые структуры, станет возможным выделение благоприятных и неблагоприятных аспектов тех качеств, которые ассоциируются культурой с феминностью и маскулинностью.

При таком ракурсе рассмотрения взаимодействия феминного и маскулинного отпадает возможность ориентироваться лишь на одну из сторон, ассоциирующихся с полом, ценой исключения другой. Напротив, открывается перспектива использования выгоды взаимодополнительности положительных сторон, связанных с полом [5].

Подобный подход с эпистемологической точки зрения представляется нам наиболее перспективным, поскольку традиционное противостояние феминного и маскулинного может быть снято с помощью синтеза, реализуемого в виде опоры на позитивные аспекты обеих полярностей. В свою очередь, новая познавательная установка, проникая в научный дискурс и в культуру, будет способствовать гармонизации гендерных отношений, их движению в сторону равенства. В содействие данным процессам в немалой включены многочисленные гендерные исследования, выполняющиеся на стыке разных наук. Применяемый в их VIII международная научно-практическая конференция рамках гендерный подход «взрывает» традиционное идеализированное восприятие современного западного общества всеобщего благосостояния, нацеливает на поиск новых возможных ориентиров.

Список литературы:

Воронина О.А. Основы гендерной теории и методологии // 1.

Теория и методология гендерных исследований. Курс лекций / Под общ. редакцией О.А. Ворониной. – М.: МЦГИ-МВШСЭН-МФФ, 2001.

Гилмор Д. Становление мужественности: культурные 2.

концепты маскулинности. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2005.

Жеребкин С. Гендерная проблематика в философии // 3.

Введение в гендерные исследования. ЧI: Учебное пособие / Под ред. И.А. Жеребкиной. – Харьков: ХЦГИ. – СПб.: Алетейя, 2001. – С. 390–426.

Клецина И.С. Трансформации гендерных отношений в 4.

российской семье // Женская история и современные роли:

переосмысливая прошлое, задумываясь о будущем: материалы 3 Международной научной конференции РАИЖИ. – М.: ИЭА РАН, 2010. – Том 1. – С. 284 291.

Нельсон Д. Труд, гендер и экономический/социальный 5.

дуализм // Гендер и экономика: мировой опыт и экспертиза российской практики / Ответ. Редактор и составитель Е.Б.

Мезенцева. – М.: ИСЭПН РАН-МЦГИ-«Русская панорама», 2002. – С. 259 – 274.

Семенова В.Э. Гендерные аспекты терроризма как 6.

феномена современного общества // Актуальные проблемы гуманитарных и социально-экономических наук. Актуальные проблемы гуманитарных и социально-экономических наук. – 2016.

– № 10. С. 98 101.

Семенова В.Э., Семенова Л.Э. «Пол» и «гендер»:

7.

диалектика взаимодействия в пространстве социального дискурса// Роль женщины в истории, обществе, политике и науке: сб.

междунар. науч. конф. – СПб: Нац. минерал.-сырьев. ун-т «Горный», 2015. – С. 193 197.

Семенова В.Э., Семенова Л.Э. Женщины в философии или 8.

по ту сторону традиционной истории философии // Великие реки' 2015 Труды конгресса 17-го Международного научноСоциальная онтология в структурах теоретического знания промышленного форума: в 3-х томах. – Н.Новгород: ННГАСУ,

2015. С. 350 352.

Семенова В.Э., Семенова Л.Э. Содержательное 9.

пространство категорий «пол» и «гендер» в современном социальном дискурсе // Социальная онтология в структурах теоретического знания: материалы V Междунар. науч.-практ. конф.

– Ижевск: Удмурт. ун-т, 2013. С. 172 180.

Семенова В.Э., Семенова Л.Э. Социальная утопия и 10.

феминизм: мы рождены, чтоб сказку сделать былью? // Женщина в российском обществе. 2013. № 1. С. 45 52.

Семенова Л.Э., Семенова В.Э. Гендерная методология 11.

научных исследований: новые возможности в познании объективной и субъективной реальности // Гуманитарные и социальные науки (электронный журнал). 2014. №2. С. 239 243.

URL: http://www.hses-online.ru/2014/02/036.pdf (дата об-ращения:

12.09.2016).

12. Brannon R. The male sex role: Our culture's blueprint for manhood and what it's done for us lately // The Forty-Nine Percent Majority: The Male Sex Role Reading / David Deborah S. and Brannon Robert (eds.). – MA: Addison-Wesley, 1976. – Р. 1 48.

GENDER IN THE DISCURSIVE SPACE OF SOCIAL SCIENCES AND

HUMANITIES Semenova L.E., doctor of psychological Sciences, docent, Professor of the Department of classical and practical psychology, Minin Nizhny Novgorod State Pedagogical University, Russia, Nizhny Novgorod, email: verunechka08@list.ru Semenova V.E., candidate of philosophical Sciences, docent of the Department of philosophy and political science, Nizhny Novgorod state

University of architecture and construction, Nizhny Novgorod, e-mail:

verunechka08@list.ru Abstract: The article is devoted to the category "gender" as a tool for the analysis of con-temporary social Sciences and Humanities. The authors present arguments in fa-vor of a gender approach in understanding social reality, contributing to changes in traditional epistemology and the real gender relations.

Keywords: sex, gender, feminine, masculine, gender relations, discrimination.

VIII международная научно-практическая конференция

ПРОБЛЕМА СТРУКТУРЫ ПРОСТРАНСТВА-ВРЕМЕНИ

УДК 111; 215 _________________________________________________________________________

Скосарь Вячеслав Юрьевич Кандидат физико-математических наук, старший научный сотрудник Институт транспортных систем и технологий НАН Украины Украина, г. Днепр (Днепропетровск) E-mail: svu@westa-inter.com _________________________________________________________________________

Обсуждаются особенности структуры пространства-времени:

богочеловеческого, социального и физического. Обсуждается проблема несоответствия структур и намечается подход к ее решению.

Ключевые слова: структура пространства-времени, богочеловеческое пространство-время, социальное пространствовремя, физическое пространство-время.

Отдельные аспекты структуры пространства-времени (П-В) недавно обсуждались на конференциях «Социальная онтология в структурах теоретического знания», например [20.С.288], [21.С.132]. В неявном виде проблема обсуждается в гораздо большем количестве работ. Мы не можем говорить ни об одной мировоззренческой позиции, ни об одном конкретном опыте созерцания, ни об одном социальном феномене без явного или неявного соотнесения с пространством и временем, без структурирования самого ПВ, в котором разворачиваются интересующие нас процессы и происходят события. О том, что физические пространство и время следует рассматривать не порознь, а совместно, стало ясно после создания А. Эйнштейном специальной теории относительности (Г. Минковский, 1908 г.). Но, как утверждает В.И. Вернадский, исследуя проблему времени [2.С.497], мысли о неразделимости П-В высказывались Социальная онтология в структурах теоретического знания задолго до этого: Дж. Локком в конце XVII в., Лагран-жем в XVIII в., философом Г.-Т. Фехнером и историком науки Л.

Ланге – в XIX в., и философом М. Паладием в 1901 г. Эти идеи произвели переворот в человеческом сознании, в нашем понимании П-В [2.С.499]. Так что рассмотрение любого уровня реальности, физической, биологической или социальной адекватнее в терминах П-В, чем в терминах пространства или времени по отдельности.

С приходом Христианства историческое П-В начало активно осмысливаться и отображаться в разработке хронологий и летописных повествований, где содержаться также географические сведения [4]. Такое переосмысление исторического П-В стимулировалось процессом более высокого иерархического уровня, чем исторические или социальные процессы, а именно – процессом богочеловеческим. Линейная стрела времени заложена была еще в Ветхом Завете, но Евангелие показало человечеству ясно и определенно конечную цель всей мировой истории, ее смысл, а также цель и смысл каждой отдельной человеческой жизни. Приход Христа определил богочеловеческое П-В и его структуру. В центре его – Богочеловек (второй Адам), образец для каждого христианина. Начало драматической истории человечества и всего известного нам П-В ведется от грехопадения и изгнания прародителей из Эдемского сада.

Сотворение мира и жизнь прародителей в Эдемском саду – это предыстория с иным качеством П-В, о которых мы мало что можем сказать. Конец истории человечества и всего известного нам П-В совпадают со Вторым пришествием Христа и Всеобщим судом. За этими пределами ожидаются иные П-В и другая Вселенная в целом, «новое небо и новая земля» (Откр. 21: 1), и возможно, что времени больше не будет (Откр. 10: 6). Каждый глубоко верующий христианин умом и сердцем живет в богочеловеческом П-В, позиционируя всего себя в его структуре, соотнося себя с центром – Иисусом Христом, Богочеловеком. В богочеловеческом П-В разворачивается богочеловеческий процесс – труднейший выбор каждого человека и всего человечества между путем к Богу, добру и путем ко злу, а VIII международная научно-практическая конференция также конкретные шаги в том или противоположном направлении, которым посвящена вся жизнь человека.

Первый, Кто прошел Свой путь в богочеловеческом процессе, это был Христос.

Как писал В.Н.Лосский, Христос реализовал то, чего должен был достичь Адам, а именно:

преодолел разделение человека на два пола; соединил рай с остальной земной реальностью; соединил землю и чувственное небо; соединил в Себе Самом весь чувственный мир (материальную Вселенную) и мир умозрительный (ангельский); принес в дар Богу Отцу всю полноту соединенной в Нем вселенной [7]. Аналогичное задание поставлено каждому христианину, и для выполнения его Отцом дана благодатная помощь Св.Духа. На структуру богочеловеческого П-В влияет разворачивание богочеловеческого процесса, в который вовлечено все человечество. Богочеловеческий процесс – высший иерархический уровень всех процессов и в тоже время – фундаментальный «сверху». Он связывает Бога и человека, нетварное и тварное, он объединяет также дух и материю, психическое и физическое, социальное и биологическое.

Богочеловеческое П-В, кроме главного своего центра – Христа, обладает еще и некоторыми другими центрами, второстепенными. Это П-В геоцентрично. При сотворении Вселенной вся она первоначально было сосредоточена в «земле» (протоземле), покрытой «водами»; и затем планета Земля образована из центральной части протоземли; на планете Земля был сотворен первый человек, носящий образ Божий (Быт. 1). На планете Земля воплотился Бог в лице Иисуса Христа. «…Откровение по существу своему геоцентрично, как обращенное к людям, как раскрывающее Истину, необходимую для спасения в условиях реальной земной жизни» [8]. Не только Земля, земная биосфера и Солнечная система, но и вся огромная Вселенная были сотворены ради человека. «…Человек был сотворен в последний день для того, чтобы войти во вселенную как царь в свои чертоги» [8].

Богочеловеческое П-В имеет один важный разделительный рубеж, связанный со Всемирным потопом и Социальная онтология в структурах теоретического знания возрождением человеческого рода от Ноя и его семьи.

Всемирный потоп имеет глубокое прообразовательное значение прихода Христа (Мф. 24: 37-39; 1 Пет. 3: 20-21;

Рим. 6: 3-6), Который при-шел для всего человечества (и всей твари). Перед Потопом все человечество стало «плотским» и забывшим Бога, и потому в Потопе был истреблен весь ветхий человеческий род (и вся тварь), зато уготован новый род, сохранен-ный в ковчеге. Ной принял от голубя масличную ветвь, как знамение прими-рения с Богом после Потопа. Так и каждый христианин в крещении погреба-ется со Христом для истребления в себе «ветхого человека», и возрождается водами крещения и Духом в «нового человека». А символом схождения Ду-ха на крещаемого Христа стал голубь [13.С.222].

Начало времени в богочеловеческом П-В совпадает с началом тварной Вселенной [8]. Библейская хронология, изложенная в родословных (Быт) и (Мф, Лк), дает оценку возраста человеческого рода ок. нескольких тысяч «библейских» лет. От Адама до Рождества Христова по греческому тексту Библии – 5508 лет [9]. А 2016 год соответствует 7524 году «от сотворения мира».

Вот – общая характеристика структуры богочеловеческого П-В, тесно взаимосвязанного с богочеловеческим процессом, фундаментальным «сверху».

Физические процессы являются фундаментальными «снизу». Они разворачиваются в физическом 4-мерном П-В.

Для наших целей достаточно рассмотреть классическое П-В, определяемое общей теорией относительности Эйнштейна, в котором двигаются люди, макроскопические тела и космические объекты (пренебрегая квантовыми свойствами микромира). Это П-В считается бесконечно делимым континуумом, структура которого задается расположением и взаимодействием космических объектов [11]. Созданные на базе теории Эйнштейна космологические модели утверждают, что в начале возникновения Вселенной из «Большого взрыва» физическое П-В характеризовалось бесконечной кривизной, и эту точку «сингулярности»

следует считать началом физического времени. Конец VIII международная научно-практическая конференция времени может наступить либо в аналогичной «сингулярности» при схлопывании всей Вселенной, либо в «сингулярностях» внутри «черных дыр» (куда может попасть конкретный человек либо все человечество вместе с Землей) [11, 19.С.55]. Под «черными дырами» понимают предельно сжатые космические объекты, обладающие чрезвычайно мощным гравитационным полем, от которых уже не поступает никакой сигнал, даже световой луч. Считается, что в настоящее время Вселенная практически однородно и одинаково во всех направлениях расширяется, причем не существует выделенного центра расширения [19.С.47], а кривизна П-В близка к нулю. Возникновение галактик, звезд и планетных систем связывают с ростом небольших неоднородностей плотности материи и кривизны П-В, которые имели место в ранней Вселенной [19.С.116]. Ход времени сильно зависит от гравитационного поля, например, вблизи массивного объекта время будет течь медленнее по отношению к ходу времени удаленного наблюдателя, не подверженного мощному гравитационному полю.

Теоретически, для удаленного наблюдателя произойдет остановка хода времени на коллапсирующей звезде, когда звезда вплотную приблизится к состоянию «черной дыры»

(достигнет критически малых размеров), тогда как для наблюдателя на самой коллапсирующей звезде время будет идти обычным ходом [19.С.86]. Во Вселенной существует выделенное направление времени - «стрела времени»: стрела термодинамическая, определяющая ход времени от меньшего беспорядка к большему беспорядку; стрела психологическая, задающая память прошлого и ожидание будущего; стрела космологическая, задающая расширение Вселенной; и все они совпадают [19.С.134]. От Большого взрыва и до наших дней протекло ок. 15 млрд. лет [19.С.214]. Вот – общая характеристика структуры физического 4-мерного П-В.

Очевидно, что структуры богочеловеческого и физического П-В сильно различаются. Хронология библейская и хронология космологическая (и геологическая) также сильно различаются.

Вместо возраста 7500 лет «от сотворения мира», естественные науки дают такие рубежи:

Социальная онтология в структурах теоретического знания возраст Вселенной – ок. 15 млрд. лет; возраст Земли – 4,6 млрд. лет [18. С.174]. Речь идет о миллиардах лет в их современном метрологическом определении. Останки первых гоминид с примитивными орудиями труда датируются возрастом ок. 2 млн. лет, причем останки анатомически современных людей имеют возраст в несколько десятков тысяч лет [1.С.30]. Религиозный культ и основы культуры обнаруживаются у анатомически современных людей и родственных нам неандертальцев [3.С.

9].

Несоответствие структур П-В: богочеловеческого и физического – не может не отразиться на нашем понимании социально-исторических процессов, на структуре социального П-В. Для христианина богочеловеческий процесс является фундаментальным, но и физические процессы являются фундаментальными. Как согласовать с ними структуру социального П-В?

Рассмотрим некоторые особенности последнего.

Поразительный пример демонстрирует исландское общество, где долго сохранялись традиции родоплеменной эпохи.

Колонизацию о.Исландия IX в. первыми переселенцами можно рассматривать как позднюю историческую аналогию колонизации Земли Адамом и Евой после изгнания из Эдемского сада или семьей Ноя после Всемирного потопа.

Во всех трех случаях социальные процессы выраж-лись в родоплеменных отношениях, первоначальная численность народов была минимальной, и сохранялась сначала устная память родословных и хронологии, а затем велась письменная их фиксация. О библейских родословных и хронологии было сказано выше, а что касается исландского общества, то нужно отметить следующее. Известны точные родословные всех исландцев, начиная от IX в. и до наших дней, а это 28-30 поколений. Любопытно, что официальное принятие Христианства на острове состоялось лишь в 1000 г., а письменность в Исландии возникла еще позже – во 2-ой половине XII в. [5]. Видимо, в дописьменных культурах семейная и родовая память играли важнейшую роль в переживании и понимании времени и истории данного VIII международная научно-практическая конференция народа. Как отмечают авторы монографии [12.С.585], время подчинялось медленному ритму смены поколений и немногочисленных событий, налагавших отпечаток на жизнь родоплеменных общин. Пример исландского народа укрепляет нашу уверенность в достоверности библейских родословных, демонстрируя высокую ценность родословных и хронологий для культурного самосознания народов. Другое дело, что нам неизвестна продолжительность «библейских»

годов на самых древних этапах истории.

Ранее автор [14] предложил подход к решению проблемы несоответствия структуры библейского и современного календарного времени. Автор предположил, что продолжительность «библейского» года значительно превосходила современный календарный год в эпоху от Адама до Ноя, а затем постепенно сокращалась, приближаясь к современному календарному году. В схеме автора Всемирный потоп пришелся на криогенный период позднего протерозоя, кроме того, нашлось естественное объяснение почему не обнаружены пока что останки столь древнего человечества. Рассудим, насколько эта гипотеза правдоподобна. Подмеченный в статье [21.С.133] эффект ускорения социально-исторического времени в современном обществе связывался с ростом потока информации и частоты социокультурных взаимодействий человека современного.

Но во времена Адама и Ноя частота социокультурных взаимодействий должна быть очень низкой, тоже самое относится и к потоку информации. И хотя в [21.С.133] речь шла о субъективном переживании «уплотнения» времени в нашем веке, но данный эффект может служить косвенным подтверждением высказанной автором [14] гипотезы о неодинаковом темпе времени при Адаме, Ное и в современности. У блаж.

Августина есть такое соображение:

человеческий род и, вероятно, Вселенная существу-ют недолго, потому что мы помним основных действующих лиц истории и их деяния, а также главных авторов изобретений и их изобретения. Но ведь развитие цивилизации непрерывно продолжается, следовательно, поскольку мы помним основные итоги и события истории, это развитие не могло Социальная онтология в структурах теоретического знания быть слишком долгим во времени [19.С.15]. Возможно, это означает, что немногочисленные в древности события истории нам сейчас кажутся сжатыми до коротких сроков? В статье [20.С.290] отмечено, что структура современного социокультурного пространства довольно сложна, и ведущую роль в ее формировании играет система ценностей данного общества: религиозных, этических, эстетических и др. Но что мы можем предложить в качестве фак-тора, претендующего на роль формирователя «крупномасштабной» структуры социального П-В (социокультурного пространства и социально-исторического времени)?

Автор предлагает считать таковыми факторами миф и мифологию, в том смысле, которые им придавал А.Ф. Лосев, а также воспроизводящий мифологию ритуал. Согласно Лосеву, мифология есть осознание живой (мифической) действительности, это есть основа всякого знания и всякой абстрактной науки. Абстрактные науки черпают свои абстракции из живой, полнокровной основы – из мифологии.

Мифология есть цельное знание о мироздании, о личностях и об их судьбах, и об истории человечества [6.С.265]. Миф есть живая действительность. В основе каждой человеческой культуры положены те или иные мифы, разработкой которых и реализацией в жизни общества является данная культура [6.С.263]. В качестве примеров мифологии Лосев приводил следующие: языческая мифология у языческих народов;

христианская «мифология» (библейские сюжеты и догматы) у христианского общества; материалистические, гедонистические идеи и ценности у секуляризованного общества и т.п. Мифология в каждой культуре и у каждого общества есть основная наука о бытии, вскрывающая в понятиях бытие с его наиболее живой, интимной стороны [6.С.264]. Вот почему каждый народ, каждая культура дорожат своими мифами. Это есть ценностная основа любого общества, захватывающая также сферу мироощущения и мировоззрения людей. Вот почему любое отрицание мифологии есть уже создание новой мифологии, заменяющей старую.

VIII международная научно-практическая конференция Отсюда вывод: если мы хотим проникнуть глубже в жизнь древнего общества, нам необходимо учесть самое существенное, что мы поняли в его мифологии, в его древних мифах. Давайте рассмотрим основные черты мифов народов Земли. Оказывается, П-В в мифологическом сознании не гомогенны, а обладают структурой. Максимумом сакральности и высшей ценностью в П-В обладает точка, где совершился акт творения: «центр мира» и «начало».

Космогонические представления древних народов связаны с ука-анным координатным «центром-началом». От центраначала идет развертывание всех мифов, происходит организация всего П-В. Ритуал, отмечающий переход от старого года к новому, также соотносился у древних народов с центром-началом [16]. Далее. Время в мифологии делится на «время мифическое» и «время историческое». Время мифическое – это начальный этап Вселенной, время первопредметов, перводействий и первотворения. Оно нашло отражение в мифах творения: космогонических и антропологических. Конкретизация времени мифического выражается в мифе о «золотом веке» или, наоборот, эпохе начального хаоса. Первособытия времени мифического являются первопричинами последующих событий, которые произошли в историческое время, таких как: формирование социальных отношений, развитие культуры и пр. [10].

Огромное распространение в мифологиях древних народов (и некоторых современных) получил миф о Потопе, который играет роль некоторого рубежа в развитии человечества.

Тема Потопа отсутствует или имеет случайное отражение лишь у народов Японии, Австралии и Африки. У мифа о Потопе несколько версий, в том числе, версия Всемирного потопа, когда гибнет все живое на земле, но остается лишь минимум тварей для возрождения жизни. Полагают, что именно Ближний Восток был центром распространения мифа о Потопе, хотя, возможно, и не единственным. Основная схема мифа о Всемирном потопе такова: Бог (боги) наказывают людей за плохое поведение, нарушение каких-то запретов, или вообще без особой причины; некоторые люди (обычно, праведники) извещаются о Потопе и Социальная онтология в структурах теоретического знания предпринимают меры к спасению, построив корабль (ковчег, плот, лодку) или укрывшись на горе (плавающем острове, высоком дереве, панцире черепахи, большой тыкве и пр.).

Спасающиеся берут с собой растения или их семена, а также животных. По окончании Потопа все живое заново расселяется по земле, и начинается новая, более праведная жизнь. Первые после-потопные пары людей становятся прародителями человечества или родоначальниками культурной или этнической традиции [17].

Миф – это далеко не «сказка», но содержание мифа мыслится первобытным сознанием вполне реальным, более того — как высшая реальность. Для древних миф — правда, потому что он есть осмысление реально данной и длящейся действительности, коллективный и надежный опыт поколений. Ритуал (обряд) регулярно активирует тот или иной миф в сознании людей. Например, у древних события времени мифического, эпохи первотворения многократно воспроизводятся в обрядах, как бы повторяются в сакрализованное время календарного праздника. Это поддерживает установленный порядок в природе и обществе [10]. Сравнительно-историческое изучение широкого круга мифов позволило установить, что в мифах различных народов мира целый ряд основных тем и мотивов повторяется [15].

«Крупномасштабная» структура мифологического П-В в основном соответствует структуре богочеловеческого П-В:

это касается сюжетов сотворения Вселенной и человека, а также великого Потопа по причине греха людей. Все это – важнейшие первособытия для человечества, задающие все последующее и, по мнению автора, формирующие «крупномасштабную» структуру социального П-В.

Религиозно-этические ценности, заложенные еще во времена библейских патриархов, до сих пор сохраняют значение и влияют на структуру общества и на его мироощущение.

Социокультурные взаимодействия лично-стей несут на себе архетипы из области мифологии.

Итак, для понимания структуры социального П-В, по крайней мере, «крупномасштабной» его структуры, мы должны уяснить для себя воздействие богочеловеческого VIII международная научно-практическая конференция процесса на социально-исторические процессы всего человечества. Мы должны попытаться соотнести структуры богочеловеческого, социального и физического П-В. Автор планирует продолжить исследование с целью выяснения, как миф через повторяющийся ритуал (обряд) и особым образом структурированные социокультурные взаимодействия формирует структуру социального П-В.

Список литературы:

Биологический энциклопедический словарь / Гл. ред. М.С.

1.

Гиляров. – 2-е изд., исправ. – М.: Сов. Энциклопедия, 1989. – 864 с.

Вернадский В.И. Биосфера и ноосфера / В.И.Вернадский;

2.

предислов. Р.К.Баландина. – М.: Айри-прес, 2013. – 576 с.

Зубов А.Б. Лекции по истории религий, прочитанные в 3.

Екатеринбурге. – М.: Никея, 2009. – 144 с.

История. Новая философская энциклопедия: в 4 т. / Ин-т 4.

философии РАН; Нац. Обществ.-науч. фонд; Предс. Научно-ред.

совета В.С.Степин. – М.: Мысль, 2000-2001. – 2-е изд., испр. и дополн. – М.: Мысль, 2010. Режим до-ступа:

http://iphras.ru/elib/1314.html.

Козлов С. Атланто-балтийская раса. Режим доступа:

5.

http://www.ng.ru/science/2013-02-13/14_island.html.

Лосев А.Ф. Философия имени. – М.: Академический 6.

проект, 2009. – 300 с.

Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной 7.

Церкви. Глава VII. Режим доступа:

http://www.sedmitza.ru/lib/text/431955/.

Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной 8.

Церкви. Глава V. Режим доступа:

http://www.sedmitza.ru/lib/text/431949/.

Лучицкий К.И. Хронология книги Бытия от сотворения 9.

мира до Авраама. Режим доступа:

http://www.sedmitza.ru/lib/text/2993617/.

Мелетинский Е.М. Время мифическое. Мифы народов 10.

мира. Режим до-ступа: http://enc-dic.com/enc_myth/Vremjamificheskoe-1177.html.

Пенроуз Р. Структура пространства-времени. М.: Мир, 11.

1972. – 184 с. Режим доступа: strukturaprostranstvavremeni1972.pdf.

Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время. В поисках 12.

утраченного. М.: Языки русской культуры, 1997. – 800 с.

Социальная онтология в структурах теоретического знания Святитель Филарет (Дроздов). Толкование на Книгу Бытия.

13.

Москва. Издание Московского Общества Любителей Духовного Просвещения, 1867, "Лепта-Пресс", 2004. – 831 с.

Скосарь В.Ю. Проблема асинхронности научной и 14.

библейской хронологий. Режим доступа:

http://samlib.ru/s/skosarx_wjacheslaw_jurxewich/.

Токарев С.А., Мелетинский E.М. Мифы народов мира – 15.

Энциклопедия в двух томах. Режим доступа:

http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Mifologia/.

Топоров В.Н. Космогонические мифы. Мифы народов 16.

мира. Режим до-ступа: http://encdic.com/enc_myth/Kosmogonicheskie-mif-2013.html.

Топоров В.Н. Потоп. Мифы народов мира. Режим доступа:

17.

http://enc-dic.com/enc_myth/Potop-2841.html.

Физика космоса: Маленькая энциклопедия / Ред. Р.А.

18.

Сюняев и др. – 2-е изд., перераб. и доп. – М.: Сов. Энциклопедия, 1986. – 783 с.

Хокинг С. Три книги о пространстве и времени / Стивен 19.

Хокинг; (пер. с англ.) – СПб.: Амфора, 2014. – 366 с.

Шакирова Е.Ю. Современное социокультурное 20.

пространство: аксиологический подход к анализу. Социальная онтология в структурах теоретического знания: Материалы VII научно-практической конференции с международным участием / Под общ. ред. О. Н. Бушмакиной, Н. Б. Поляковой, А. А. Шадрина.

– Ижевск: Изд-во «Удмуртский университет», 2014. – 302 с.

Штайн О.А. Цифровой режим времени. Социальная 21.

онтология в структурах теоретического знания: Материалы VI Международной научно-практической конференции 30-31 мая 2014 г. / Под общ. ред. О. Н. Бушмакиной, Н. Б. Поляковой. – Ижевск:

Изд-во «Удмуртский университет», 2014. – 548 с.

THE PROBLEM OF THE STRUCTURE OF SPACE-TIME

Skosar V. J., candidate of physical and mathematical sciences, senior researcher, Institute of Transport Systems and Technologies of National

Academy of Sciences of Ukraine, Ukraine, Dnepropetrovsk, e-mail:

svu@westa-inter.com

Abstract. Discusses the peculiarities of the structure of space-time:

divine-human, social and physical. Discusses the problem of mismatch structures and planned approach to its solution.

VIII международная научно-практическая конференция Keywords: the structure of space-time, the divine-human space-time, the social space-time, the physical space-time.

Социальная онтология в структурах теоретического знания

РЕАЛЬНОЕ ИЛИ СКОНСТРУИРОВАННОЕ? КРИТИЧЕСКИЙ

АНАЛИЗ СОЦИАЛЬНО-КОНСТРУКЦИОНИСТСКОГО ПОДХОДА*

УДК 165 _________________________________________________________________________

Труфанова Елена Олеговна Кандидат философских наук, доцент Старший научный сотрудник сектора теории познания Институт философии РАН Россия, г. Москва E-mail: eltrufanova@gmail.com _________________________________________________________________________

В докладе рассматривается направление социального конструкционизма, получившее в последние десятилетия широкое распространение в социальных и гуманитарных науках.

Демонстрируются его сходства и различия с конструктивистской позицией в теории познания, критически анализируется основной тезис социального конструктивизма, утверждающий, что практически все, что мы считаем независимой от нас реальностью, на самом деле является социальной конструкцией, создаваемой людьми с помощью разного рода социальных интеракций, прежде всего – языково-опосредованных. Социальный конструкционизм утверждает, что любое знание зависит от конкретного узкого дискурса – способа говорения об объекте познания, принятого в данной социокультурной ситуации, и таким образом никакое знание не может претендовать на статус объективного знания и никакое знание не может обладать привилегированной позицией (на которую ошибочно претендует наука). Демонстрируется слабость подобного подхода, заключающаяся в том, что если каждое отдельно взятое мнение получит статус знания, то это лишит ученого стремления к уточнению и углублению знаний о мире, что приведет к невозможности дальнейшего развития науки.

Вместе с тем рассматриваются положительные стороны социальноконструкционистского подхода, связанные в первую очередь с исследованием самосознания и личностной идентичности индивида с учетом современной усложнившейся социокультурной ситуации, характеризующейся информационным перенасыщением.

VIII международная научно-практическая конференция Ключевые слова: социальный конструкционизм, дискурс, знание, наука, социальная конструкция.

The idea of social reality as a special or even supreme kind of reality has been an issue at least since P.Berger and T.Luckmann’s classical work “The Social Construction of Reality” was published in 1966 [1]. This work was probably one of the first to put the words “social construction” in its title which started the trend that soon turned into a big movement in social sciences and humanities that acquired the name of social constructionism.

Social constructionism can be regarded as a kind of radical form of epistemological constructivism. Constructivism underlines the idea of the constructive nature of human perception, the role of individual (or personal) constructs in the cognition and world understanding processes, the role of language and cultural-historical circumstances in the mediation of thinking, and pluralism of truth. Social constructionism argues that such problems as person, consciousness, mental processes and structures cannot be univocally seen as a reality and thus we can only analyze them through the analysis of language, discourse and cultural-historical practices and social interactions, because only these structures and processes can be regarded as real, actual.

Social constructionists criticize constructivism for giving too much value to the role of individual subject and individual constructs in the building of the image of reality (instead, this dominating role should be given to the communities and discourses).

Classical theory of knowledge and realism argue that cognition should lead to acquisition of as objective knowledge of the world as possible. The scientific knowledge in this classical sense is the universal knowledge that will be shared by everyone, despite their personal beliefs, interests, values etc. The social constructionism raises the question: is such neutral cognition of the world possible, can we put aside the personal guidelines that were formed by social and cultural environment?

As social constructionism is mostly developed in the field of social psychology, we can take some examples from this field.

Социальная онтология в структурах теоретического знания Social psychology of the “old” formation was trying to be valueneutral and to research the phenomena of the social life with maximum objectivity, without trying to influence them. Social constructionist psychology, argues leading social constructionist author K.Gergen, is closely connected with ethics and politics, it takes part in the process of construction of the new cultural realities [2]. Different psychological descriptions can enforce the governmental control, influence the growth of racism, the widespreading of individualistic ideology etc. Psychology, according to Gergen, becomes an instrument of social manipulation [3]. Theories of consciousness are formed not on the basis of observation, but are dictated by the leading metaphors existing in the current society. But no social group and no individual neither can nor should hold the privilege in the description of the world and pretend to hold their description as a true one.

Thus the knowledge in social constructionism is always seen as immersed into political and ideological context. The arrival of social constructionism has brought not only the consideration of some aspects of personality as constructed and reconstructed, but has allowed to rethink such social categories as gender, sexuality, race (a typical examples can be seen in such form of social constructionism as feminist studies, promoting the idea of feminist science, feminist epistemology etc.).

Social constructionism insists that scientific knowledge is always subjective and the process of acquisition of knowledge is directly connected with social experience of the subject of cognition and the context in which the research is placed. This position, brought to its radical version, can lead to the argument that aside from those social factors that influence the scientist in the process of acquisition of knowledge, there is no reality at all.

And the process of acquisition of knowledge is reduced to the process of creation of the

Abstract

model of description of some fragment of the world. This description, in its own turn, will base itself not on the “real world” or “things-in-itselves”, not even on the phenomena, but on the other descriptions, that were made before that.

VIII международная научно-практическая конференция

The criticism towards social constructionism (and a very well grounded one) from the realistic position was voiced many times, and we can only agree that many ideas of social constructionism correspond with relativism and postmodernism approaches that tend to ignore the existence of any reality beyond the social. I would like, however, to point out some arguments pro social constructionism and some of its positive perspectives in philosophy.

1) Most of the social constructionism perspectives lie in the field of consciousness and self-consciousness research. One of its stronger points is its efficient application towards the present social-cultural situation. In the present society the individual is placed at the crossroads of many streams of information, she/he is included in many interactions with the others, and the social constructionism gives some very adequate descriptions of human consciousness functioning in the situation where the world becomes fragmented and complex. Social constructionism provides a good alternative to postmodernism on the one hand, because it doesn’t regard this complex social world as a fatal threat towards the unity of consciousness, and to the analytical philosophy on the other hand, because the latter doesn’t pay much attention to the social-cultural aspects of consciousness.

At the same time, if we use only social constructionist conceptions of consciousness, we might come to the provocative conclusion that apart from what is expressed in the language practices, the consciousness does not exist at all.

2) Both in psychology and epistemology social constructioinism can be regarded as a transition period of a kind, as an attempt of the new solution to the old problems that has not yet formed the unified method with new foundations for solution of classical epistemological problems. It is an inevitable sequence of the pluralism existing in the present social life, and in science in particular. Cognition in the present world exists in the situation of unprecedented “information noise” that hides the fundamental grounds and basical theories from the view, moving up to the front the social-cultural context (as seen in the works of social constructionists). It helps to deal with the multiple variety of information sources: each of them is localized in its context and is Социальная онтология в структурах теоретического знания seen as separate. This attempt to deal with the diversity of present social world is not a universal solution for the current situation that the subject of cognition is placed into, but it helps in giving a good description of it. In psychology it is a required alternative to the empirical psychology that brings back the humanitarian component to the psychology, and it is useful even as a critical viewpoint to the “classical psychology” standards.

3) Social constructionism underlines the need of precise specification of discourse in each concrete communicative case, which is crucial for the mutual understanding. Social constructionism is very important not only because of its explanation of the world through the prism of social interaction, but also because it demonstrates the elaborate circumstances in which our ideas of the world are born, it shows that description of the world is not a product of individual consciousness, but of the community of the interacting individuals. It puts in the first place the human and society, claiming that truths are conventional and dependant only on the interactions between people. I argue that this approach contributes to the more many-sided cognition of the world, because it suggests not to cling to one single version of events, but it shows us how reality, remaining objective and unchangeable, can stand out in the endless multitude of interpretations that are created in many different social interactions.

At the same time, if we think that there are many equal discourses, “voices” of different social groups, how should we make our choice between different discourses, how can we think that one version is more “true” than another? When we speak of the requirements of the ideal of tolerance, we should agree that this “polyphony of voices” should exist, and it should be seen in all life spheres, in scientific cognition also. From the politics point of view this pluralism is required, it is a part of democratization program, of the struggle for the minority rights and multiculturalism. But it turns to be relativism in epistemology. If each opinion acquires the status of “knowledge”, then knowledge seizes to exist, leaving us only with opinions.

From the epistemological point of view, different opinions and approaches appearing in the different social circumstances, are VIII международная научно-практическая конференция only the conditions of the research, but not its goal, they are individual points of view that should be verified by the scientific society.

Доклад подготовлен при поддержке гранта поддержке гранта Совета по грантам Президента Российской Федерации для государственной поддержки молодых российских учёных. Проект МК-3687.2015.6 «Социальноконструкционистский подход к проблеме сознания»

Список литературы

1. Berger P., Luckmann T. The Social Construction of Reality: A Treatise in the Sociology of Knowledge. NY: Anchor Books, 1966.

2. Gergen K. J. The place of the psyche in a constructed world // Theory and psychology. 1998.Vol. 7. № 6. P.723-746.

3. Gergen K.J., Gergen M.M. Toward a Cultural Constructionist psychology // Theory and Psychology. 1997. Vol. 7. P. 31-36.

IS IT REAL OR CONSTRUCTED? A CRITICAL ANALYSIS OF THE SOCIAL

CONSTRUCTIONIST APPROACH

Trufnova E.O., candidate of philosophical sciences, associate professor, senior research associate of sector of the theory of knowledge, Institute of philosophy of RAS, E-mail: eltrufanova@gmail.com Abstract: The paper discusses the social constructionist approach that has become wide-spread in social sciences and humanities in the last decades. The common traits and differences with constructivist position in the theory of knowledge are shown and the main social constructionist thesis is analyzed: this thesis claims that nearly everything that we think of as independent reality is in fact a social construction that is created by people via different social interactions, most of them language-mediated. Social constructionism claims that every knowledge is dependent on the concrete narrow discourse – a way of talking about the object of cognition that is accepted in the current social and cultural situation, and thus no knowledge can pretend to be objective knowledge and no knowledge can hold a privileged position (this is what science has mistakenly has strived for). The weakness of such approach is demonstrated: if any separate opinion is regarded as knowledge, then the scientist won’t need to elaborate and deepen her/his knowledge of the world which would lead to the impossibility of

Социальная онтология в структурах теоретического знания

the further science development. On the other hand some positive ideas of social constructionist approach are discussed – they are connected with the research of consciousness and personal identity in the current complicated social and cultural situation that is characterized by the information saturation.

Keywords: social constructionism, discourse, knowledge, science, social construction.

VIII международная научно-практическая конференция

КОНСТРУИРОВАНИЕ РЕЛИГИОЗНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

В ПОСТСЕКУЛЯРНОМ ОБЩЕСТВЕ

УДК 122/129 _________________________________________________________________________

Фархитдинова Ольга Михайловна Кандидат философских наук, доцент Доцент кафедры религиоведения и кафедры управления персоналом и психологии Уральский федеральный университет Россия, г. Екатеринбург E-mail: ofarhetdin@mail.ru _________________________________________________________________________

В современных когнитивных исследованиях по-новому актуализируется проблема религиозной и этнокультурной идентичности. Миграционные процессы XXI в. привели к изменению самосознания народов и этносов. Меняются самосознание и восприятие тех, кто переселяется, и тех, чьи культурные ландшафты претерпевают эти изменения. В этих условиях происходит стремительное изменение, размывание, стирание границ существующих традиционных образов религии и моделей поведения. Меняется не только представление о человеке, но и границы человечности, преломляясь наиболее остро в процессе самоидентификации.

Наряду с общенаучными методами, применялись: метод «обоснованной теории» А. Страусса и Дж. Корбен, позволивший обнаруживать неожиданные по качеству категории и новые связи между ними для описания религиозной идентичности. Акторносетевая теория Б. Латура, известная как «социология перевода».

Один из тезисов о гетерогенности и гибридности социального мира, составляющий основу его понимания множественности пространств, применялся для обоснования потенциала религий при формировании ценностных ориентаций в обществе мировоззренческих альтернатив.

Социальная онтология в структурах теоретического знания Ключевые слова: религиозная идентичность, религиозность, постсекулярное общество В современных когнитивных исследованиях, направленных на изучение последствий взаимовлияния культур, в основе которых лежат различные религии, актуализируется новая постановка проблемы религиозной и этнокультурной идентичности.

Каждая эпоха имеет свои метафоры и аналогии, сегодня метафорой стало сознание, технологии сознания. Роль религии в осознании людьми своей принадлежности к тому или иному сообществу сегодня велика. Как удачно заметила Т. С. Пронина, религия стала рассматриваться как одно из средств конструирования гражданской идентичности.

Выявление особенностей конструирования религиозной идентичности позволит выяснить потенциал религии, тем самым оспаривается ее инструментальный характер.

В современной философии, признавая различие подходов, существует возможность определения границ для понимания религиозной идентичности.

Они таковы:

религиозная идентичность, в категориальном определении, есть осознанное отношение к идеям и ценностям, которые в заявленной культуре именуются религиозными.

Следовательно, необходимо иметь ясное представление о том, что именуется моим культурным наследием, и тем, что таковым не является, иное по существу. Для этого требуется знание своей культуры, ценностей и традиций. В век расцвета отношений между различными религиозными группами и новыми религиями с учетом всех накопленных веком диалогизма принципов, ожидаемо возвращение к философским аспектам проблемы своего-иного, подлинного и мнимого, в целом к проблеме границы. Одним из реакционных полей для такого разграничения стало развитие отношений в интерпретации и видении традиционной религией новых религий, религиозных движений, групп, именуемых религиозными. Модели поведения и ценности, которые в них транслируются заметно отличаются от традиционных.

VIII международная научно-практическая конференция В постсекулярном мире обнаружило себя новое качество вариативного бытия, полилогизм. В противовес ему диалогизм XX века как направление в мировоззренческих построениях альтернативных проектов для развития общества, был оспорен полилогизмом, по сути, политической версией уникальности и самобытности народного самосознания. Однако, в самом предельном своем выражении диалогизм предполагает полиморфизм как качественно иное состояния диалогичности. А в одной из крайних форм – соперничество, как альтернативы для развития диалогических отношений. Исходя из этого, модели поведения современного человека могут быть описаны в терминах математики выбора.

Для обоснования обратимся к классической концепции М. Вебера, именно там есть возможность обнаружить объяснение.

Итак, поведение человека может быть:

целерациональным, ценностно-рациональным, аффективным, традиционным. Ценности, которые заложены в основу традиционного поведения могут быть распределены по осям:

семья, дом, работа, дети. Но, многие общественные факты просматриваются сегодня сквозь призму экономического измерения. По словам современного французского социального мыслителя Алена де Бенуа, «семья уже воспринимается как малое предприятие, ребенок как объект инвестирования капитала, общественные отношения как отражение заинтересованных конкурентных стратегий».

[1.C.73] Человек воспринимается как ресурс (HRменеджмент яркий тому пример). По мнению Ж. Берту, миром движет отношение «вклад-прибыль».

Действуя, человек одновременно создает и приписывает ценности своему поведению. Синтез указанных (по Веберу) типов поведения, при всех равных условиях, гарантирует современному человеку защиту. Таким образом, регулирование общественных отношений на основе спонтанного порядка спроса и предложения привело к девальвации традиционных ценностей и приоритету вариативности выбора как основным стратегиям в поведении современного человека.

Социальная онтология в структурах теоретического знания Не исключены из этого процессы и гендерные модели поведения. Ценности традиционного общества – ушли в прошлое. Наибольшей востребованностью обладает социальная идентичность, сопряженная с лозунгом: Что я могу?

По утверждению Мануэля Кастельса, отношения между полами в большей части мира стали, скорее, конфликтной средой, чем сферой культурного воспроизводства. Возможно, имеет смысл предположить, что далее последует фундаментальный пересмотр значения отношений между мужчиной и женщиной, родителями и детьми, семьей и личностью.

На фоне семейных отношений сегодня наиболее ярко обозрим конфликтный потенциал сосуществования религиозных и секулярных стандартов. «Православные и секулярные стандарты нередко сосуществуют в одной семье и даже в сознании одного человека, вызывая как бытовые конфликты, так и психологические кризисы». [4] Интернет как уникальное по масштабу и происхождению пространство, способствует трансформации форм выражения религиозности. По мнению К.

Лученко:

«Благодаря возможности участия в различных интернетсообществах, верующий человек обретает вторую религиозную идентичность - помимо того, что он является членом реальной приходской общины, чаще всего территориальной или связанной с кругом его общения, он становится членом сообщества по интересам, разбросанного по всего миру, в котором формируются межличностные связи, ведутся дискуссии по теоретическим и религиознообщественным вопросам. Часто эта виртуальная жизнь становится разнообразнее и больше соответствует духовным и интеллектуальным запросам индивидуума, чем реальная приходская община». [2] И вот здесь то мы и находим важный вывод о двоякой роли Интернета в распространении версий понимания вероучения. Общая тенденция в расширении понятия религии (завяленная в миссиях многих НРД), распространяется и на приоритетные модели религиозного сознания, испытывая влияние и осмысливая VIII международная научно-практическая конференция идеи, заимствованные в НРД: с точки зрения миссии, распространения вероучения традиционным институциональным религиям интернет способен дать меньше, чем новым религиозным движениям. [2] С. Л. Бем, отмечает, что гендерный порядок встраивается в организации, в их иснституциональный уклад.

Бем называет это «линзами гендера», когда скрытые предписания в отношении пола и гендера остаются внедренными в культурные дискурсы, общественные институты и души людей.

В качестве иллюстрации, приведу еще один показательный пример стремительного изменения вектора индивидуальной идентичности. Начало стремительным изменением природы базовых понятий о человеке, сознании и жизни, было положено, казалось бы, не столь важным событием. В 1924 году американским лингвистом Э.

Сепиром была написана статья «Культура, подлинная и мнимая», перевод которой появился на русском языке в 1993 г. За сто лет до этого, в 1893 году Брэдли Фрэнсис Герберт, британский философ, теоретик консерватизма опубликовал работу «Видимость и реальность: Опыт метафизики». Брэдли утверждал, что мир полный противоречий, должен быть отвергнут как нереальный. На этом основании оказываются отвергнутыми мир обыденного опыта, время и пространство, причинность и вещественность, хотя исключительно непротиворечивость есть критерий «подлинности». По мнению Брэдли, только философия, в отличие от науки и здравого смысла, способна была указать на общие логические условия абсолютной реальности. Э. Сепир, анализируя культуру как таковую, утверждал, что речь не идет о каком-либо конкретном типе культуры. По его мнению: «Подлинная культура мыслима в рамках любого типа цивилизации и на любой ступени ее развития Подлинная культура по природе своей гармонична, уравновешенна и самодостаточна». [5.С.465] Только в такой культуре человек обретает целостность, становится уникальным, как для мира, представленного в самосознании, так и для внешнего окружения.

Сепир писал:

Социальная онтология в структурах теоретического знания «культура, которая не вырастает из коренных интересов и желаний ее носителей, которая направлена от неких общих целей к индивидууму, - это внешняя культура». [5.С.465] Действительно, если проанализировать интересы современного человека, то это «жертва цивилизации», порождение конкурентной борьбой за преимущества в распространении мнимых, ложных, неподлинных смыслов, фантомность которых порождает особый отклик в виде мифов, фэнтези, миров воображаемых, мнимых. Анализируя размышления Э. Сепира о культуре подлинной и мнимой, российский ученый В.

Межуев делает следующий вывод:

«Подлинная культура – та, в которой индивид живет, действует, мыслит в духе своей национальной культуры, в соответствии с заложенной в его народе культурной матрицей, а не в силу внешней и навязанной ему необходимости. Именно духовная слитность национальной культуры с индивидом придает ей подлинность». [3.С.240] В век открытий меняющих образ мира и самого человека обнаруживают себя ранее скрытые механизмы преобразования в культуре.

В конце ХХ столетия появилось интересное представление о «чувстве духовной фрустрации».

«Человеческий род все дальше удаляется от истоков по мере того, как в мировой истории осуществляется процесс просвещения. Модерный, полностью рационализированный мир сегодня можно расколдовать, только превратив его в видимость». [7.С.121] Отличительной характеристикой социальной жизни модерного типа является ее особый динамизм. По мнению Э. Гидденса динамичный характер модерной жизни определяется тремя взаимосвязанными факторами: разделением времени и пространства и их опустошением; отрывом социальных отношений от локальных контекстов (или «открепление» социальных институтов); всеобъемлющей рефлексивностью (универсальное свойство человеческого поведения). В свою очередь, социальный мир позднего модерна понимается как продолжение тенденций, характерных для модерна в целом, а

VIII международная научно-практическая конференция

его своеобразие связанно, прежде всего, с радикализацией действия модерных принципов.

Можно с определенной смелостью заявить, что технологический прорыв XXI столетия сбалансирован мнимостью человеческого существования. Мир XXI в.

принципиально иной, он наполнен виртуальными артефактами. Парадоксальным образом, отвлекаясь от реальности, современный мыслитель, художник, человек создает такой образ (фантом), который претендует на место действительности. Для подобных преобразований Э.

Гидденсом был предложен понятийный аппарат, предназначенный специально для «описания особенностей социальных практик модерного типа, который послужил деконструкции концептуального фантома – образа рационального индивида как модельного действующего лица модерной социальной жизни». [6] Массовая культура обладает опустошающим потенциалом, а индустрия культуры окончательно полагает имитацию как абсолютное. Например, для понимания причин возникновения в массовой культуре идеи мнимости необходимо вспомнить о возникновении в механике XVII в.



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
Похожие работы:

«Ибнеева Гузель Вазыховна Формирование имперской политики России во второй половине XVIII в.: опыт политического взаимодействия Екатерины II и имперского пространства Специальность 07.00.02 – Отечественная история Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук Казань – 2007 Работа в...»

«ISSN 2518-1521 (Online), ISSN 2226-2830 (Print) ВІСНИК МАРІУПОЛЬСЬКОГО ДЕРЖАВНОГО УНІВЕРСИТЕТУ СЕРІЯ: ІСТОРІЯ. ПОЛІТОЛОГІЯ, 2016, ВИП. 16 18. Vaubel R. The Political Economy of Secession in the European Union / R. Vaubel // Econom...»

«ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ Я.А. Ушенина ПОЭТИКА ИСКРЕННЕГО СЛОВА ВО ФРАНЦУЗСКОЙ ЛИРИКЕ XVIII ВЕКА ("Элегии" Эвариста Парни) Первая половина XVIII в. часто и не без основания определяется как кризисный период в жизни французской поэзии. Кризис был вызван различными причинами. Но с самого начала он обнаружил известную долю парадоксальности...»

«Министерство образования Пензенской области Управление культуры и архива Пензенской области ГАОУ ДПО "Институт регионального развития Пензенской области" ФГБОУ ВО "Пензенский государственный университет" ГБУК "Пензенский государственный краеведческий музей" Отделение Российского исторического общества в Пензе Рег...»

«1 Мастер ХОРА об истории становления ХОРА (рабочая версия) Просьба обратить внимание на ссылки видеоматериала в тексте Для всех, кто сегодня увлечен восточными и другими единоборствами, йогой, медитацией, мистицизмом, внутренними практиками...»

«1 ПРОГРАММА вступительного экзамена в магистратуру по направлению 37.04.02 Конфликтология Форма проведения вступительного экзамена: тестирование. Всего предлагается 100 тестовых заданий, разделенных на 2 варианта по 50 вопросов в каждом. На выполнение теста отводится 2 часа (120 мин). Нижний порог...»

«ОБРА ЗО ВА ТЕЛ ЬН А Я Ф УН КЦ И Я УН И ВЕРСИ ТЕТО В В Ф О РМ И РО ВА Н И И СО ВРЕМ ЕН Н Ы Х КАДРОВ Н.Н. О лейник, доктор исторических наук, профессор кафедры международных отношений и украиноведения, НИУ "БелГУ" Такие внутригосударственные изменения, как исторический процесс демократи­ зации общественной жизни, отк...»

«Математика. Младшая группа Авдеева А.В. ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ЗНАЧЕНИЯ МАТЕМАТИКИ В СПОРТЕ. 9 Анциферов М.К., Сазонова К.М. ГЕОМЕТРИЯ КУСУДАМ. 11 Бессонов М.П. МАТЕМАТИКА И КРИПТОГРАФИЯ. 14 Блинова А.Р. МАТЕМАТИКА И ПОЭЗИЯ.. 15 Блохина К.Д., Филонов А.В. ЭТИ СЛОЖНЫЕ ДОМА...»

«Е. В. Еремина-Соленикова ТАНЦЕВАЛЬНЫЕ ЗАПИСНЫЕ КНИГИ ИЗ КОЛЛЕКЦИИ ЙОХАНА ФОН БЮЛОВА Конец XVIII века — интересное время в истории танца. Реформы Новерра стимулировали активное развитие балета, и реакцией на это стало увеличение разнообразия...»

«РОДИН Степан Алексеевич ЛИЧНОСТЬ В ДРЕВНЕЙ ЯПОНИИ Специальность: 07.00.03 – Всеобщая история (Древний мир и Средние века) Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук Москва – 2013 Работа выполнена на кафедре истории и филологии Дальнего Вост...»

«УДК 821.161.1-312.4 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 Г53 Оформление серии и дизайн обложки — ООО "Фанки Инк" Глебова, Глафира. Г53 Красота, которая убивает / Глафира Глебова.  — Москва : Издательство "Э", 2016.  — 384  с.  — (Идеальное преступление). ISBN 978-5-699-86290-0 История В...»

«Пояснительная записка Актуальность. В целях формирования патриотизма в процессе получения исторического образования необходимо обратить особое внимание на краеведческое образование современных школьников. Администрация города и области, безусло...»

«Михаил Николаевич Тихомиров Труды по истории Москвы Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=180724 Труды по истории Москвы: Языки славянской культуры; Москва; 2003 ISBN 978-5-94457-165-6 Аннотация Труды выдающегося русского историка академика М.Н. Тихомиро...»

«Рабочее движение в Германии в годы Первой мировой войны: левое крыло социал-демократии. Росинская Екатерина Евгеньевна Учитель истории и обществознания ГБОУ "Школа №773 "Центр образования "Печатники" В отечественной историографии очень...»

«ОТКРЫТОЕ АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО "ТЕЛЕОФИС" Устройство беспроводного сбора и передачи данных FX868 Руководство по эксплуатации Москва 2012г. Содержание История изменений Введение Функции устройства Основные функции устройства: Дополни...»

«1 Евгений ПАНОВ НА ОСТРИЕ Новогодняя история Вот реальная история. В Якутский университет по программе "Будущие поколения", учрежденной тогдашним президентом республики Николаевым, приглашаю...»

«I. НАУЧНЫЕ СТАТЬИ Л. В. Сидоренко РЕЛИГИОЗНЫЕ АСПЕКТЫ СЛАВНОЙ РЕВОЛЮЦИИ В АНГЛИИ Событие, известное в истории Англии как Славная революция, безусловно, является ключевым для всей британской истории. И как любое подобное событие, оно отличалось многофакторностью действий и широтой последстви...»

«Составитель Парфенов М. С. Москва Издательство АСТ УДК 821.161.1 ББК 84(2Pос=Рус)6 Т67 Серия "Самая страшная книга" Серийное оформление: Юлия Межова В оформлении обложки использована иллюстрация Юлии...»

«Стивен Рансимен Падение Константинополя в 1453 году www.krotov.info "Падение Константинополя в 1453 году": Наука; Москва; 1983 Оригинал: Steven Runciman, “The Fall of Constantinople in 1453” Перевод: И. Е. Петросян Аннотация Книга известного английского византиста посвящена событиям, связан...»

«V.3. Таинства и обряды. Таинства Покаяния и Причащения 1. Таинство Покаяния 1.1. Определение и значение Таинства Покаяния 1.2. История установления Таинства Покаяния 1.3. Чинопоследование Таинства Покаяния 1.4. П...»

«Филиал муниципального бюджетного общеобразовательного учреждения Староюрьевской средней общеобразовательной школы в с. Новоюрьево Староюрьевского района Тамбовской области Историко-краеведческая музейная комната ЗАНЯТИЕ Разработчик: Брати...»

«Война Запада за мировое господство, как сочетание "информационной" и "горячей" фаз войны. Д. С. Данилов Студент 4 курса Института международных отношений и мировой истории Нижегородского государственного университета имени Н. И. Лобачевского,...»

«Евгений Салиас-де-Турнемир Пандурочка "Public Domain" Салиас-де-Турнемир Е. А. Пандурочка / Е. А. Салиас-де-Турнемир — "Public Domain", 1897 ISBN 978-5-457-13012-8 Следует подчеркнуть одну особенность в творчестве Салиаса. За какой бы жанр он ни брался, он не мог писать скучно.. В поэтике Салиаса, часто строящего интр...»

«ПРОГРАММА ВСТУПИТЕЛЬНОГО ИСПЫТАНИЯ по образовательной программе высшего образования – программе подготовке научно-педагогических кадров в аспирантуре ФГБОУ ВО "Орловский государственный университет имени И.С. Тургене...»

«© В.Б.Брайнин, 2007 СЛУШАТЕЛЬ СЕРЬЁЗНОЙ МУЗЫКИ И ЕГО ВОСПИТАНИЕ1 – О друг мой, Аркадий Николаич! – воскликнул Базаров, – об одном прошу тебя: не говори красиво. Тургенев. Отцы и дети Мы живём в особое время. Наверное, так говорили всегда, всякое время было особым. И всё же. Как Шпенглер писал о "закате Европы", Фу...»

«№ 7(71) март 2015 год Пусть радостью сегодня солнце светит, В тени оставив сноп больших тревог, И все цветы, какие есть на свете, Цветут сегодня пусть у Ваших ног МОЯ МАМА – САМАЯ ЛУЧШАЯ.. 8 марта – это прекрасный Международный весенний праздник! Все девочмарта ки...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.