WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«4 (128) ИЮЛЬ - АВГУСТ Язык — это история народа. Язык — это путь цивилизации и культуры. Поэтому-то изучение и сбережение русского ...»

-- [ Страница 1 ] --

4 (128)

ИЮЛЬ - АВГУСТ

Язык — это история народа. Язык — это путь цивилизации

и культуры. Поэтому-то изучение и сбережение русского языка

является не праздным занятием от нечего делать,

но насущной необходимостью.

Александр Куприн

В НОМЕРЕ:

АКТУАЛЬНОЕ ИНТЕРВЬЮ

Иван БЕЛОЗЕРЦЕВ. Лучшее время моей судьбы

ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Светлана ПОПЕЕВА. Большего и не надо. Стихи

Михаил ФЁДОРОВ. Пусти ме да гинем... (На погибель). Роман.

Окончание. Начало в № 3 за 2015 г.

Мила МАШНОВА. Харьков — Москва. Стихи

Владимир РОГОЖКИН. Женские колени. Рассказы

Поэзия Костромы

Гаспаре ДОРИ. Сто тридцать девять. Рассказ

Марк ШЕВЕЛЁВ. Прелести земные. Стихи

Юрий АРБЕКОВ. От Ровно до Житомира. Рассказы о службе на Украине... 112 Джованни (Джанни) МОИ. Возвращение мечты. Стихи

К 70-ЛЕТИЮ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ Лидия ТЕРЁХИНА. Один из многих. Очерк

Олег ДЕМИДОВ. Жизнь и творчество Мариенгофа во время Великой Отечественной войны

Пензенские поэты о Великой Отечественной войне

ПОД ЛЕРМОНТОВСКОЙ ЗВЕЗДОЙ

Екатерина КОЗЫРЕВА. И была песня... М.Ю. Лермонтов через 200 лет...... 152 ПАМЯТЬ Татьяна КАЙМАНОВА. Куприн о газетной пехоте, или Позволено ли журналисту страдать интеллектуальной трусостью....... 158 Валерий СУХОВ. А.И. Куприн и С.А. Есенин.

Творческие параллели и полемический диалог

ЧИТАЕМ ВСЕЙ СЕМЬЕЙ

Ангелина КУЧЕРОВА. Записки юного читателя

Геннадий ГОРЛАНОВ. Кто как говорит. Стихи для детей

КРИТИКА. РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ

Эдуард АНАШКИН. «Звезды окликая...»

Валерий БУТОВ. Мату — шах, или Берегите родной язык

Вячеслав БАХТИН. Ее величество ирония.

По прочтении книги Г. Горланова «Пиитики»

ДЕБЮТ Лауреаты литературного конкурса имени А.А. Сазонова

КЛУБ «ПОЮЩИЕ ПОЭТЫ»

Песни Владимира МОЧАЛИНА

Роман ДАВЫДОВ. Песенная Пенза

Об авторах

–  –  –

ЛУЧШЕЕ ВРЕМЯ МОЕЙ СУДЬБЫ Президент Российской Федерации В.В. Путин объявил 2015 год Годом литературы и выразил уверенность в том, что этот год станет ярким, объединяющим общество проектом, цель которого — привлечь внимание к литературе и чтению. Об этом мы беседуем с врио губернатора Пензенской области Иваном Александровичем Белозерцевым.

— Иван Александрович, а какое значение Году литературы

АКТУАЛЬНОЕ ИНТЕРВЬЮ

придается в Пензенской области?

— Для Пензенской области это не формальное событие. Литературное богатство и наследие Пензенского края поражает обилием имен великих писателей, поэтов и летописцев, оставивших яркий след в истории русской литературы и вошедших в сокровищницу русской культуры. Пензенская земля подарила миру гения мировой литературы — Михаила Юрьевича Лермонтова. Великим называют первого русского литературного критика и публициста Виссариона Григорьевича Белинского. Крупнейшим русским историком признают Василия Осиповича Ключевского, по словам которого, «высшая задача таланта — своими произведениями дать людям понять цену и смысл жизни».

Классик русской литературы Александр Иванович Куприн. Русский прозаик, поэт и философ Александр Николаевич Радищев.





Непревзойденный писатель-сатирик М.Е. Салтыков-Щедрин. Исторический романист Иван Иванович Лажечников. Писатель Николай Семенович Лесков, о котором литературовед Д.П. Святополк-Мирский писал: «Лескова русские люди признают самым русским из русских писателей, и который всех глубже и шире знал русский народ таким, каков он есть». Исследователи его наследия говорят, что все его творчество буквально пронизано Пензой и Сурским краем. А сам Лесков всегда подчеркивал, что его жизнь в Пензенском крае была самым лучшим временем его судьбы. Кстати, Лесков дважды мой земляк: он родился в Орловской губернии. И я искренне могу повторить за ним слова, что Пензенская область — это «лучшее время моей судьбы».

На нашей земле жили и работали Александр Грин, Денис Давыдов, Анатолий Мариенгоф, Александр Малышкин, Роман Гуль, Федор Гладков, Константин Бадигин, Лаврентий Загоскин и многие другие выдающиеся литераторы, чьи имена составляют славу отечественной культуры. Все они черпали вдохновение на пензенской земле, которая настолько богата литературными талантами, что для изучения творчества и сохранения их имен в памяти поколений в Пензе создан Литературный музей, один из первых и немногих в России.

— Согласен с Вами. Литературное наследие у нас действительно богатое, и наша задача — донести это богатство до наших земляков и гостей региона. В связи с этим, какие подготовленные мероприятия послужат достижению этой цели в Год литературы?

— Ярких акций, напоминающих об особой миссии и исключительной значимости литературы, в Пензенской области пройдет много. Боюсь, что все их не учесть и не перечесть. В каждом районе и городе области разработаны свои программы. И прежде всего это, конечно же, наши традиционные литературные праздники: Всероссийский Лермонтовский праздник поэзии и Купринские чтения, которые наполнены светлой атмосферой духовности. Также реализуется проект «Пензенская тропа в русской литературе», в его рамках проходят мероприятия, приуроченные к знаменательным датам жизни и творчества наших писателей-земляков А.Н. Радищева, Т.З. Семушкина, К.С. Бадигина, А.Г. Малышкина и других писателей и поэтов.

К Году литературы мы приурочили проведение книжных ярмарок и фестивалей, творческих встреч и мастер-классов с современными авторами, областных литературных конкурсов юных поэтов, прозаиков и чтецов, выпуск книг, сборников стихов и рассказов пензенских авторов.

— А как лично Вы относитесь к литературе и чтению?

— Значение литературы в жизни каждого человека трудно переоценить. Все свои знания мы черпаем из книг. Книги — это еще и расширение мировоззрения, и духовное саморазвитие. Они заставляют нас мыслить и переживать, из них мы получаем необходимую нам информацию. По жизни мне очень много приходилось и приходится читать специальной литературы, которая связана с работой. На художественную литературу времени остается меньше. Однако тем, кому постоянно не хватает то времени, то желания, чтобы сесть за книгу, могу дать хороший рецепт, который помогает всем без исключения. Найдите только одну минуту, чтобы зайти в книжный магазин или библиотеку. И вот там обязательно произойдет невероятное. Попадая в книжный мир, забываешь обо всем, и из него не хочется выходить. Глаза разбегаются, и так хочется прочесть всё и сразу. Сколько книг, сколько незнакомых авторов… И становится жаль, что за одну жизнь всё прочитать невозможно!

Заметьте, даже те, кто не отличается особой любовью к чтению, попадая в книжный магазин или библиотеку на минутку, могут провести там и час, и два, и три, а уходить всё не хочется, и кажется, что вот-вот найдется та самая книга, которая нужна тебе позарез для жизни, для работы, для отдыха... И обязательно находишь, и не одну. При этом всегда становится жаль, что всех книг не унести.

Мне еще помнятся те времена, когда книги были таким дефицитом, что очереди за ними занимали за сутки до открытия магазина и стояли всю ночь, чтобы подписаться на собрание сочинений какого-нибудь классика. А особо дефицитные тома привозили из загранпоездок, где литература на русском языке была в достаточном количестве. Еще вспоминается, как интересные книги зачитывали до дыр, передавая друг другу, а иногда и под одеялом с фонариком, чтобы родители не ругали за позднее чтение.

В советское время книга была, без преувеличения, богатством и ценилась на вес золота. Сегодня, когда можно купить любую нужную книгу или скачать её из Интернета, этого не понять. В то же время нельзя сказать, что книги сегодня обесценились. Они так же востребованы, как и прежде. А может, и больше, потому что книг сегодня выпускается и продается в разы больше. Да и домашние книжные полки во многих семьях постоянно пополняются. О таком ассортименте и оформлении книг, особенно детских, мы могли только мечтать. Цены, конечно, кусаются, но для этого есть библиотеки.

— И все-таки учителя бьют тревогу: дети стали мало читать… — Здесь, действительно, есть над чем поработать. Внимание к проблемам приобщения молодых людей к литературе, необходимости знакомства школьников с произведениями классиков и современных авторов, продвижению русского языка не должно ослабевать ни у учителей, ни у родителей.

В современном мире для молодежи появилось много других альтернативных форм проведения досуга и пополнения знаний. Прежде всего это Интернет, компьютерные игры, которыми они порой увлекаются чрезмерно. Да и старые «пожиратели свободного времени» получили бурное развитие. Телевидение (с четырьмя-шестью каналами в наше время!) сегодня манит тысячами передач на сотнях спутниковых и цифровых каналов.

Поэтому обеспокоенность учителей можно понять. Если дети не читают классику, дающую четкие понятия добра и зла, если они не интересуются летописью своей страны, отраженной не только в учебниках, но и в исторических романах, повестях, рассказах, то завтра им легко будет привить идеологию, направленную на разрушение России.

Книги обеспечивают связь времен и поколений. Мы видим, что произошло на Украине, когда в течение каких-то 20 лет там переписали историю, поменяли учебники, заменили литературу — разорвали связь времен. Посмотрите, к чему это привело. К катастрофе! Это наглядный пример роли литературы в истории человечества.

Владимир Владимирович Путин, выступая на Российском литературном собрании, где была выдвинута идея об объявлении Года литературы, обратил внимание собравшихся писателей, сотрудников библиотек и музеев, издателей на мощную созидательную силу русской литературы и ту роль, которую она во все времена играла в формировании личности. Он сказал о способности литературы развивать творческий потенциал людей, объединять нацию вокруг общих духовных и нравственных ценностей, задавать эстетические и культурные ориентиры нашим гражданам.

Таким образом, лозунг «Книга — источник знаний» по-прежнему актуален, и задача учителей и родителей заключается в том, чтобы прививать молодежи любовь к чтению. Наверное, для этого и существуют библиотеки — храмы литературы, которые нужно посещать всем: и взрослым, и детям. И не от случая к случаю, а регулярно, чтобы пополнять свою копилку мудрости и знаний.

— В Год литературы в библиотеках области проходят мероприятия, направленные на развитие интереса читателей к творчеству писателей, в том числе современных пензенских. Что бы Вы хотели пожелать нашим пензенским литераторам?

— Прежде всего, чтобы современные авторы стали продолжателями традиций в прославлении Пензенского края. Хотелось бы обратить ваше внимание на то, что ваше творчество сегодня востребовано не меньше, чем в былые времена.

По большому счету, вы являетесь современными летописцами Пензенской области. Какой бы жанр вы ни выбрали: романы, стихи, рассказы, поэмы, повести… — это ваш вклад в описание жизни и настроения ваших земляков. По вашим произведениям будут судить о нас и нашем времени. И, конечно же, от вас во многом зависит, как сегодня воспринимают наш регион за его пределами. Помните об этом всегда. И помните о том, что все мы земляки и, поймав взглядом такие родные и знакомые сердцу слова, как Пенза, Пензенская область, Сура, становимся сентиментальными. Пусть в ваших произведениях они станут ключевыми.

А в заключение хочу призвать жителей Пензенской области жертвовать прочитанные книги для сельских библиотек. К сожалению, их фонды стареют, а пополнение идет не такими быстрыми темпами, как хотелось бы.

У многих из вас дома наверняка есть прочитанные книги, которые вы уже никогда не снимете с книжных полок. Знаю людей, которые из-за отсутствия места в книжных шкафах хранят их упакованными в коробках. Это неправильно.

Книги должны жить, распространять добро и знания. Сегодня вы подарите книгу незнакомому вам человеку, а завтра она вернется к вам добром в виде воспитанных и культурных людей, которые появятся рядом с вами.

— Спасибо, Иван Александрович, за интервью. Наша редакция тоже хочет подключиться к объявленной Вами акции по сбору книг для сельских библиотек и совместно с региональным отделением Союза писателей России помочь в их сборе.

Все желающие передать книги могут обратиться к нам по телефонам:

63-44-32, 63-44-21 и по адресам: Пенза, ул. Белинского,10, и пр. Строителей, 168-а.

Светлана ПОПЕЕВА БОЛЬШЕГО И НЕ НАДО

–  –  –

Я ПОМНЮ Мы даже не были знакомы — Я никогда не видел деда — Лишь в запылённости альбомной И в жёлтой вырезке газетной.

Год 41 — 45-й.

Вот бабушка и дед мой рядом, Её чуть приобнял он за талию, И фоном — голубые дали, И нежность с поволокой тайны, И свет, и птичка вылетает.

Год 41 — 45-й.

Ромашки, танками помятые, И вороньё, беду пророча, Рвёт всё живое в клочья… в клочья.

Год 41 — 45-й.

Как выдержали эти даты Бомбежки, взрывы, канонады, И детский плач горящей хаты, И мессершмитные закаты, Кричащие глаза солдата, Зажавшего в руке гранату, ПОЭЗИЯ

И эхом отголосок сиплый:

«Не отдадим врагу Россию!»

Год 41 — 45-й.

Вперед, за родину, ребята!

И долгожданная победа… Медаль у бабушки за деда.

И над Рейхстагом знамя наше, И списки без вести пропавших.

На Красной площади парады, Салют над праздничным Арбатом.

И фотографии в альбоме… Я помню… Помню… ГОСТЬ Сна окно приоткрыв немного, Как-то к ней заглянул он июлем.

С подоконника свесил ноги И прикрылся ресниц тюлем.

В сновиденья добавил сладости, Ведь, конечно, он был поэтом.

Называл её просто Ладою, Находя радость в этом.

Чтоб вставалось ей с песней утренней, Каждой птице свирель в клювик.

И ромашки полями ей в спутники, Лепестки просчитав до «любит».

Он расчёсывал ветром косы ей И, даруя мечтам свободу, Наряжал в бриллианты росные, Чтобы раз — и на подиум.

Не скупясь, ей закаты дарил, Россыпь звёзд в отражении прудном.

И разлив золотой зари Над проснувшимся утром.

Пригубив озорства вино, Закружил в мелодии вальса… Только сон и остался сном, Так и остался.

*** Ветер листает листьев страницы, Тушью дождя окропляя их тайны.

Мимо спешащие серые лица, Серые взгляды, серые здания… Ветра дыхание болезненно хриплое — Зайчики солнца попрятались в прошлом.

А бабье лето так и не прибыло:

Видно, запуталось в тёмных дорожках.

Полувидения сумрачных улиц — Тени танцующих танго деревьев… Где и когда мы с тобой разминулись, Где и зачем ты другой руки греешь?

Лишь посочувствует пёс одинокий.

То ли налево мне, то ли направо… Бросит фонарь апельсины под ноги, Но, к сожалению, мне не набрать их.

Холод бессовестно лезет под юбку, Ограничением такта не скован.

Эх, вот рвануть бы куда-нибудь к югу, В ласку и нежность прибоя морского.

Но рядом лишь ветер и листьев страницы, Тушью дождя окроплённые тайны.

Мимо спешащие серые лица, Серые взгляды, серые здания… ДОЖДИСЬ Там, где меня раньше не было, Ели покрыты инеем.

Снежных лугов километрами Скрыты дорог линии.

Там, где меня раньше не было, Жизнь, как у всех — по-разному.

Спальных районов ребусы — Скрытая недосказанность.

Там, где меня раньше не было, Зимняя ночь нескончаема.

Звёзды дождями с неба… и Вот уж в заварочном чайничке.

Там, где меня раньше не было, Время сжигает прошлое.

На серебристом пепле Месяц рисует рожками… Вновь я туда, куда не было, Методом слепо-тыканья.

С глупой такой нелепостью В поезд чужой прыгаю, И не туда, куда следует, Вновь не собравшись с мыслями… А где-то там, где не было, Ждёшь меня ты — единственный.

*** К старой часовенке мостик горбатый.

Тихо бреду я промозглою пустошью.

Осень-священник грехи мне отпустит, Впрочем, а большего мне и не надо.

Хлябь под ногами — не серебро-злато, — Было в запасниках — только вот роздано.

Это прозрение поздно, но послано, Впрочем, а большего мне и не надо.

Тропка виляет, и нет ей возврата.

Узел заплечный расскажет о многом.

Да хорошо: не одна иду — с Богом.

Впрочем, а большего мне и не надо.

*** Пишет письма красавица осень, Не засовывая в конверты.

Вихрь, житейскою круговертью Их подхватывая, уносит.

Дождь пунктирно штрихует даты На листах золочено-рыжих, А она все сидит и пишет Непроявленному адресату.

Крест несет свой в любви и вере, Отметая весь сор досужий, Лишь перо — мелкой дрожью, нервно, Ком в груди подтолкнув наружу.

Бисер слёз на строку нанизывая, Вышивает судьбу Кончиты.

И летят в поднебесье письма Вплоть до самой до её кончины.

*** Я луны абажур Куплю на базаре И тебя окружу Пальцев нежных касаньем.

Заключу в лабиринт Листопадами парка, Брызну йодом рябин — Пометкой-помаркой.

Дымкой лягу в траву, Натуманенной, пышной, Не во сне — наяву На поэму расстишу, Листьев с клёнов нарву, Разлохмаченных, рыжих, Про себя понавру — Понавру выше крыши.

И тебя обвиню, Если мне не поверишь, А потом в стиле ню Образумлю… за дверью.

*** Лето-художник цветущей палитрой Включит на полную воображенье, Сердце собьёт с привычного ритма, Снова ослабив земли притяженье.

И, чемоданами дел не нагружена, Ранью рассветной, не очень жаркой, Клеточкой каждой почувствую нужность Просто обычной пробежки по парку.

Встретив улыбку, совсем незнакомую, Вдохом глубоким в себя впустив праздник, Вам подарю — не кому-то другому — Яркий букет стихотворных фантазий.

–  –  –

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ

Роман жил в монастыре, погружаясь в неведомый доселе мир православия, в котором на всё в жизни были свои объяснения. Согласно принял догму о том, что многое в мирской жизни греховно и предопределено. А если кругом только порок, грех, а надежда только на спасение, то чего ещё ждать на своем земном отрезке пути. Но что-то в Кирпишине противилось, не соглашалось с этим.

При каждом удобном случае он спешил в Свято-Тихоновский монастырь к отцу Гурию и ему изливал душу. Уже начавший густо седеть батюшка отвечал на волнующие молодого послушника вопросы, и тот, принимая слова духовника как голос свыше, покорно все впитывал и потом в меру сил и упорства пытался это воплотить в своей уже почти иноческой жизни.

Но оставался открытым старый болезненный вопрос.

— Фёдор Стратилат-то исправно служил власти, — говорил отец Гурий. — Защищал её. А ты?.. Были мы в плену язычников, коммунистов и теперь неизвестно кого. Но и в том, и в этом плену православные исполняли накладываемые на них повинности... И этим они и отличаются от сектантов... Служить Отечеству, пока служение не касается гонений на Христа. Только тогда православный выбирает между Богом и кесарем и принимает сторону Бога... Как Фёдор ПРОЗА Стратилат... А пока такой вопрос не возник, надо исполнять государственные повинности. В этом тоже свой подвиг... Ну, что, скоро в военкомат поедешь?

* Окончание. Начало в №3 за 2015 г.

— Батюшка!..

— Я понимаю твой страх! Мир во зле лежит, это да... Но такая твоя боязнь — тоже грех. Когда ты уже обнаружил этот грех исповедью, ты делаешь его сухим тростником, пригодным для сгорания в очистительном пламени. Но если, покаявшись, ты снова грешишь, то на тростнике том прорастают побеги...

Роман вышел из кельи священника, спустился по порожкам и хотел было присесть на скамейку, но его остановила взметнувшаяся с дощатой сидушки дородная и ранее незнакомая ему монахиня в клобуке.

Монахиня грузно заскрипела по доскам.

— Кто это такая?..

— Это наша новая игуменья матушка Досифея, — сказала проходившая мимо послушница.

— А батюшка?

— Он тольки духовником остался. Ему тяжело две ноши нести: игуменскую и духовную. Вот и испросил себе с епархии помощницу. По хозяйству подсоблять.

Роман вышел из монастырских ворот и пошел по знакомой лесной дорожке. Вот в чаще зачернел покосившийся крест. Зазеленели мхом привязанные к соснам надкрестья.

Остановился около чернушной перекладины:

— Вразуми, Господи! Как быть?.. Ведь я всем своим существом в ином мире... А меня снова в мирское... Или, может, отец Гурий хочет меня испытать?.. Насколько крепок я... Смогу ли выдержать это испытание... Как Федор Стратилат...

Брёл, а под ногами хрустел валежник, лицо задевали низкие ветви, в глаза изредка простреливало плавкое солнце. Чащоба мрачно и сыро окружила послушника. С болота потянуло сыростью и накрыло туманом.

Когда с восходом над приречной долиной прекратили трещать жучки, Роман собрался на хозяйственный двор проститься с Линдой. Та прижалась мордой к его щеке и вздрагивала.

— Ну, Христорадушка моя! Неси службу исправно! И жди меня... Может, год, может, два...

Потом Роман несколько часов смотрел в окно автобуса, и его донимал внутренний голос:

«Слазь... Сдалась тебе эта армия...»

И следом перечил:

«Что тогда отцу Гурию скажешь?..»

Приехав в город детства и юности, направился домой. Не сразу узнал в осунувшейся, сделавшейся меньше ростом женщине свою мать. Та прижалась к груди сына и затряслась.

Затем отстранилась и, поправляя свесившуюся косу, стала разглядывать сына:

— Рома!.. Ромчик мой!.. Подрос… Возмужал... А чего на мои письма не отвечал?..

— Мама, я же в монахи собираюсь... А они с мирским порывают...

Мать рассказала, что сына не очень-то и искали. Было три повестки. Два раза приходил участковый. Вот и весь сыск.

— Ты что в длинном халате-то?..

— Это подрясник!

— Ну, ладно, ладно...

— У нас, мама, только за особые заслуги могут положить послушникам ходить в подряснике, — произнёс с гордостью.

— Ну, ну, говори. Я слушаю тебя. Ты хоть надолго? Али, может, насовсем?..

— Я тут, мама, приехал, чтобы с армией всё уладить.

— В военкомат не пущу!

Глаза её наполнились страхом. Она закрыла собой дверь.

— Мама, я должен туда пойти, понимаешь...

Кирпишина пыталась уговорить сына не ходить к военным, говоря о том, что о нём давно забыли, что сначала лучше она сама сходит за благословением к отцу Георгию, а потом Роман уже поступит, как пожелает. Но Роман был непреклонен и откладывать своего визита не захотел.

Военком, увидев на пороге своего кабинета молодого человека в длинном, чёрном, до пола платье, замахал волосатыми руками:

— Это ещё что за привидение?

— Товарищ полковник! Призывник Кирпишин... Пришёл, чтобы отдать свой долг отечеству...

— Мичман! Мичман! — полковник, согнувшись дугой к аппарату, нажал клавишу. В кабинет влетел бородач.

— Кто ко мне пропустил это чучело?

Мичман за руку вытянул Романа в коридор и по длинному проходу провёл в пустую комнату. Закрыл дверь. По углам желтели платяные шкафы со множеством ящичков, на столах возвышались горы папок.

— Слушай, отче! Ты чего военкома пугаешь?

— Я говорю, что пришёл служить!

— Понял, понял, что служить... А у тебя с головой всё в порядке?..

— Не жаловался.

— Хм... Только вот все команды давно уже укомплектованы и отправлены...

Я тебе могу предложить разве что в Азербайджан...

— Куда, куда?

— На Кавказ. Но это будет по великому блату... Купцы со дня на день должны приехать...

— А чего там делать?

— За мусульман в Карабахе воевать!..

Роман остолбенел.

— О, да я же и не сообразил сразу, что ты православный... Ну, тогда твоё дело швах! Заказа на вашего брата пока не поступало... Подождать надо...

Проводил толком ничего и не понявшего Романа к выходу и погрозил пальцем:

— Больше так не шути!

Радости матери не было предела. Собрав сыну коробку гостинцев, кулёк костей собаке, поехала с ним на автостанцию.

— Ты пиши хоть иногда, Ромчик!

— Мам, ну нельзя же!.. А если постригусь, то вообще обязан буду всякую связь порвать...

— Сынок...

— Мам! Я ведь и за тебя молиться буду. Это гораздо важнее...

— А можно, я к тебе приезжать буду?

— Ну, если только не часто...

С души словно плиту свалили. Вернувшись в Задонск, Роман заспешил в Свято-Тихоновский монастырь к духовнику. Хотелось скорее поделиться с ним последними новостями.

Войдя в ворота, удивился изменению обстановки в ранее как бы всегда погруженном в безмолвие монастыре. Через весь двор тянулась к особняком стоящему дому траншея. Монахини ломами долбили твердый грунт и лопатами углубляли канаву. Носили на носилках трубы.

Со ступенек дома, подбоченясь, понукала их мать Досифея:

— Сёстры! Чего телитесь?..

«Ну и выражения же...»

Она подошла к опускавшим в траншею трубу мужчинам-слесарям:

— Поторапливайтесь, сладенькие!

— Что это? — спросил Роман уже знакомую ему монахиню Рафаилу.

— Водопровод к матушке тянем, — ответила та, посмотрев с опаской в сторону игуменьи и осторожно трогая мозоли на ладонях.

— А зачем?

— Говорят, сауну с бассейном замыслила...

Сказала и, вздохнув, перекрестилась.

Роман перепрыгнул через траншею и направился к домику отца Гурия. Заметил, как в окне качнулась штора.

— Спаси Господи! — отец Гурий вышел навстречу.

В светлице обшивала скуфейку золочеными нитками келейница матушка Корнелия.

— Пройдём ко мне, — потянул батюшка.

Роман обратил внимание на сложенные стопой на подоконнике книги и невольно подумал:

«Батюшке уже и недосуг читать...»

Выслушав послушника о его поездке в военкомат, священник перекрестил

Рому:

— А ты боялся!.. Видишь, как жить с Богом?

— Да, всё сложилось как нельзя лучше... — зарделся послушник.

— Но не в полной мере… — поднял тонкий палец. — Отныне тебе надо в настоящие воины... В воины Христовы!.. Воины, которые несравненно выше воинов мирских. В тех, которые духом заряжены!

Отец Гурий говорил чеканно, часто дыша.

— К чему вы всё это, батюшка?

— А к тому, что у нас у каждого свой решающий бой впереди...

Более отец Гурий ничего не сказал, а, порывисто выйдя на крыльцо, окликнул:

— Матушка Досифея! Матушка...

Роман, поцеловав руку батюшки, сбежал по ступенькам, по которым уже скрипела наверх, поддерживая руками широченные подолы платья, игуменья.

— Ох, ну и матушку же нам прислали, — проговорила инокиня Рафаила.

— Самая кипень!.. — сказала монахиня Анатолия, прислонив к куче земли лом.

— Спаси Господи! — поприветствовал их Роман.

Подумал: «Как здесь раньше было тихо! А нынче? Шум, гам. Разве что ещё кранов и экскаваторов не хватает... Ну и матушка-прорабушка...»

— Съезжу-ка в деревню на родину, — сказал Филиппыч Роману.

— Родина ведь у тебя-то здесь.

— Ну, ты уже как истый монах заговорил... И про всех близких забыл... А я не-ет... Сына проведать надо бы... А вот телочек на попечение монаху Мелхиседеку оставляю... А ты чтобы за собакой приглядел... Кормил два раза в день...

— Управлюсь как-нибудь.

Филиппыч взял саквояж и загремел сапогами по коридору.

Рома откинулся на спинку кровати:

— Не-ет, мне теперь не до моих близких... Видимо, пришло время постриг принимать. Заявление в братию писать. Раз сам отец Гурий про воинство Христово заговорил... А вот, постригусь в монахи и тогда!..

А что тогда?

От охватившего его волнения ни выговорить ничего не мог, ни представить что-то конкретное — все смешалось в голове в предвкушении какого-то особого счастья.

После трапезы с полной миской борща он направился на хозяйственный двор. Вдали за лугами синела кромка леса, где ещё дальше поблёскивали «скитские» купола. По траве бродили коровы, тарахтел на пахоте трактор, визжали бултыхавшиеся в реке пацаны.

Вот она, Божья благодать!

Вот за что надо молиться...

Вот чему служить...

А ты — с автоматом за танками собрался бегать...

Собака встретила его злобно: дёрнулась на цепи и зарычала.

— Линда! Линдочка... Это я, Роман, твой хозяин... Что, не признала?

Роман долго сидел перед оскалившейся овчаркой и шажок за шажком приближался к конуре. Линда, обнюхав миску, лизнула руку Кирпишина. И принялась лакать.

Послушник гладил урчащую псину и приговаривал:

— Хозяин совсем тебя забыл... Забыл... Он исправится... Ты только малость подожди...

Вспомнил, что ему утром идти в город в воскресную школу и рассказывать детям про жизнь Христа, про деяния апостолов, про мировую, всеохватную любовь, которая может помирить самых заклятых врагов, погасить любой самый страшный конфликт, наполнить опустевшую жизнь содержанием. К этому надо было ещё хорошо приготовиться: помолиться, освежить в памяти творения иже во святыхъ отца нашего Тихона Задонского... Чмокнув кожистую сопатку у собаки, заспешил в монастырь.

Когда Филиппыч вернулся из деревни (сына почему-то не привез), Романа уже постригли в монахи и перевели жить в братский корпус. Он стал носить деревянный крест поверх платья на груди и параманный — тряпичку с мощами святого старца и вышитым крестом — под платьем на спине.

А в ушах молодого инока ещё долго стояли слова батюшки Гурия, произнесенные в присутствии всей братии:

— С одеянием монашеским я возлагаю на тебя и монашеский крест!.. И нарекаю тебя именем Роман в честь Романа Сладкопевца!..

В книжках вычитал, что Роман Сладкопевец жил в Константинополе. Однажды после горячей молитвы он увидел во сне Богородицу, которая вручила ему свиток и велела его проглотить. Проснувшись, он почувствовал вдохновение и воспел «Дева днесь», за которой зазвучали и другие песнопения.

«Но какой я сладкопевец? — подумал Роман. — У меня и голоса-то нет. И петь я толком не умею, не то что сладко... А о сочинительстве вообще говорить не приходится...»

Вскоре Роман понял, что это знак. Что он на самом деле сладкопевец, сладкопевец не по голосу, а по душе. Он бы любого согрел, любого утешил.

Как мать дитя, убаюкал бы каждого... Вот в чём тайна сладкопения. Это когда порывы твои певучие, душевные...

Бытовые условия у монахов были лучше, чем у послушников. Чистота в кельях, белые занавески на окнах, в коридорах ковры, на каждом этаже туалет и душ.

— Дай облобызаю! — крепко припечатал свой поцелуй Филиппыч. — А какая мантия! Какая намётка... Так, глядишь, великую схиму со временем примешь.

— Я и малой недостоин, — потупил глаза Роман.

— Смирён, смирён, истый инок!.. А мне теперь, знаешь, кого вместо тебя подселили?

— Кого?

— Да твоего земляка Павла... Бандюгу этого. Его-то в братию не берут...

Роман ничего не сказал в ответ. Не он решает вопрос о постриге. Мог только предполагать, что Павел как ездил послушником на «КамАЗе», так и будет ездить. Ему монашества не видать хотя бы потому, что он постоянно чертыхался. Не постригут и Филиппыча — слишком остёр на язык, батюшек отругать может, любому монаху в глаза скажет то, что о нём думает.

Соседом Романа оказался инок Ферапонт. В прошлом служил в строительных частях, плавал на сейнере, лесничил на Байкале, пока не прибила его судьба к этой обители. В монастыре Ферапонт благодаря своему каллиграфическому почерку выбился в писари и теперь каждый день готовил и отправлял разные бумаги, разбирал приходящую почту и докладывал о ней епископу Льву. Вечером успевал сбегать на речку и половить рыбу, которую они вместе с Романом после трапезы уминали в келье.

Ферапонт всем подходил Роману, только ночной храп его донимал. Стоило только прилечь Ферапонту, как по келье начинали летать хриплые, переходящие в сопение звуки, похожие на свист тепловоза. Иногда складывалось впечатление, что с невидимых гор сыплются камни и вот-вот братский корпус накроет селью. Роману часто приходилось спать с двумя подушками на голове.

От Ферапонта он узнал о том, что на Балканах притесняют сербских братьев, что армянам в Карабахе удалось стабилизировать фронт, что между абхазами и грузинами выставлены российские десантники.

Как-то тот, собираясь спать, упомянул о другом:

— Твово отца Гурия в епархии что-то не жалуют... Чует моё сердце, уберут его оттуда...

— Типун тебе на язык! Он же монастырь из ничего поднял! На святой земле Тихона Задонского службу возродил...

— Ну и что... Мало ли история знает, когда самых святых подвижников потом метлой...

— Не может быть...

Роману захотелось выведать всё поподробнее, но Ферапонт отвечать уже не стал и, как обычно, захрапел.

По разговорам братии Роман был наслышан, что в епархии фактически правил секретарь митрополита отец Лаврентий, а сам Владыка — митрополит Феофил — подолгу находился в разъездах, предпочитая окормлять верующих за границей, нежели в своей митрополии. Какое решение принимал секретарь Лаврентий, тому и быть. А у епископа Льва к отцу Лаврентию мосты давно были наведены — Ферапонт часто расхваливал подарки, какие паковал тому в кули.

«У моего батюшки душа чище!.. Он подарки возить епархиальному начальству не будет...»

Утро звенело от птичьего гомона. Романа послали приводить в порядок монастырское кладбище. В тени густых вязов и кленов он принялся обкашивать заросшие плиты.

Еле различал почти стёртые надписи:

«Схимонах Феоктист»;

«Иеромонах Боголеп»...

Посчитал годы земной жизни покоившихся под плитами. Выходило, что почти все они прожили более восьмидесяти лет, а монах-пустынник Авраамий — девяносто девять.

Вот жизнь-то! Сколько им на земле далось, и сколько ещё в другом мире дастся...

Докосил до безымянного холмика у кустов орешника. Присел около осыпавшегося трухой креста. На нём ни имени, ни даты рождения, ни даты смерти. Неизвестно кто. Невольно подумал о корнях кустарника, который питается останками.

А вокруг кустов щебечут птицы, в траве стрекоза поблескивает своими слюдяными крылышками... На душе стало легко-легко... Неужели и у него будет такая же могила, к которой через несколько столетий подойдёт безусый инок и будет вот так же заботливо обкашивать траву.

— Эй!.. Братка!..

Роман встрепенулся. Это был Филиппыч. Тот опустился рядом на корточки:

— О вечном думаешь?

— А откуда ты знаешь?..

— Да я уже полчаса за тобой наблюдаю... То травку погладишь, то землицы подсыплешь...

— Всё приметил.

— Ещё бы!.. Хотя я и не такое видел... Знаешь монаха Варсонофия? Так он себе гроб в столярке уже сколотил и спать в нем собирается...

— Зачем?..

— Так он, как ты, всё о смерти думает... А где к ней ближе? В гробу...

Они, смеясь, поднялись и пошли с погоста. По пути чуть не столкнулись с зелёным «газиком», въехавшим в монастырские ворота. Рядом с водителем с задумчивым видом сидел отец Гурий.

Гурий не заметил своего духовного сына. Он был поглощён своими мыслями: зачем его приглашал к себе Задонский епископ Лев? Такой неожиданный звонок и такая настойчивая просьба.

— Епископ очень хотел бы видеть вас, батюшка… — пропел епископский помощник.

А что, зачем — ни слова больше.

Епископ Лев встретил отца Гурия на порожках своих мраморных покоев и облобызал. Они поднялись по царственной лестнице в просторную епископскую прихожую, из прихожей по ковровым дорожкам прошли в гостиную с диванами и столами и уже далее в озолоченный богатым убранством кабинет.

С потолка свисала парадная люстра с электрическими свечами, вдоль стены тянулись ветвистые фикусы и волосатые кактусы, а углы занимали огромные кресла.

— Давненько у вас не был, — с першением в горле проговорил гость, опускаясь в одно из кресел под картиной с патриаршим изображением.

— Стремлюсь жить в ногу со временем... У меня ведь и банкиры бывают, и судьи. Одним словом, власть... Не пригласишь же их в келейку, кхе, заморыша...

«Заморыша...»

— Ну, а как тебе там, в скиту? — епископ в свою очередь ввалился в своё с высоченной спинкой мягкое кресло.

— Да многотрудные дела... Веру укрепляем с Божьей помощью... И бытовых хлопот не перечесть...

— И я вот сокрушаюсь, что не поспеваю всюду...

Епископ поерзал в кресле и осторожно перешел к другому:

— Высокопреосвященнейший недоволен тем, что у тебя келейница, как её...

— Корнелия...

— Да, сестра Корнелия. Монастырь ведь женский, и сам лучше меня знаешь — в женском монастыре женщины, в мужском — мужчины. Всякие слухи вокруг тебя ходят. Скажу больше, что и анонимные письма в епархию посыпались...

— Что-то мне раньше, когда надо было скит подымать, об этом не говорили.

— Это раньше... А нонче...

— Так что, его Высокопреосвященство желает, чтобы я...

— Очень желает...

Отец Гурий задумался.

— Просто облегчить твои хлопоты хочет... Ты ведь и в больнице часто... Вот он меня и просил поговорить с тобой по-отечески. В областном центре приход освобождается... Он тебя туда прочит...

— Что-то я не могу понять, ведь если Высокопреосвященнейший хочет, то мог бы мне самому об этом сказать...

— Но ты же знаешь, как он загружен... Сейчас снова в отъезде... На Святой горе...

С тяжёлыми мыслями покинул епископские покои отец Гурий. Не замечая скопившихся у монастырских ворот иноков, ждущих его благословения, сел в машину и уехал.

Вернувшись в скит, отец Гурий долго не мог прийти в себя. Даже повысил голос на свою келейницу. В поиске хоть какого-то успокоения направился в надвратную церковь, в которой часто уединялся и где в эти часы никого не было.

Сумеречный полумрак сковывала тишина. Зажёг одну лампадку и приставил к одной иконе, потом другую — к другой. Задержался около смоляного образа с согбенным старцем.

Стоял, а на глаза навёртывались слёзы. Из сердца так и рвалось:

— Гонят тебя, Гурий... Неугоден ты стал... Как восстанавливать — ты незаменимый... Укор ты нынешним архиереям... Доставалам и мшелоимцам1... У тебя о духовном душа горит... А им вместе с этой Досифеей как бы покои пошикарнее... Там всяких бездушных дельцов принимать... Сауну задумала!.. Тьфу, нечисть!.. А ты дело святого Тихона возжелал продолжать... Да им начхать на Тихона и иже с ним...

Отец Гурий подходил к узким окошкам и озирал двор монастыря. В его глазах расплывались колокольня, сестринский корпус, храм, гостиничная недостройка. Ещё несколько лет назад здесь были одни сараи. А теперь...

— Нет, не отдам бесам своё дитя!

Быстро идя в келью, он бубнил:

— И келейницу Корнелию в вину поставили... Блуд усмотрели!.. Да я к ней не то что пальцем ни разу не прикоснулся, я и взглядом плотским никогда не посмотрел.

Поднявшись в келью, попросил позвать матушку Досифею. Та вскоре появилась:

— Слушаю вас, батюшка Гурий!

И смотрит на него преданными маленькими глазками.

— Скажи, матушка! Чем я тебе не угоден?..

— Всем, батюшка, угоден! Всем!

Та чуть в ноги не кидается.

— А вот ты мне не всем! — брови его сошлись. — Ты почто в монастыре всякие самовольные стройки затеяла?.. Зачем сауну делаешь? Зачем мрамором свои покои обделываешь?.. Почто сестер в храм перестала пускать?.. Они Мшелоимец — от «мшелоимство», что означает «мзда», «корысть».

с мозолями на руках только до кровати доберутся, как ты их снова: копать, таскать, бетон мешать...

Игуменья согнулась, перехватила одной рукой другую и потом тихо спросила:

— Мне можно идти?

— Ступай с Богом!.. И жду тебя сегодня же на исповедь...

Весь вечер отец Гурий прождал игуменью в храме, но та, сказав привратнице, что уехала по делам, так и не появилась.

Утром к батюшке позвонили:

— Отец Гурий?

— Да, это я, спаси Господи!

— Это с епархии. Вас к себе отец Лаврентий вызывает.

— А зачем?

— Приезжайте, и только с заявлением о вашем уходе из монастыря.

— Простите, а с кем я говорю? — проглотив что-то в горле, глухо произнес отец Гурий.

— Дежурный по епархии.

— А как бы мне самого отца Лаврентия услышать?

— Он на службе.

— А Владыка?

— Его Высокопреосвященство в отъезде.

«Что за наглость! Какой-то секретаришко решает чужие судьбы... Молокосос!..»

Отца Гурия закачало.

— Еду в епархию и устрою им там!.. Разыщу митрополита и воздам им по всем статьям!.. А что ты воздашь? Что устроишь?.. Митрополит-то снова в Греции-Америке, и за него этот сморчок Лаврентий. А что ты этому недоумку скажешь?.. Он ведь тебя не переваривает... Сколько раз ты ему отказывал и в кирпиче, и в листовом железе на его дом, и в мясе, и в мёде...

Часто дыша, отец Гурий опустился на диван и долго-долго лежал на нем недвижимо.

— Батюшка! Вам плохо? — заглянув, испугалась Корнелия.

— Ох, сестра, сестра...

— Чайку? Валидол? Корвалольчика?.. Всё полегче будет… — Да в этом ли моя хворь?..

Приподнялся, подошел к окну, опёрся руками о подоконник, а увидев, как с машины у покоев игуменьи сгружали дорогую пузатую мебель, схватился за грудь и стал медленно-медленно оседать.

Корнелия выскочила на крыльцо:

— Сестры!.. Сестры!..

Вместе с прибежавшими монахинями перенесли батюшку и уложили на диван.

— Батюшка, милый ты наш!..

— Любимый!..

Сунули под язык таблетку, поднесли к губам стакан с водой.

Отпив, отец Гурий вяло произнес:

— Меня вызывают завтра в епархию... Видимо, оттуда я к вам, милые мои ласточки, уже не вернусь.

— Почему, батюшка, вы не вернётесь? — затрясла его за руку инокиня Корнелия.

— Да Владыка хочет этого...

Печальное известие о возможном отъезде батюшки стремительно облетело обитель. Кельи загудели, как соты. Сестры заволновались. Они искренне любили отца Гурия. Он их принимал в обитель, он их постригал, к нему они бегали по несколько раз на день исповедаться или просто получить совет или утешение. К сердцу каждой из них у него была своя пастырская тропинка.

Среди монахинь были те, кто был недоволен тем, что батюшка так приблизил к себе келейницу — эту красючку Корнелию. После этого он меньше уделял им внимания, все более занимаясь Корнелией, над которой самым гнусным образом надругался директор школы и которая теперь нуждалась в постоянном духовном уходе. Именно от них полетели в епархию письма с досужими вымыслами.

— Что будем делать? Что?.. — поднимала руки вверх инокиня Рафаила, стоя в кругу монахинь.

— Да что, что... Идем к батюшке... — заявила сестра Анатолия.

Отец Гурий выслушал сестёр и развел руками:

— Я и сам не знаю, что мне теперь делать...

— Мужайтесь, батюшка, и да укрепится сердце ваше упованием на Бога!

— заявила сестра Анатолия.

Поздним вечером, после отбоя, когда паломники все улеглись, насельницы обители собрались под окнами игуменьи. Они молились, пели, стучали во входную дверь. Настоятельница не отзывалась.

Может, поведение их выходило за все дозволенные рамки монастырских правил, но они хотели до отъезда отца Гурия — были уверены в его поездке в епархию — переговорить с матерью Досифеей.

Перепуганная Досифея долго стояла у окна, выглядывая смутьянок, а когда стуки в дверь усилились, она набрала номер духовника.

— Батюшка, — заговорила отрывисто. — Что происходит в монастыре?

На другом конце провода некоторое время молчали, а потом вполне дипломатично ответили:

— А ты выйди, матушка, да разберись...

Игуменья не вышла. Усилившийся страх пронизал все её тело. Она боялась сестер.

Дальше все развернулось, словно по дьявольскому сценарию. Такое возможно было бы где-нибудь в разбитной мужской компании, во взбунтовавшемся гарнизоне, но никак не в монастыре и тем более в женском. Но жизнь порой преподносит удивительные сюрпризы.

— Она не хочет видеть нас!..

— Она тянет время!..

Раздавались крики.

Рассерженная затворничеством настоятельницы сестра Анатолия подозвала свою дочь сестру Елену:

— Сбегай в канцелярию и поищи ключ от кельи игуменьи...

Вскоре сестра Елена вернулась с черным подржавевшим ключом. Матушка Анатолия сунула ключ в замочную скважину, повернула, и дверь отворилась.

Сестры гурьбой ввалились в коридор.

Игуменья, гневно смотря на них, подняла вверх руку с крестом:

— Христом Богом говорю, остановитесь!..

Монахини стали призывать игуменью выслушать их, но та слушать ничего не желала, лишь гнала и замахивалась крестом:

— Прочь!.. Прочь!..

Вот со всей силы ударила по голове сестру Рафаилу.

Та схватилась за лоб.

Игуменья замахнулась на сестру Анатолию, но тут ее руку перехватили сестра Елена и послушница Варвара. Вцепились и другие. Потянули из коридора.

Досифея отбивалась, но ее тащили по ступеням...

Её парализовал страх.

Над головой раздавалось:

— Спаси батюшку Гурия!..

— Убирайся отседова!..

Она толком не могла понять: её хотят просто выгнать из монастыря или тащат в укромное место бить. С неимоверным усилием настоятельнице удалось вырваться, и она бросилась назад по лестнице. Пробежав коридор, закрылась в келье. На все три оборота ключа. Рыская по комнате глазами, стала боком сталкивать к двери недавно привезенную мебель: тяжёлое кресло, громоздкий стол.

— Она не хочет с нами общаться! — летело с улицы.

Тут из-за трапезной выскочила сестра Рафаила с топором, и все вновь устремились вперёд.

Игуменья тем временем в ужасе орала по телефону:

— Епископ Лев!.. В монастыре восстание!..

Вот дверь затрещала, кресло и стол поехали...

Увидев сверкнувшее лезвие, игуменья завопила не своим голосом:

— Убивают!..

— Фу ты, — вперед раскрасневшихся монахинь, хватаясь за грудь, протиснулся батюшка Гурий. — Пшли! Пшли! По кельям все...

Игуменья в безотчетном страхе вжалась в угол. Сестры одна за другой стали расходиться. Исчез и топор.

— Где тут матушка Досифея? — спросил вбежавший в келью игуменьи послушник Павел. — Я из Задонска... Меня епископ послал...

Игуменья, гневно глянув на отца Гурия, вышла из угла, где просидела молча около часа:

— Я вам этого никогда не прощу!

Спускаясь по ступеням, с опаской поглядывала по сторонам. Под улюлюканье сестер машина тронулась с места.

— Матушка, что случилось-то у вас? — спросил Павел, когда фары осветили сосны.

— Бунт...

— Бабий бунт, что ли?.. Хе-хе...

Машина вылетела на большак. Пассажирка на переднем сиденье чтото бубнила себе под нос и опухшей ладонью вытирала пот с лица. В груди у нее все клокотало. И вместе с тем тело никак не покидал тот безотчетный панический страх, который она испытала при виде топора.

Епископ Лев встретил её у распахнутых настежь ворот:

— Матушка, вы как?

Та ничего не ответила и, зло хлопнув дверцей машины, пошла наверх.

Епископ поспешил за ней. На задаваемые на ходу вопросы он не получал никакого ответа.

— Иди к себе! — бросил зевавшему на диване в канцелярии монаху Ферапонту. — Понадобишься — позову...

Тот заскрипел по лестнице.

— Ну, что? Матушка...

В открытые окна епископских хором в темень двора полетели клокочущие обрывки разговора епископа с игуменьей.

— Если бы вы только знали, какое унижение мне пришлось испытать... Ко мне ворвались в покои... Меня вытаскивали за руки... Приготовили топор!..

Лицо епископа наливалось сизой кровью. Он вставал, глубоко дыша, ходил по ковру и вновь садился. В своей жизни он повидал многое, были драки и бесчинства, но такого, чтобы монахини кинулись на свою настоятельницу с топором — такого припомнить не мог... Подробности погрома никак не укладывались в его величавой голове.

А мать Досифея всё восклицала:

— Пригрел себе блядючку... Науськивал против меня. Послал с топором...

Глубокой ночью телефонным звонком епископ Лев поднял с постели отца

Лаврентия:

— Отче! Почиваешь?.. Извини за столь поздний звонок. Это епископ Лев.

— Спаси Господи!

— Владыка не вернулся?

— Нет, а что?..

— В Свято-Тихоновском монастыре монахини игуменью топором чуть не убили... Она сейчас у меня...

В комнату летели с берега реки весёлые песни подгулявших горожан, слышался лай собаки, а епископ как прижал трубку к уху, так и не мог оторвать её, слушая что-то нечленораздельное.

В Свято-Тихоновском монастыре все шло своим чередом. В пять утра по сестринскому корпусу пробежали будильщики, и в храм на литургию заспешили монахини. Батюшка Гурий встал у алтаря, и к нему на исповедь одна за другой потянулись насельницы. В семь сорок пять под сводами полились хвалебные звуки акафиста.

Черный епархиальный «мерседес» въехал в скитские ворота и остановился у храма. Из него вылезли холёный священник c маслянистым лицом — епархиальный секретарь отец Лаврентий — и громила — наместник Задонского монастыря епископ Лев.

— Где отец Гурий? — спросил секретарь у сложившей вместе ладони и поцеловавшей его бескостную руку монахини.

— В храме он. Служит.

— Ну, пусть пока служит...

Отец Лаврентий и епископ Лев пошли по двору монастыря.

— Да вроде все тихо, спокойно, — говорил отец Лаврентий. — А ты меня ото сна оторвал...

— Да спокойно-то спокойно... — переваливался с ноги на ногу епископ.

Обойдя двор, отец Лаврентий посмотрел на свои фирменные часы, сверкнувшие дорогими камнями:

— Ну прямо по строгому валаамскому чину службу ведут... В другом монастыре давно бы уже окончили...

— Это вы намекаете, что у меня в Задонске?.. Да, уже давно закончили.

А зачем молитвой морить. Надо силёнки и для другого приберечь, — огладил свой непомерный живот епископ.

На ступеньках храма появились монахини.

— Ну, слава Богу!

Вот в окружении сестер заметили отца Гурия.

Увидев епархиального секретаря и епископа, он что-то сказал сестрам и направился к приезжим. Обнялся с каждым, прикасаясь губами к щекам (видно было, как при этом сморщился отец Лаврентий и содрогнулся епископ Лев), и пригласил к себе в дом.

«Ах, вот она какая, — пронзило красотой келейницы отца Лаврентия. — Кто бы такой только не пожелал...»

— Оставьте нас одних, матушка! — попросил отец Гурий.

— Ну что, отче, рассказывай-ка нам, что тут ночью произошло?

Секретарь сел, а епископ заходил из угла в угол.

— Да ничего особенного, — начал отец Гурий. — Как выясняется, сёстры захотели поговорить с матушкой Досифеей и упросить ее ехать в епархию вместе со мной... И там уже Владыку уговаривать, чтобы не отрывал меня от них... Законное требование?.. Законное...

— А зачем матушку тогда за руки хватать, топором дверь выламывать?

— заговорил басом епископ.

— Вот тут-то и произошло это досадное недоразумение. Она их не захотела выслушать, а они не нашли подхода к ней.

— Ну дает! — епископ уставился на Лаврентия. — Подхода... А если к каждому из нас любой монах, не найдя подхода, будет с топором ломиться...

— Да, да… — отец Гурий глубоко-глубоко вздохнул.

— Что-то мне во всё это мало верится, — произнес секретарь. — Врываться в келью. Вытаскивать. Потом выламывать дверь. Замахиваться топором... Вы, отче, видимо, все это сорганизовали... Выгнать ее вам надо было...

«А вам меня?» — подумал отец Гурий и, опустив голову, продолжил:

— Можете у сестер справиться.

— А чего справляться? Он уже всех подговорил, наверно... — заявил епископ.

— Ладно! Хватит! — ударил по столу Лаврентий. — Давайте-ка сюда ко мне, — достал листок с записями, — сестру Рафаилу.

После того как все сестры в один голос подтвердили свое желание только переговорить с наместницей, а та почему-то воспротивилась, отец Лаврентий подвёл черту:

— Еще разборок нам в монастыре не хватало!.. Мало их в миру случается... Будем считать, что ничего не было. Отслужим примирительную молитву, и дело с концом.

Епископ смотрел на епархиального секретаря широченными глазами, ничего не понимая. Секретарь упускал такую возможность, чтобы удалить отца Гурия из монастыря.

— Что пялитесь на меня, отче? — Лаврентий посмотрел на епископа. — Везите матушку Досифею...

Епископ хотел напомнить секретарю про цель вызова в епархию отца Гурия, но, видимо, подходящий момент для этого пока не наступил.

С еще заметными синяками на лице и руках матушка Досифея ступила на монастырский двор. Другого у нее выхода не было. Степенно поднялась в храм, покорно произнесла вместе с монахинями и отцом Гурием примирительную молитву, но душа ее этой молитвой не прониклась.

Теперь-то она этим смутьянкам и отцу Гурию покажет!

Хотя обустройство своих покоев решила временно отложить. Всему свое время. Она и не такое обстряпывала.

Уже во время примирительной молитвы у нее в голове зрел план, как загрузить послушаниями сестру Рафаилу, чтобы та Божьего света невзлюбила!

Как перевести в прачечную сестру Анатолию с её дочерью и не выпускать оттуда, пока у тех руки не покроются от хлорки волдырями. Как до предела заполнить все дни других ослушниц бесконечными работами, чтобы те и дорогу к алтарю забыли! А с отцом Гурием... у него сердце больное... его достанет другим способом и доведёт до инфаркта...

«Вы еще меня узнаете!..» — вскидывала руки к алтарю Досифея.

— Ты слыхал, что у твоего духовника в монастыре случилось? — спросил несколькими днями позже Ферапонт Романа.

Тот в общих чертах был наслышан кое о чём, но как именно всё произошло, не представлял.

— Но ведь там все уже улеглось, — лишь сказал Роман.

— Если бы... Я знаю, что от монахинь в Московскую патриархию письмо поступило с прошением убрать Досифею. И такое же в нашу епархию...

— Да ну!.. Снова конфликт?.. Хотя, видимо, игуменью лучше куда-нибудь перевести...

— А вот тут-то ты и не прав! Если у них на поводу пойти, хлопот не оберёшься. Это им не то, это не так... Забыли, что на всё воля Божья. Надо было смириться, а они на тропу войны... Да еще голодовкой грозят... Дорогу железнодорожную перекрыть...

— Бедный батюшка Гурий...

— Нашёл себе бедного!.. Он не бедный, он бесноватый!

— Ты что?! Я тебе!..

Роман стал замечать, что игуменья Досифея стала частым гостем у епископа Льва и долго у него задерживалась, а Ферапонт после ее визитов приходил и рассказывал ему все новые и новые подробности: монахини уже к кому только ни обращались, куда только ни слали телеграммы, нигде их и слушать не хотели. И вот теперь объявили голодовку.

— Как ты не понимаешь, они защищают своего батюшку, — оправдывал Роман своего духовника.

— Ничего себе защита... Да от нее у епископа уже руки пятнами покрылись, а у отца Лаврентия нога задергалась.

ГЛАВА ПЯТАЯ

МОНАСТЫРСКАЯ ЗАЧИСТКА

— Новенький... И ты в Сербию собрался? — носком ботинка остановил Погожева облокотившийся на шлагбаум жилистый мужчина в черном берете.

— А что, раз меня мирная жизнь не принимает, я вот и сюда... Кроме того, я всеми своими костьми военный... Отец служил, я служил, воевал...

— Это ты правильно говоришь, у нас — как понесло по военной дороге, так с нее и не свернешь, — мужчина в берете рассматривал листок направления.

— Должен тебя предупредить: здесь ни с кем не валандаются... Чуть что не так — в один момент!.. Я вон сколько этих казачков под зад коленом... С литрухой раз поймаю — и баста...

— Да я-то только по бумагам от казачков, а так я карабаховец...

— Хм... Посылали мы и туда ребят... Было дело такое... Многих повидали эти сосенки... И тех, кто потом в Абхазии. И тех, кто в «Пээмэрке»...

С еле заметной хромотой Дмитрий прошёл к огромной армейской палатке, растянувшейся под еловыми мохнатыми лапами. Отдернул тяжелую полу.

Оказался между двумя рядами поржавевших коек. Сбросил поклажу на свободную панцирную сетку. В груди заиграли знакомые, полузабытые военные нотки: снова он на привычном военном материке.

Уже после обеда, перезнакомившись с другими парнями, узнал, что их шефа в черном берете зовут Скорцени, что он бывший спецназовец. Прошёл много горячих точек, был даже у моджахедов в плену, и с ним шутки плохи. Недавно поймал одного с бутылкой и так отделал, что тот еле из лагеря уполз...

— Вперёд! — рявкнул Скорцени.

Строй забубухал по полю сапогами.

Погожеву застучала в бок противогазная коробка, запрыгал на спине «калашник». Таких забегов он не помнил с военного училища. Приходилось терпеть боль в ноге и вспоминать курсантское прошлое.

Взмыленные, они вернулись в лагерь.

— А, маменькины сыночки! — огрызался Скорцени. — Если бы я бегал, как вы, мои потроха давно бы на ветке перед моджахедами болтались...

По опушке леса серел забор из плит, за которым тянулось в сторону аэродрома стрельбище.

Буквой «зэт» прорезала стрельбище траншея с насыпными брустверами.

В шестидесяти шагах от траншеи зеленели мишени в человеческий рост, еще в шестидесяти — снова такие же мишени, а далее в пятидесяти — мишени уже в половину человеческого роста.

Когда Погожев с первого выстрела поразил самую дальнюю мишень, Скорцени одобрительно помахал бывшему карабаховцу и уже более никогда не попрекал того тем, что тот не укладывался в норматив на три километра.

Еще Погожев потешил Скорцени тем, что, как кошка, перелетал из окопа в окоп, как рысь, прыгал с бревна на бревно. За спиной этого парня чувствовалась добротная военная школа.

Погожев каждый день после тренировок ходил к домику в шашечку у начала аэродромной бетонной полосы и допытывался у контрактных солдат наземной службы, когда же будет борт на Сербию.

Туманным сентябрьским утром Скорцени поднял отряд по тревоге. Всех погрузили в грузовики и куда-то повезли.

Погожев трясся в кузове и думал:

«Что же это может быть?.. Ведь без вещей... Без оружия... Или так все и надо, чтобы скрытно, чтобы никто и не знал...»

Долго пробирались по бору, чуть не увязли в болоте за сосняком, выбрались на шоссе. Помчали. Их иногда обгоняли легковые. Вокруг сочно желтели кукурузные поля и пахло мятой.

«Совсем от жизни цивильной отвык», — Погожев размышлял о своих лесных буднях.

Вот заколесили мимо купеческих двухэтажек старинного городка.

— Никому не выходить! — крикнул Скорцени.

Погожев отогнул подол тента: их грузовик стоял в хвосте скопившихся у монастырких ворот легковых машин, большей частью иномарок, «Волг», реже — «Жигулей», около которых сновали дяди в рясах.

— Задонск! Да ведь я здесь был, когда к брату Касьяныча добирался... Чего это они нас, благословлять, что ли, привезли?

Вскоре батюшки расселись по легковушкам, и те, вытянувшись вереницей, тронулись за «мерседесом».

Грузовики замкнули колонну.

Высыпавшие во двор обители монахини с удивлением наблюдали необычную картину: в ворота скита с нарастающим гулом, поднимая клубы пыли, въезжали одна за другой легковые машины со священниками. Можно было подумать, что святые отцы съезжались на какой-то большой православный праздник.

Некоторые монахини даже подались было за благословением к приезжим, но по тому, какими взглядами те встретили их, сразу попятились назад.

Из «мерседеса» вылез отец Лаврентий и, расправив плечи, оглянулся на поднимавшегося из задней дверцы епископа Льва.

— Где отец Гурий? — строго спросил секретарь подбежавшую насельницу.

— У себя в келье, — ответила матушка Рафаила.

— А игуменья?

— Тоже была у себя...

— Всех паломников в Задонский монастырь, — сказал отец Лаврентий подошедшему в камуфляжной форме Скорцени.

Скорцени направился к грузовику, из которого попрыгали на булыжниковый двор крепкие парни.

Что-то уточнив у священника, Скорцени показал на корпус:

— Слушай боевую задачу: всех паломников в грузовик и отправляем в Задонск... — скомандовал и, смеясь, добавил: — К мощам святого Тихона прикладываться...

— А кто такие паломники?

— Это те, кто не в черных рясах, а в цивильном, — объяснил Скорцени.

Парни браво направились к желтевшему домику и загремели там по дощатым доскам.

Без труда согнали с коек паломников, повытаскивали из-под кроватей спрятавшихся бомжачков, в пинки погнали их по монастырскому двору, подбадривая:

— Вас Тихон ждёт! Тихон!

В считанные минуты паломники были погружены в грузовики и увезены.

— Бесов изгоняем! — утёр себе нос Погожев, вспомнив своё посещение обители.

Увидев в окно наплыв епархиальных священников вместе с парнями в пятнистой форме, отец Гурий удалился в свою дальнюю комнатку и, склонившись перед иконой с изображением Тихона Задонского, пал на колени.

Келейница Корнелия предусмотрительно вставила ключ в дверь.

— Ну, что?.. — отец Лаврентий расхаживал по двору. — Скоро я увижу духовника?

— Он молится, — ответил приехавший с ними и уже кое-что выяснивший его брат отец Кирилл.

— Ну, пусть замаливает грехи, пока мы с грехами других разбираться будем.

— Матушку Досифею, может, позвать? — спросил Кирилл.

— Зачем же... Она пусть теперь отдыхает... Канцелярия, посмотри, открыта?..

Чувствуя что-то недоброе, монахини разбредались по кельям.

Секретарю епархии открыли канцелярию, и тот с епископом Львом прошли туда.

— Ишь, как показушничает! — отец Лаврентий оглядел скромно обставленную комнату и спросил епископа Льва: — С кого начнем?

— С зачинщиц, отче! — пробасил тот, поднес к носу листок и прочитал:

— Сестра Рафаила.

— Надо же, ты все знаешь, — рассмеялся Лаврентий.

— А у меня везде свои люди есть...

— И в самой епархии?

— И в самой!

— Кто же это, если не секрет?..

— Ты...

— Ну даёшь!.. Отец Кирилл! — громко позвал Лаврентий и продолжил, когда тот заглянул: — Сестру Рафаилу к нам пригласите... Сестринский корпус...

Келья...

— Двадцать три, — снова поднес к носу лист епископ.

Отец Кирилл подозвал Скорцени:

— Мне крепкий парень нужен.

— А вон, моего лучшего головореза бери, — тот показал на Погожева.

— Не... Я с ним уже намаялси... — Кирилл узнал бывшего сторожа своего прихода.

— И я намаялси, — сказал и сплюнул Погожев.

— Знакомы, выходит... Ну, тогда вон того... — Скорцени показал пальцем на другого и взял батюшку за рукав.

— Ты только им скажи, — посмотрел на окна канцелярии, — мы ведь за так шмон наводить здесь не будем!

— Не волнуйтесь! Все уже давно обговорено...

Отец Кирилл с двумя парнями скрылся в сестринском корпусе, и вскоре они вывели оттуда под руки матушку Рафаилу. Та освободила свои руки и пошла между сопровождавшими.

— Матушка Рафаила, — встал навстречу отец Лаврентий.

Та остановилась, склонив голову.

— Проходите, проходите...

Матушка Рафаила посмотрела на икону с образом Божией Матери на стене, перекрестилась.

— Скажите, матушка! А почему вы ломали дверь?

— Я уже вам объясняла, что нам надо было во что бы то ни стало с матушкой игуменьей поговорить...

— А она, что, не хотела? — съязвил секретарь.

— Видимо, так... Я вот и открыла...

— Взломала! — выпалил епископ.

— Ну ладно... ладно, открыла, взломала... А вы тоже подписывали прошение, чтобы убрать от вас Досифею? — снова поднял глаза Лаврентий.

— Подписывала...

— Но разве вы не знали, что не ваше это дело — решать, кому руководить обителью?

— Может, и не наше, но все равно.

— Вот они все какие! — снова вырвалось из епископа.

— Не мешайте!.. А скажите, вы настаиваете на своих требованиях теперь?..

— Настаиваю, я и голодать не перестала...

— Да с её-то телесами голодать можно... — затрясся епископ.

— А с вашими?.. — зыркнула на него.

— Во, дерзкая какая! Ни на грош смирения... И кто же их таких в монахини постриг?..

— Батюшка Гурий, — сказала с достоинством матушка Рафаила.

— Ладно, вот клянитесь на Библии, что будете беспрекословно подчиняться любому, кого мы поставим к вам в начальники! — показал на Библию на столе и поднял крест.

— Как это любого... Вы что, игуменью так и оставите?

— Слушайте, сестра! Я же вам только что сказал, что любому начальнику...

Или вы забыли о монашеском послушании?..

— Я-то не забыла, но клясться не буду. Я монахиня прямая! В хитростях не очень-то. Мне — игуменью убирайте, а духовника батюшку Гурия оставляйте!

— Целуй Библию! Крест!

— Поцелую, если начальником будет батюшка Гурий!

— С ней все ясно, — передернулся епископ Лев, переглянувшись с секретарём.

— Да, удаляем её из монастыря!

— Это не в вашей власти, — уставилась на приезжих монахиня.

— А вот это уж в нашей... Отец Кирилл!

На пороге снова появилась фигура священника.

— Помочь собрать все поклажки, дать немного подъемных, чтобы с голоду не померла, и до ближайшей автостанции!

Двое дюжих парней подхватили матушку Рафаилу под руки и понесли.

Та мотала руками, упиралась ногами:

— Люди добрые! Помогите!..

Её пронесли по двору и утолкали в машину.

— Что здесь всё-таки происходит? — дернул Погожев за рукав Скорцени.

— Сектобой! Ересь выжигают... А мы подрабатываем... Еретиков, как бунтовщиков, за шиворот и навыкинштейн!

Мимо провели в корпус бледную, как простыня, матушку Анатолию.

— Скажите, зачем ключом дверь кельи игуменьи открывали? — спросил в канцелярии Анатолию епархиальный секретарь.

— Нам надо было во что бы то ни стало с ней связаться...

— Слушайте, отец Лаврентий! Да хватит вам тут, все и так ясно... Быстрей надо... А-то мы здесь до следующих петухов провозимся, — глянул на тикающие на стене часы епископ.

— Ладно... Вы тоже подписали бумагу эту? — показал длинный лист.

— Подписывала.

— Игуменью вам заменить?

— Надобно, ох как надобно...

— Удаляем из монастыря, — вновь встрял епископ.

— Как это удаляем?! — выпрямилась матушка Анатолия.

— А вот так... Не хотите устав соблюдать, так скатертью дорожка...

— Постойте, постойте! Мы с дочерью квартиру в городе продали, чтобы здесь жить, деньги на монастырь отдали, а вы...

— Тем паче, удаляем... Отец Гермоген!

В дверях появилось тучное тело протодьякона.

— То же самое: выдать паспорт и с поклажкой на ближайший поезд...

— Какой поезд? Куда удаляем?.. — у матушки Анатолии подкосились ноги, и она упала.

Протодьякон поднял ее на руки и понес.

— С ее дочерью будем беседовать? — спросил епископ Лев, ставя галочку в списке.

— Зачем? Она тоже такая же бесноватая...

— Да что же всё-таки здесь происходит? Посмотри, в каком состоянии выносят их? — снова дернул Погожев Скорцени.

— Да отцепись ты! — оборвал тот. — Самому тошно!

Скорцени происходящее тоже не нравилось. Одно дело разбираться с мужиками, а другое — с бабами, да ещё монахинями. Двух кричащих и отбивающихся насельниц епархиальные молодцы минуту уталкивали в машину. Машина, обдав всех пробензиненным дымом, тронулась к воротам. Видно было, как в салоне монахиня ударила по лицу патлатого священника и с головы святого отца в окошко вылетела скуфейка. Тот в свою очередь заехал обидчице прямо в нос.

Новых сестёр усаживали в легковые и увозили. Вот из подъезда сестринского корпуса выскочила молодая монашка и за ней отец Кирилл. Он ухватился за ее полу. Монахиня упала. Отец Кирилл на неё. Монахиня резким движением сорвала крест с груди отца Кирилла и закинула далеко в кусты. Потом легла спиной на землю, расправила руки. Эту монахиню двое батюшек попытались поднять. Но безуспешно. Тогда один из них сбегал за водой и облил её из ведра. Только тогда утолкали в епархиальный «мерседес» мокрую и чихающую брызгами монашку.

— Куда они их? — спросил Погожев.

— Пойдем отседа!

Со Скорцени направились к грузовику, у которого хватались за животы парни в пятнистом. Мимо них проспешили к домику духовника епархиальный секретарь с епископом Львом.

— Ну и разборки же у монахов, как у бандюг! Неужели в этой катавасии и отец Гурий как-нибудь замешан?.. — спрашивал себя Погожев.

Тут раздался пронзительный крик:

— Батюшку жгут!..

— Пожар!..

Погожев увидел, как за деревянным домиком взметнулся дымок. Дымок вспыхнул. Потух. Потом снова заалел. Огонь стал разрастаться на глазах.

Священники в суматохе заметались по двору. Кто-то стучал в колокол. Кто-то бежал с ведрами. Кто-то прыгал в свою легковую и вылетал с монастырского двора.

— Идем... Лучше в источнике пока отсидимся. А то, я думаю, здесь светопреставление начинается.

— А тут разве есть источник? — спросил Скорцени.

— Святого Тихона... Я ведь здесь когда-то бесов из себя изгонял...

— А что это такое?..

— Это нечто вроде сегодняшней вакханалии...

Еще некоторое время в нерешительности — что делать: бежать за ведрами с водой или нет — стояли на монастырском дворе, выходили за ворота, а когда направились к источнику, в скитских воротах их чуть не сбил вбегавший взмыленный монах с собакой на поводке.

*** Проводив вереницу машин, направлявшуюся в Свято-Тихоновский монастырь, инок Ферапонт вернулся в канцелярию Задонского монастыря, где ему наказали неотлучно дежурить.

Ферапонт изредка звонил в Свято-Тихоновский монастырь и был в курсе всего происходящего там: что вывезли паломников, стали выпроваживать монахинь, что пострадал кто-то из приезжих батюшек.

Поэтому, когда к нему зашел инок Роман, тот обрадованно произнес:

— Скит зачищают... Уже половину монашек выгнали. Скоро до твоего батюшки очередь дойдёт...

— Какая очередь?

— А как основного смутьяна. Ведь такую бучу заварил, что даже в самой патриархии затылки зачесались... — показал на телефон. — Только что из Москвы звонили!

— Да мели языком больше!.. Батюшка — великий богомолец, и лучшего пастыря во всей епархии не сыскать...

— Давай, давай! Талдычь мне тут... А вот посмотришь, уже вечером его ноги в скиту не будет!

— А где же он будет?

— Вот этого я уж тебе сказать не могу.

Роман удрученно вышел на двор, по которому возбужденно ходили привезенные из Свято-Тихоновского монастыря паломники. Судьба наставника волновала его не меньше своей. Утром видел колонну машин, направившихся в сторону скита. Там были грузовики с людьми в пятнистой форме. Всё это настораживало. А что, если на самом деле те отправились, чтобы что-то сделать с монастырем? С его духовным отцом?.. Но никакое насилие не укладывалось в голове молодого инока.

— Чем озабочен, братка? — его остановил Филиппыч.

— Да об отце Гурии думаю...

— И я тоже...

Они вышли из ворот и сели на пригорке.

— Тама вон, — Филиппыч показал на покрывало леса, в глубине которого золотились купола. — Смотри, а никак уже пожар?

К небу потянулся сизый дымок.

— Не могу! — резко встал инок.

— Чего, в скит?

— Да... — оглянувшись на монастырские ворота и перекрестившись, Роман пошёл, ускоряя шаг, к дороге.

— Линду захвати! — крикнул ему вслед Филиппыч.

— Зачем?..

— На всякий случай...

Роман забежал на хоздвор и уже оттуда выскочил вместе с собакой.

— Христофор! Вперёд...

Собака, длинно выбрасывая вперед лапы, слетела с бугра и влетела в траву. Высоченный травостой прорезала полоса. Оказалась на пустыре, перевернулась и стала тереться спиной. Потом нагнала бегущего по пыльному большаку монаха, и они свернули на лесную тропу.

Именно с Романом чуть не столкнулся Погожев в скитских воротах. Собака, пробежав мимо парней в пятнистом, влетала на монастырский двор. Сдерживаемая поводком, повернула к дому отца Гурия.

Рядом из окон уже дымившейся трапезной выскакивали бородачи в рясах.

Линда взлетела по ступеням на второй этаж и устремилась на чернеющих в глубине коридора священников.

— Фа-с-с!..

— Отец Гурий, если ты сейчас... — брызгая слюнями над лежащим, часто дышащим и схватившимся за металлические дужки кровати батюшкой, поднял свои ручищи епископ Лев.

И тут епископская рука оказалась в клешне собачьей пасти. Епископ трубно заорал, дёрнул руку, собака повисла на ней.

— А-а!

Епископский рёв слышала вся округа.

Купавшиеся в источнике парни повыскакивали из воды. Уже подходивший к источнику вместе с Погожевым Скорцени схватился за кобуру. Больные психушки, находящейся рядом с монастырем, стали выламывать решётки на окнах.

Вокруг отца Гурия вмиг стало пусто, загремели ботинки убегающих священников. Епископ орал и крутился на месте.

— Линда! Фу! Фу...

Роман пытался оторвать собаку.

Но та, брызгая слюнями, рыча, висела на руке. Лицо епископа кривилось от нестерпимой боли... Тот бил овчарку ногой, тянулся к подсвечнику...

— Линда!!!

Собака, слизывая кровь с клыков, отошла в сторону.

— Так их, так их, иуд архиерейских! — с передыхом восклицал отец Гурий.

— Батюшка, не бойтесь! — не мог отдышаться Роман. — Они теперь не подойдут...

— Я тебе покажу, сатана! — ещё кто-то орал с улицы.

— Где Скорцени?! — метался по двору Лаврентий.

— Сейчас, сейчас «скорая» приедет! — в келью духовника вбежала келейница Корнелия и всплеснула руками.

— Вы что здесь делаете?! — вне себя от ярости, скатился с горки и подскочил к Скорцени епархиальный секретарь. — Мы зачем вас?.. Зачем?.. Там с-собаки!.. А вы...

Скорцени, приглаживая свой всхохлившийся чуб, снимал рубашку, а Дмитрий, не спеша, сапоги.

Другие парни обсыхали около источника.

— А что?.. — невозмутимо произнес Скорцени. — Мы своё дело сделали, а собаки не по нашей части.

— Это все он, он! — подлетел отец Кирилл, тыча в Погожева.

— Гав! Гав! — протяфкал тот в ответ.

— Ну, ждите, заплатим же мы вам... — епархиальный секретарь метнулся назад, откуда слышались лай и крики:

— Караул!

— А-а...

Когда Погожев и Скорцени поднялись по тропе к воротам, то мимо них проехала «скорая», в которой какой-то старичок лежал на носилках, а рядом сидел повстречавшийся им в воротах монах. Из окна микроавтобуса торчала морда овчарки с длинным розовым языком.

— Вспомнил! — ударил себя по груди Дмитрий. — Это же тот парень, которому я рассказывал про Касьяныча! А тот, что лежит, — отец Гурий.

— По машинам! — скомандовал Скорцени.

Парни в пятнистом полезли в кузова, и под ропот священников грузовики покинули монастырский двор. По дороге несколько раз останавливались и подсаживали женщин в длинных одеждах. Из рассказов расстриженных монахинь Погожев узнал, что на самом деле произошло в монастыре. Инокини не были в обиде на парней, но и радости в глазах их не было видно.

У Дмитрия невольно сжимались кулаки:

— Вернуться бы и набить святым отцам морды... Нашли себе, с кем силами меряться... С монахинями...

Огонь на монастырской кухне затушили. Над двором повисла гробовая тишина. Священники еще долго что-то обсуждали, приводя себя и двор обители в порядок.

К приехавшим по чьёму-то вызову милиционерам вышел епархиальный секретарь Лаврентий и, кося взгляд, спросил:

— А разве что-то случилось?

— Да вот, звонили... — высунулся из «уазика» капитан с гусиным профилем.

— Это просто пошутили. Нескольких сестер и одного свихнувшегося из монастыря отправили куда следует...

— А, бывает, бывает, — промычал капитан и скомандовал водителю:

— Разворачивайся!

Дежурка заверещала в лес, который вовсю раскачивало налетевшим порывистым ветром, гнавшим по небу белогривые облака и пытавшимся то ли кого-то догнать, то ли что-то сокрушить, а может, и вырвать с корнем.

Опоздай «скорая» на немного, помощь врачей уже не понадобилась бы. В больнице отца Гурия сразу поместили в палату интенсивной терапии. Рядом с ним неотлучно дежурила его келейница Корнелия, которая во всем помогала медицинским сестрам. Две недели она выхаживала батюшку и выходила.

Другие монастырские изгнанницы разъехались по знакомым и родственникам. Сестре же Анатолии и ее дочери ехать было некуда (квартиру они продали, уходя в монастырь), и они дневали и ночевали на вокзале, куда монастырские паломники приносили им пищу для пропитания.

После всего случившегося Роману путь в Задонский монастырь был заказан. Не ждали его и ни в какой другой обители. Да и после увиденного ему не хотелось более находиться в травмировавшей его душу монастырской среде.

А куда теперь?

Домой?

Не до тепла ему материнского...

Вспомнив про предложение мичмана, безысходно поехал в военкомат.

— А, не запылился, голубчик!.. — преобразился бородатый. — Я знал, что ты все равно придешь... Не ты первый, и не ты последний... Баксы всем нужны.

Ну, куда? В Абхазию? Карабах? В Памир на крышу мира?..

— Мне в Сербию...

— Что, всё-таки к братанам-православным потянуло... Ну, да ладно... Мнето какая разница... Теперь и туда добровольцы треба... Только все, что между нами, никому! Сам понимаешь, что про это никто не должен знать... А я хлопочу от чистого сердца...

Из военкомата Роман вышел уже с мелко исписанным рекомендательным письмом.

Хотелось заехать домой и попрощаться с матерью, но, представив, что станет с ней при таком известии, проехал квартал со своим домом:

— Либо напишу, либо вернусь с орденом...

В больнице разыскал отца Гурия.

— Значит, решился... Понимаю, понимаю, — проговорил батюшка. — Я и сам, будь помоложе, туда бы теперь подался... Там свежего воздуха больше.

А здесь, сам видел... Всё дурно пахнет... Ну что же, утвердись там! Это будет твоё настоящее испытание! Подвиг!

— Как у Фёдора Стратилата?

— Может, как у Фёдора Стратилата, — глаза отца Гурия заслезились.

— Батюшка, а как всё-таки вы?

— За меня не волнуйся... Я к зарубежникам2 подаюсь... Вот, на севере нам с сёстрами брошенную обитель приглядели... Туда мы и поедем...

— Батюшка, молитесь за меня!

— Дай, я тебя на дорогу... — приподнялся с кровати и, притянув к себе, крепко поцеловал трижды в лоб, а потом перекрестил:

— Ступай с Богом!..

Корнелия проводила инока тоже со слезами на глазах.

— А это что за явление? — Скорцени, вытаращив глаза, смотрел на Романа в рясе и с собакой на поводке.

— Послали к вам... — произнес Роман как бы виновато.

— Кого я вижу! — заметив монаха, выскочил к шлагбауму Погожев. — Это, выходит, ты отца Гурия спас?..

Помахал оскалившейся собаке.

— Ну, ладно, ладно... Чего молчите, шеф? Да таких воинов с оркестром встречать надо! Ведь перед вами монах! Пересвет! Помните, татарского Челубея выбил из седла? К тому же не пьет, не курит, любой приказ выполняет...

— Заткнись, тарахтелка! — разглядывал новичка Скорцени. — Как бы он при первом же выстреле в штаны не наложил... Видел я этих мусульман, молящихся... А потом разбегающихся...

— Обижаете, мы же православные! — хлопнул себе в грудь Погожев и добавил:

— Я его беру под свою опеку, и сами скоро убедитесь, что за инок к нам пришёл...

— Смотри, я тебя за язык не тянул, — проговорил Скорцени. — А не получится, в один минут выгоню.

Зарубежники — представители зарубежной православной церкви.

Роману пришлось многое изменить в своём образе жизни, и теперь каждый его день был заполнен военными тренировками. Все давалось с трудом.

От бесконечных пробежек, подтягиваний, отжиманий, стрельбы губы покрылись коростой, руки мозолями, а ноги и спина с непривычки ныли.

Готовил и собаку. Во время учебных стрельб водил её вокруг поля, чтобы привыкала к выстрелам.

— На мины натаскивай! — сказал Скорцени.

Роман ставил Линду рядом со своей ногой.

Тротиловую шашку поднесет ей под нос:

— Нюхай!

И закопает в сторонке.

Линда потом долго ходит, ищет, найдет и уляжется рядом около засыпанной ямки, виляя хвостом.

В напряженных тренировках пронеслась осень. А их все не отправляли.

Дмитрий с Романом уже собирались своим ходом добираться до Балкан, когда однажды вечером лагерь облетела долгожданная весть:

— Утром борт на Сербию!

Роман пошел в лес. На глинистой заимке сгрёб горсть земли, умял её в четырёхугольный мешочек параманного креста, который с пострига в монахи носил на теле, зашил и подтянул натянувшиеся от веса веревочки.

Рассветная изморозь сковала поле. По опущенному на бетонку помосту в брюхо четырехмоторного лайнера втаскивали огромные тюки гуманитарного груза, цепочкой вбегали люди в камуфляжной форме, и вот за последней фигурой с рюкзаком прошмыгнула собака.

Задник поднялся. Самолет загудел. Гул перешел в свист, и пузатая махина, разбежавшись, медленно всплыла в блеклое небо.

— С Богом, ребята! — махал рукой с бровки полосы Скорцени.

Стоящий рядом с ним бородатый мичман пересчитал долларовую пачку и облизнулся.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЗА ДРУГИ СВОЯ...

Роман покачивался на деревянном сиденье грузовика и, держась за цевье автомата, думал: правильно ли он поступил? Не погорячился ли? Ведь мог остаться с отцом Гурием и сейчас бы восстанавливал северную обитель. И молился, не имея и понятия о страхе, который отныне подкарауливал его из-за каждого дерева и каждого куста. Он, человек самого мирного поприща, монах, связал свою судьбу с самым немирным делом.

Обогнали колонну солдат. Навстречу заскрипели повозки со скарбом, засигналили допотопные легковушки, загруженные сверху, словно стогами сена, вещами... Беженцы... В ложбине мелькнул своим чёрным днищем скинутый с обочины и сожженный автобус.

Изредка поглядывал на упёршуюся мордой в сапог Линду:

— Ну что, Христофорушка! В путь. Покой нам только снится...

Переводил взгляд на кемарящего у него на плече Погожева:

— Вот ему-то ничего... Он снова в своей стихии...

Тот, посапывая, сквозь сон улыбался.

Поднимаясь в гору, попали в туман. Обзор сократился до видимости в парной. Не более десяти метров. На календаре еще была зима, а вокруг, как весной или осенью, непрозрачный воздух. И, как в самолете, можно было забыться.

Изредка в парящих промывах брезжил снежный лужок, восседал на скале серый валун, наезжала хвойная стена, проплывали обледенелые колёса и тросы горнолыжного подъемника...

Вывалились из парных облаков. Вокруг растянулась перевалистая ковровая, кое-где подснеженная красотища. Горы черные-черные, снежники белыебелые.

Проехали село с халупами, хибарами, как у них в российской глубинке и ничуть не лучше, разве что цвет крыш непривычный — рыжий от черепиц. А так все такие знакомые виды. И запахи — коров, овец, свиней, навоза у сараюшек.

Пошли на спуск. Попали в ущелье с узким просветом над головой. Леса сменились на булыжниковые плато. Вокруг зачернели каменные лбы, и среди них дома в пол-этажа, как бы врытые в землю. Всё пряталось в этих краях от ветра. И людей что-то не видать.

Только вот остановят машину и слышно:

— Дозвола?

«Пропуск», — догадался Роман.

И дальше в путь.

В полдень стали подниматься на лысый перевал, и вот вдали тусклой границей очертилась линия моря. Рыча, машина еще долго карабкалась по склонам, съезжала вниз и, наконец, остановилась на лесной опушке.

— Братки! — ступил навстречу мощный мужчина в кожане, сапогах и папахе, с цигаркой в зубах и пулеметной лентой через плечо. Правая кисть у него была забинтована.

Это был Душан, в отряд которого прибыло пополнение.

— Добре дошли! — сказал Душан.

Из темени леса появились несколько мужчин в военной форме без опознавательных знаков.

— С собакой, ко мне! — сказал крепкий, выступивший вперёд высокий парень, заметив в кузове морду.

«Откуда такая чистая русская речь?» — подумал Роман.

— Зарко Дражкович! — представился тот. — Пойдете ко мне?

— Да нам выбирать не приходится... Меня звать Роман, это — Линда, а это — Погожев.

Дражкович обхлопал парней по плечам.

— А что такое «добре дошли»? — спросил Роман.

— Добро пожаловать, — живо улыбнулся Зарко.

Новобранцы по покрытому лишайником плато пошли навстречу пронизывающему ветру.

— Да я ведь русских туристов возил, — говорил Зарко. — Вот и знаю русский...

Спрыгнули в неожиданно начавшуюся траншею.

— Русс!

— Русс!

Их приветствовали редкие зябнущие в шинелях военные.

— Ну и дует же! — аж клонился Погожев.

— А это с моря, — Зарко показал на черную полосу залива.

Вскоре он отдёрнул плащ-палатку в блиндаж с брёвнами сверху:

— Это наша хатка. Как там у вас? Хата. Хатка...

— Хатёнка, — засмеялся Дмитрий, сразу подавшись к огромной бочке, в которой полыхали угольки.

— Ребяты сделали!.. Ну, сидайте...

Погожев надел на себя все тёплые вещи. Завозился в своей поклаже Роман. Линда обошла и обнюхала маленькую землянку, торкнулась носом в поддувало и улеглась в ноги хозяину.

— Здесь, того и жди, ветер всех выдует... Так куда же мы попали, Зарко?..

— Вы, другови мои, — закурил Дражкович, — находитесь на границе Крайины... Это наша исконная славянская земля... Которую от нас хотят забрать хорваты... Вот мы её здесь и защищаем... Мы на границе славянского мира. А дальше папские недоумки...

Роман и Дмитрий переглянулись: вот куда их забросила судьба. На стык двух мировых религий, из столетия в столетие конфликтующих между собой.

На самый западный окраек православного мира. В форпост.

В блиндаж заглянул Душан.

— А это наш старшой!

Душан уселся на единственный стул в виде пня:

— Так, доручек нам!

Зарко засуетился около печки.

— А что такое доручек? — спросил Роман.

— Завтрак, значит, — объяснил Зарко.

Душан отстегнул от своего пояса фляжку, плеснул из неё в стакан:

— На, глотни, русс! — протянул Погожеву, который её мигом осушил и облизнулся:

— Ракия?..

— Ракия! Ракия! — засмеялся Душан и, наполнив стакан, посмотрел на Романа.

Тот замахал руками.

— Склонься ко мне, молодатый! — потянул к себе голову Романа Душан.

— Вина не допье, жену не доебе...

— Да он монах! — заржал Погожев.

— Монах? А вот-вот... — Душан потрогал пальцами чёрную одежду на Романе.

— Я за него! — Погожев оглушил второй стакан.

— А это тоже доброволка? — Душан посмотрел на собаку, которая заурчала.

— А, добре, добре псина...

— Вон там хорваты, — Зарко показывал на разрушенный мост через пролив. — Они оттуда часто атакуют. А вон там во фруктовом саду, — показал в другую сторону, на обрубленные ветки, воронки, — тоже они. А за той горой моё сеоце, село. Там остались жена и двое дочерей.

— А что они не ушли? — спросил Роман, вглядываясь в завораживающую серость гор над бирюзовым языком залива.

— А как, там ведь хозяйство... Его ведь не оставишь... Да, предупреждаю, ходить здесь опасно. Кругом мины. На прошлой неделе двоих разорвало. Паштет...

— Мины вокруг ставят, — пояснил Погожев. — А взрывается одна, и за ней все другие!

— Ты, я вижу, уже стреляный! — произнёс Дражкович.

— Ещё бы... Можно сказать, с восточной границы православного мира попал на западную... — швыркая носом, проговорил Погожев.

— Айда, а то либо продрогнем, либо нас снайпер заметит...

Пригибаясь, один за другим перебегая открытые места, спустились со взгорка. Кругом было тихо-тихо, и не верилось, что и на этом пятачке земли время от времени звучали выстрелы и шли друг на друга иноверцы, внешне похожие один на другого.

Потекла обычная военная жизнь. Кто за передним краем хорватов наблюдал, кто по хозяйству был занят, кто отдыхал. Иногда наведывался Душан и уводил с собой Зарко. Тот был ещё и охотником, и прекрасно знал все близлежащие места.

Погожев сначала воспринял Зарко прохладно. Он ведь сам бывший лейтенант российской армии, потом лейтенант карабахской, побывал в Абхазии, в Приднестровье, а тут поставили над ним сержанта, можно сказать, младшего чина, и тот команды раздаёт. Он уже подумывал пойти к Душану и попроситься хотя бы под начало к какому-нибудь офицеру, как был сражён поступком Зарко. Тот выставил на стол кожаную бадейку с ракией. В российской армии и карабахской с выпивкой дело обстояло строго: там тоже пили, но с этим и боролись. А здесь — сам командир проставляется!

— За сербов!..

— За братьев!..

Потом Погожев, путаясь в словах, называл Зарко то Касьянычем, то Бульбой, то Здравко. И уже напрочь забыл про гложущее желание уйти под начало другого.

Роман, если и пробовал вино, то только из приличия. Ему было не до питья.

Он никак не мог себе представить то, как сможет выстрелить в человека. Сама мысль об этом приводила в ужас.

С одной стороны, не убий. Заповедь. А с другой — ведь и Фёдор Стратилат был доблестным воином и, видимо, убил не одного противника Рима... А сколько православных воинов и убивали, и стреляли?..

Всех разбудил лай Линды. Прятавшийся от ледяного ветра в глубь траншеи Дмитрий высунул голову из-за бруствера и ахнул: по склону горы, уже метрах в ста, перебегая от камня к камню, мелькали фигуры.

Он схватил автомат и прилип к проему в насыпи. Нажал на пусковой крючок. Дуло автомата запрыгало.

В следующие десять секунд уже рядом поливал Зарко.

— Что телишься? Что? — рявкнул Погожев на застывшего у отдернутой плащ-палатки Романа. — Живо туда!

Роман прошёл к развёрстой щели. На него бежали несколько человек. Он передернул затвор. Навёл мушку. В ней запрыгало рыжее лицо. Опустил мушку. И тут Романа обдало песком. Он съехал в траншею. Увидел, как Зарко через него кинул гранату.

— Неси патроны! — заорал Погожев, гневно глянув на бледного Романа.

Тот метнулся в блиндаж, принес горсть.

— Магазин заряжай!..

Роман трясущимися руками пытался вжать патроны в пружинящую металлическую расщелинку.

— Дай! — Погожев выхватил и со злости толкнул Романа ногой.

Тот, пряча лицо, нырнул в блиндаж. Наверху стреляли. Роман вдавился в угол, обхватил руками лежащую, часто дышащую, как после длительной пробежки, Линду и что-то забубнил.

Когда выстрелы стали редеть, ввалился весь потный Погожев:

— Ну, что, ссыкло! Когда же ты свое воинское послушание выполнять будешь?..

— Не трожь его, — сказал появившийся следом Зарко. — Я тоже в первого зайца не мог выстрелить!

— Чуть не ухандокали нас... — плевался Погожев. — Я таких, как ты, в Карабахе, знаешь, как учил...

После того как Погожев в запале горячности рассказал, как линчевал мусульман, Роману совсем стало плохо. Он волчонком ощерился на Погожева.

— Монашек сраный!..

Губы у Романа затряслись. Если бы не прижавшаяся к нему рычащая Линда, он бы кинулся на обидчика.

Роман ещё не пришёл в себя, как посыпали мины. Вокруг полетели комья земли вперемешку со снегом. Глаза защипал дым. Нос забил тухлый запах взрывчатки.

Только улегся черный шлейф от первой гранатной атаки, как бруствер заплясал от мин более крупного калибра. По ходам сообщения засвистели осколки.

В блиндаже безопаснее — над головой два наката бревен, — но вот что-то заухало, и блиндаж от взрывов закачался, как зыбка.

— Проснулась нечисть! — слал в накат Погожев.

Возле блиндажа рвануло, и выход завалило землёй. Осталась только небольшая щель.

— Надо откапываться!.. — Погожев потянулся за миской. — А то сейчас снова полезут...

Заработал проворно, молча.

Рядом Роман — руками.

Наверху послышался топот ног.

Кто это?

Погожев — быстрее разгребать. Роман — резче: а руки жжёт, будто горячие угли. Рядом Линда лапами.

Глаза Дмитрия упёрлись в широченную спину. Плечи спины тряслись от очередей.

— Хорват!

Схватив карабин, Погожев нажал на спусковой крючок — выстрела не последовало. Забитый песком затвор заело.

Плечи пулеметчика тряслись.

Роман молча достал гранату, выдернул чеку и швырнул ее в щель...

— Тр-рах!..

Погожев упёрся спиной в прочную стойку и ногами раздвинул проход. Выскочив к лежащему, схватил его оружие.

Но куда стрелять? Кругом густая дымная мгла.

Вот заметил бегущих назад и отстреливающихся солдат. Хорваты... Давай поливать.

— Как Роман? — подбежал Зарко.

— Да жив твой Роман Бредопевец...

— А тебя за спанье на посту следует к дереву, — зло выругался Зарко. — Если бы не залаяла Линда...

— Слушай, Зарко, но ведь ветер какой... — стал оправдываться Погожев.

Роман выбрался из блиндажа и налитыми солоноватой жидкостью глазами разглядывал свою первую жертву, тело которой валялось на блиндаже, а ногу отбросило за бруствер. Потом правой рукой выполнил уже почти забытое крестное знамение.

Теперь Роман искал себе уединенное место. В траншее или в блиндаже ему постоянно кто-то мешал. Приглядев низину за склоном с виноградником, он спустился в ущелье к густым можжевеловым кустам, за которыми слышалось плескание речки.

Связал из двух веток крест, прикрепил к низкому стволу дерева, припал коленями на землю. Долго молился, не слыша ни шума воды, ни воя ветра. Уже в сумерках вернулся в расположение отряда.

— Ты смотри, а то тебя ещё хорваты сцапают! — недовольно пробурчал Погожев.

— А я в следующий раз Линду с собой возьму.

Стал бегать к ручью с собакой. Спустятся, Роман склонится перед ветками и молится, а Линда вытянется рядом за камнем и лежит, вроде как отдыхая.

Погода испортилась. Солнце не показывалось несколько дней. И вот вечером Зарко сказал:

— Ночью атакуем!

— Почему ночью? — спросил Погожев.

— Так надо...

Роман лежал на бруствере и всматривался в покрытую редким снегом высоту, которую то смазывала плотная, сырая хмарь, то эту хмарь сдувало.

А Романа не покидало волнение. Волнение перехватывало дыхание, теснило грудь.

Вперёд просочились солдаты в горчичных армейских шинелях и залегли.

Гнетущую тишину дополнило дыхание слева — это был Зарко, дыхание справа — это Погожев. В блиндаже скулила Линда.

— Христофор! Ты — дома!

Шинели впереди двинулись, словно призраки.

Распоров тишину, затрещал пулемет. Взорвалась граната, и снова стало тихо. Треснуло, раскололось небо, и высота покрылась дымками.

— Пош-шли! — cкомандовал Зарко.

Поднялись из траншеи.

Роман бежал, слыша частое дыхание по бокам. И уже ни волнения, ни прежнего страха.

Шинели впереди пропали. Они — следом. Временами то тут, то там трещали редкие очереди.

Кто-то протяжно застонал. Роман повернул на крик и увидел извивавшегося на земле серба, увёртывавшегося от нацеленного на него хорватского штыка. Нажал на спусковой крючок, и хорват упал, воткнув штык рядом с ногой солдата.

Оглянувшись, увидел дуло и прыгнул в сторону. Пули хлопнули по веткам куста.

Тут прямо на траншею стали падать мины. Хорваты заранее пристреляли высоту и теперь с поразительной точностью, не жалея ни своих, ни противника, расстреливали всех находившихся на ней.

Зарко с добровольцами спрятались в трехнакатный блиндаж противника, где в беспорядке валялись матрасы, банки из-под пива, плоские бутыли бренди... Когда пыл миномётчиков противника угас, Роман сходил за Линдой.

К ним заглянул Душан:

— Се населье!3 Видимо, Душан подсчитывал потери отряда. Потери потерями, зато теперь фруктовый сад на главенствующей в округе высоте был в руках крайинцев.

— И мойа домовина ближе! — обрадованно произнёс Зарко, перевязывая руку, которую чиркнула пуля.

Ветер с моря помёл снег. Находиться на высоте стало невозможно. Сменившись на посту, Роман скомандовал:

— Линда, вперёд!

Они выскочили из траншеи и, быстро перебегая простреливаемое плато от камня к камню, спустились к грабовым деревьям, серым и тоже как бы каменным. По тропе свернули к ущелью. Попали в сущую туманную хмарь.

Роман ступал, высоко поднимая ноги. Смолистая, вязкая мгла казалась бесконечной. Бесконечной потому, что не за что было уцепиться глазу, не было никакого зрительного ориентира. Стало жутко, по телу побежал колючий озноб. Сделаешь неверный шаг и провалишься в пропасть. Может, вернуться? Да нет. Он давно уже не молился...

За кустами можжевельника послышался шум речки. Забрезжил просвет с привязанным когда-то им крестом. Молясь, он не заметил, как спала дымка и на другой стороне речки проявились кусты. Невольно глянул в сторону и у самой воды увидел склонившегося с фляжкой хорвата. Тот его в тумане еще не видел... Здоровенный, носатый...

Хорват заметил его. Потянулся рукой к кусту, у которого лежал автомат.

Роман отчетливо видел волосатую переносицу, расширенные глаза. Но онто не вооружен! Не ожидал в глухом месте встретить кого-то.

Хорват дёрнулся — рука не доставала до приклада. Ботинки его подвели, скользнули по мокрому валуну — и он поехал вниз.

Се населье — в переводе с сербского «с новосельем».

Справа кто-то рысью прыгнул на хорвата и сбил в воду. Всплеснув руками, тот пытался выбраться. Пятнистая шкура накрыла его шею. Хорват забился, погрузился в воду с головой, вырвался на мгновение, замахал кистью и скрылся совсем. Лишь помятая пилотка, покачиваясь, поплыла по течению.

— Линда! Ко мне...

Собака, осыпаясь брызгами, подбежала к хозяину.

— Скорее отсюда! Он, может, не один...

Побежали вверх по тропе, каждое мгновение ожидая автоматной очереди в спину.

О случившемся Роман рассказал Зарко, и тот подергал его за ухо:

— Тебя, что, учить надо, как маленького, что надо брать хотя бы «калашник»?

Роман хотел было возразить, что не дело молиться с автоматом, но отныне ходил к ручью вооружившись и почему-то всегда в своих молитвах поминал и этого неудачливого вояку, поскользнувшегося на камнях.

Зарко часто поглядывал за хребет, где было его село, и однажды, заметив дым над горой, сказал:

— Мне домой надо наведаться...

— А нас не возьмешь? — спросил его Погожев.

— Я один...

Он ушёл на день, а вернулся через три. Лицо было бледно-зелёным, руки в ссадинах, опухшие, а под ногтями тёмная канва не то от грязи, не то от запёкшейся крови.

Ничего не сказал, лишь поместил в верхний уголок землянки фотокарточку с изображением приветливой женщины в белом платке и двух девочек с косичками, потом сел, закрыл лицо руками и заплакал.

Не ел, не пил и только всё теребил Рому:

— Помолись за...

Вскоре от Душана они узнали, что даже детей не пожалели «усташи»: стреляли по ногам малюток — ступни так и отлетели. Показал Душан документы хорватского офицера и двух сержантов, которых Дражкович заставил рыть могилы жене и дочерям, а потом гнал по лесу и одного за другим приканчивал.

Зарко стал беспокойным, настырным и злым. При случае и без случая теперь ругал Дмитрия и Романа:

— Хватит сопли сушить! Надо «усташей»...

Снайпер попал Линде в ухо. Дражкович принес винтовку с оптическим прицелом и сунул Погожеву:

— Глаза протри!

Несколько дней Дмитрий высматривал стрелка, пока не обнаружил между камнем и ветками можжевельника защитный щиток. Изредка в отверстии щитка поблёскивал зрачок окуляра. Надо было выжидать...

Вот над щитком появилось две каски.

— Хавать принесли?.. Ну, я тебе похаваю...

Но какая из них голова снайпера? Что-то блеснуло. Стакан. Вот тот запрокинул голову. Допивает последний глоток... Нажал на спуск. Голова опрокинулась назад, а стакан блеснул в кустах...

Дражковича постоянно куда-то гнало. Он на недели уходил в тыл противника, прихватывая Романа и Линду. Собака часто выручала, находя мины, учуивая хорватов в самых неожиданных местах. Про эту троицу с одноухой овчаркой ходили легенды. Хорваты за голову любого из них обещали приличную сумму. Но им пока везло, и они сухими выходили из самых опасных переделок.

Гибли солдаты, офицеры, добровольцы. Роман отпевал их, понимая теперь, что неспроста его нарекли когда-то Романом Сладкопевцем. Его ранее слабый голос теперь обрёл силу, звучал ладно и высоко над ставшей дорогой и близкой горной страной.

Сыпались сообщения о том, что в Боснии мусульманами сожжено и вырезано одно сербское селение, другое, число убитых исчислялось сотнями.

Жертвами становились мирные люди, старики и дети. Одному старику выбили челюсть, сломали руки и ноги, перерезали горло от правого уха до левого, подвесили за живот и потом ещё выстрелили четыре раза в голову.

— Вы как хотите, а я туда! — сказал Погожев. — Видно, мне не избежать новой встречи с воинами Аллаха...

— И я с тобой! — стал собираться Дражкович.

— А как вы будете без нас? — Роман потянул за ошейник Линду.

Они вместились в кузов первого же грузовика, отправлявшегося в Боснию.

Машина долго лезла по извилистой дороге, за бортом которой плыли уже как бы знакомые картины. Проезжали села с церквями без маковок и крестов. Стены домов были обрызганы тысячами осколков и пуль. На въездах и выездах их останавливал патруль и проверял документы.

На пустой улице одного безжизненного городка Роман увидел танк с надписью на башне: «Пусти ме да гинем!».

«Пусти меня погибнуть», — перевелось мгновенно.

По лесу, где еще недавно прятались мусульманские снайперы, увеличили скорость.

— Пусти ме да гинем! — бубнил Роман.

Из-за горы затемнела черная туча. Захлестал дождь с грозой.

Просветлело лишь к вечеру. Солнечные лучи не спеша прогревали воздух, подсушивали намокшие бушлаты. Вокруг парила теплом влажная земля.

Въехали в мощный хвойный лес, перемежаемый низким подросом. Заметили хмурых пленных мусульман, пилящих сосны под присмотром сербских солдат. Повсюду среди деревьев рыли землянки, клали накат из бревен и поверху набрасывали землю. Амбразуры смотрели на странный город с домами без крыш, затянутый туманной пеленой.

Командир этого участка фронта полковник Миня, небольшого роста, небритый, нервный, с красными глазами черногорский серб, послал приезжих размещаться в барак.

Устроились в комнате с буржуйкой, в которой одеяло заменяло дверь. Разложили вдоль стены боеприпасы. Растопили печь и развесили сушиться мокрые вещи. Линда улеглась рядом с буржуйкой и сразу засопела.

Хотелось с дороги отдохнуть, но гонг сорвал с коек. В считанные секунды уже были в траншеях. По склону саранчой лезли мусульмане.

— Ну, ко мне! Ко мне! — Зарко лежал за пулеметом, в котором быстро укорачивалась лента патронов.

Вокруг валялось так много гильз различных калибров, что в нескольких местах они ковром покрыли землю, подобно опавшим листьям.

Атака захлебнулась, но Зарко не унимался, теперь уже выборочно доставая одного убегавшего мусульманина за другим. Сзади вперед пробежали солдаты. Зарко подхватил свой пулемёт и — следом. Сбоку запрыгали фигуры Романа и Дмитрия. Вот они оказались в низине, где лобовой огонь с высоты напротив уже не брал — мёртвое пространство.

Вперед, на крутой склон. Перед глазами замелькали ноги в ботинках. Это противник. Он поворачивался и, отстреливаясь, бежал дальше.

Зарко приподнял пулемёт. Бегун перепрыгнул через окоп, еще раз развернулся и бросил, как показалось, черный комок. Зарко обдало жаром. С ходу свалился на землю. Не зная почему, потянул руки к отлетевшей в сторону пилотке... Кто-то наступил на нее... Стукнул в живот... Голова закружилась, будто он на карусели. И вот «карусель» стала набирать скорость... Что-то кольнуло в спину ниже поясницы... Пощупал: кровь... К горлу подступила тошнота... В глазах — обрыв, гора, чья-то фигура кружится...

Кто-то стал трясти за плечи. Резкий запах ударил в нос. Въелся в глаза... В глазах просветлело... Небо, горы, обрыв перестали вращаться...

Дмитрий с Романом в волне атакующих, преодолев подъём, взбежали на высоту и оказались на окраине города. Залегли у перевёрнутого взрывом автобуса. Далее можно было пробираться вдоль высокой дорожной насыпи.

За автобусом застрочил пулемет. Погожев бросил гранату и — прыжками в кювет. Роман за ним. Пули просвистели прямо над головами. Вот желоб водостока. В него. Поползли, не зная, куда он ведет.

Где-то клокотала стрельба, рвались мины, каждый взрыв отдавался над головой. Они оказались в настоящей ловушке — дай по ней очередь и не промажешь...

Вылезли. Рядом дом обугленный, без крыши. Черные скелеты стен... И речь непонятная. Спинами к ним несколько мусульман стреляли в мелькающие вдали фигурки.

Погожев с ходу выпустил по врагу целый рожок. Заскочили в окно. И тут Роман остановился. В углу в куче мусора он увидел женское тело с опаленными волосами и сожженными до самой кости пальцами рук... Повернул тело — под правой грудью чернело несколько пулевых отверстий.

— Сблизи стреляли!

Около тело мальчика с ножевой раной в грудке. Романа закачало. Он огляделся: а там ещё крошечный трупик с выколотыми глазами... В бессилии осел.

— Вперёд! — не в силах что-то сделать, заорал на него Погожев.

Смрадный запах в комнате не могли заглушить влетающие с улицы в разбитые окна дым и гарь.

— Боже! Да разве возможно такое? — Роман возносил руки к небу.

Вокруг был глухой лес. Рядом дышала, болтая длинным языком, Линда.

— Ведь всё же происходит по Твоей воле! Так скажи, зачем она у Тебя такая?.. Неужели, неужели нельзя всё остановить? Неужели Ты не пожалел малюток?.. Или Ты ослеп?.. Или стал бессердечным... Или это так и должно быть?..

Возгласы ещё долго раздавались над глухой лесной пустошью. Выла собака, монах продолжал молиться и кого-то надрывно призывать. Неуёмно клал поклоны: вставал и снова опускался. Ему казалось, что землю бросили на произвол дикой судьбы, судьбы, у которой нет иного, кроме смерти, выхода.

В висках Зарко гудело, шумели разные голоса, перед глазами еще плавали разноцветные круги... И под грудной клеткой жарило, словно в глинобитной печке... Дело шло на поправку, но не так быстро, как он бы этого желал.

Кто-то что-то делал у него на груди... Рыщет?

Открыв глаза, он увидел перед собой Романа. Тот застёгивал у него пуговицы.

— Живой!

Роман обнял лежащего на койке. Осторожно потрогал корону бинтов на голове.

И виновато произнёс:

— Зарко! Мы скоро уходим на дело. Нам наш полковник уже задачу поставил. Так что, если не вернёмся...

Глаза Дражковича взмолились.

— Подождите меня. Я вот-вот оклемаюсь...

Задание для группы Зарко было привычным — взорвать вражеский склад.

Там мусульмане копили оружие, боеприпасы, которые потом использовали против сербов.

— Линду берём?

— А как же...

Углубились в лес. На перекате перебрались вброд через речку. Долго шли вдоль густого склона, потом лезли на скалу. Пересекли дорогу, снова завиляли по тропе.

Вдруг бегущая впереди собака присела у кочки.

— Мина! — крикнул Роман.

Погожев прошел вперед, разгреб землю в одном месте, потом в другом:

— Паштет!

— Мины по кругу... — насторожился Зарко.

Погожев достал фляжку с ракией, глотнул и протянул Дражковичу. Вскоре замаячила роща. И, словно приклеенный к валуну, дощатый домик. Всмотрелись в зелень, где возвышалась замаскированная пожелтевшим дёрном землянка. Из неё вышли двое. Один длинноногий, сутуловатый, с подсумками на поясе. Второй пониже. Поверх формы на последнем белел засаленный передник. Они сходили в кусты и вернулись.

— Вон там склады! — Зарко показал на ельник.

Дверь землянки по-кошачьи взвизгнула. Снова показался человек в переднике. Погожев прыгнул на него сзади. А в следующий момент вход в землянку был уже распахнут, и туда на адские крики полетела граната.

Тр-рах!

Роман — в землянку. Чад. Дым. Духота. Вокруг стола тела разбросаны. Но тут один «убитый» зашевелился и потянулся к ножу. Роман нацелил ему прямо в лоб дуло и нажал курок.

Когда за спинами поднялись огромные столбы черного дыма полыхающего склада, ускорили шаг. Кругом ни звука, ни шороха. И даже в небе ни единой птицы.

Пошли змейкой. Впереди Линда, потом Зарко, Роман и Погожев. Подойдя к шоссе, залегли в кустах. Надо оглядеться. Зарко перебежал дорогу. Погожев направился следом, и, когда уже был на середине полотна, из-за скалы появилась бронемашина. Погожев скатился в кювет, и они с Зарко устремились на холм.

Бронемашина остановилась. На дорогу высыпали солдаты.

Роман залёг у обочины. Двое мусульман пошли по дороге. Роману показалось, что на него смотрит каждое дерево, каждый куст. Двое шли в его сторону, но не замечали его. Роман дал короткую очередь. Один, словно подкошенный, упал. Второй, размахивая руками, бросился назад.

Кирпишин — на асфальт, но прямо перед ним защёлкали пули. Назад. За камень. В лес. Видел, как за ним побежали несколько человек.

По тропе нельзя — там мины. Нарвешься без Линды. На склон. Выше.

Выше. Выглянул из-за куста — внизу мелькали фигурки. Много их. Над головой просвистело. За камни. Перебежками. Впереди показались еще фигурки.

Откуда они? Обошли... Глянул на поднимавшийся дымный шлейф пылающего склада. Рядом словно из-под земли вырос мусульманин. Прыгая в яму и стреляя на лету, почувствовал, как плетью ударилась оземь рука с автоматом.

Не мог сообразить — почему рука. Перекатом за камни. Левая рука, в которой держал автомат, повисла. Ноги несли сами собой по прямой к камням.

Еще мгновение, и он за камнями! По булыжникам захлопали пули. Скосив глаза, посмотрел на пальцы... Они посинели, но не разжались. Крепко держали шейку приклада. Пытаясь приподнять автомат, пошевелил только предплечьем... Тут обжигающая боль ошпарила все тело. Даже в горле вспыхнул жар. Всё стало казаться красным. Взял автомат в правую руку. Он тоже стал красным.

Смутно видел, как за кустами ползли мусульмане. Больно ударило по ногам, и в глазах вспыхнули золотистые зарницы. Зарницы рассыпались на тысячи фейерверков.

— Пусти ме да гинем...

Давно смолкли выстрелы. Линда бежала впереди Зарко и Дмитрия. Они взобрались на склон, огляделись, увидели в ста метрах у камней много людей.

Прижались к земле. Из их рваной речи ничего нельзя было понять.

— Косим? — спросил Погожев.

— Подождем...

Они лежали в кустах и наблюдали, как люди, махая руками, что-то бурно обсуждали. Потом к ним подошли еще несколько человек. Напрягая зрение, Зарко всматривался в происходящее, но понять ничего не мог.

Что там с Ромой?.. Ранен?..

— Ну, давай, — теребил его Дмитрий.

На ремешке скулила Линда.

— Нет больше любви, чем погибнуть за друга! — Погожев поднялся.

Зарко сильно ухватил его за руку и прошипел:

— Легкой смерти ищешь! Чёрта с два... Я за своих девочек еще не расквитался...

Тут Линда вырвалась, и её хвост заметался по высокой траве. Зарко с силой прижал к земле Погожева. Собака, преодолев короткое расстояние, врезалась в толпу. Кто-то заорал. Кто-то завизжал. Толпа как бы развалилась.

Фигуры кинулись наутек. Раздалась очередь. Потом вой. Снова очередь. И визг.

— А-а!.. — Погожев вдавился кулаками в землю.

Пролежав еще час в кустах, они видели, как чьё-то тело положили на плащпалатку и пронесли в боковой отвилок. А на опустевшем взгорке осталась лежать собака с размозжённой головой и бордовыми пятнами на шкуре.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

Похожие работы:

«Людмила М. Михайлова Зимняя Олимпиада. История, виды спорта, чемпионы, расписание Игр 2014 (с указанием арен) Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6449636 Зимняя Олимпиада. История,...»

«Владимир Хазан Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942) Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=5901329 Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Опыт идентификации человека, который делал историю. Том II: В Палестине (1919-1942): Мосты культуры.Ге...»

«MELNIKOFF Travel Поцелуй Королевской кобры Экспедиционное расписание и дополнительная информация Страна: Индия. Статус экспедиции: повышенной комфортности. Продолжительность: 12 суток. Индия страна легенд и таин...»

«Эксклюзив: Русская классика Александр Беляев Человек-амфибия "АСТ" УДК 821.161.1-312.9 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 Беляев А. Р. Человек-амфибия / А. Р. Беляев — "АСТ", 1927 — (Эксклюзив: Русская классика) ISBN 978-5-17-098750-4 Роман, послуживший основой для культового одноименного фильма, который прекрасно знают мн...»

«Электронный научно-образовательный журнал ВГСПУ "Грани познания". №6(20). Декабрь 2012 www.grani.vspu.ru и.Г. ДЕряГиНа (Волгоград) британсКая имперсКая идея: историографичесКий аспеКт (на примере колонизации Южной африки) Предпринята попытка охарактеризовать взгляды отечественных и зарубежных историков на им...»

«История и традиции Белгородчины. Сегодня со всех трибун звучит тема национальных отношений. Нельзя быть равнодушным их истокам – национальной культуре, особенно русской культуре, прибывающей в некоторой степени в кризисе. Знаете ли вы хотя бы одну народную песню Белгородского края от начала до конца? Мы забыли...»

«НОВЫЙ ГОД 2016! Индия + Непал: по стопам Будды (ВL04) Замечательная программа для первого знакомства с Индией и прикосновения к таинственному миру Непала. Вы увидите основные достопримечательности центральной Индии – столицу Нью-Дели, прогулятетесь по улочкам Старого Дели, посетите великий символ любви – Тадж Махал,...»

«Александр Гогун Партизаны против народа Автор молодой петербургский историк, занимающийся вопросами II мировой войны и движения украинских националистов. Публикуется в русской и украинской прессе. Предисловие Входят строем пионеры: кто с моделью из фанеры, Кто с написанным вручную содержательным доносом, С т...»

«Вестник славянских культур. 2016. Т. 41, № 3 УДК 821.161.1.0 ББК 83.3(2Рос=Рус)1 М. В. Каплун, Институт мировой литературы им. А. М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, 25а, 121069 г. Москва, Россия ЖЕНСКИЕ ОБРАЗЫ В ПЬЕСАХ "АРТАКСЕРКСОВО ДЕЙСТВО" И "ИУДИФЬ" И. Г. ГРЕГОРИ Анно...»

«Пояснительная записка. Рабочая программа по истории Древнего мира для 5 класса составлена на основе ФГОС ООО и авторской программы под редакцией А. А. Вигасина, Г. И. Годера "...»

«IV. ИСТОРИЧЕСКАЯ АНТОЛОГИЯ ФРАНЦУЗСКИЙ ГУМАНИСТ В НОВОМ СВЕТЕ: ЖАН ДЕ ЛЕРИ Жан де Лери (1536–1613) — французский путешественник и писатель, известный, прежде всего, как автор "Истории путешествия в Бразилию", изданной в 1578 году в Париже. Уроженец Бургундии с...»

«Вестник ПсковГУ УДК: 911.53(474) Н. К. Теренина ОТОБРАЖЕНИЕ ЭЛЕМЕНТОВ ЛАНДШАФТОВ ЮГО-ВОСТОЧНОЙ ЭСТОНИИ И ПЕЧОРСКОГО РАЙОНА ПСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ В ФОЛЬКЛОРНОМ НАСЛЕДИИ СЕТУ5 В статье представлены примеры описания и интерпретации отдельных элементов ландшафта в различных жанрах сетуского фольклора. Давняя история разв...»

«1 УДК 32 Лушников Александр Юрьевич аспирант кафедры истории России Российского университета дружбы народов 7961900@gmail.com Lyshnikov Alexander Yuryevich graduate student of chair of history of Russia of the Russian university of friendship of the people 7961900@gmail.com Политическое сотрудничество России и Пакистана: особ...»

«Мотивы окоёма и ока в поэме М. Цветаевой "Крысолов" Табаченко Л.В. (Россия) En el poema “Cazador de ratas” de Marina I. Tsvietieva, que est organizado segn las leyes musicales, el motivo del horizonte y del ojo cumple la funcin constituyente de su estructura. El horizonte es algo que est ms all de los lmites...»

«О.Р. Астапова "Бог усмотрит Себе агнца.": опыт прочтения Акеды в историко-религиозной перспективе В настоящей статье на основе анализа экстрабиблейских религиозно-исторических данных предпринята попытка показать, ч...»

«ИЗ ИСТОРИИ РАЗРАБОТКИ ПЕРВЫХ ПРОЕКТОВ УЧРЕЖДЕНИЯ ВЫСШЕЙ ШКОЛЫ НА УРАЛЕ А/. ГЛАВАЦКИП Мысль о создании высшей школы на Урале зародилась впервые в X V III веке. Она дебатировалась довольно оживленно в период буржуазных реформ 60—70 годов и в конце XIX века из "стадии об­ щей, отвлеченной постановки перешла в ста...»

«Александр Анатольевич Васькин Москва при Романовых. К 400-летию царской династии Романовых Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6135777 Москва при Романовых. К 400-летию царской династии Романовых.: Спутник+; Москва; ISBN 978-5-9973-2500-8 Аннотация Впервые за последние сто лет выходит кни...»

«Муниципальное бюджетное образовательное учреждение дополнительного образования детей "Детская школа искусств № 2" ЗАТО Межгорье Республики Башкортостан ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПРЕДПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ПРОГРАММА В ОБЛАСТИ ХОРЕОГРАФИЧЕСКОГО ИСКУССТВА "ХОРЕОГРАФИЧЕСКОЕ ТВОРЧЕСТВО" Предметная область ПО.02. ТЕОРИЯ...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Карачаево-Черкесский государственный университет имени У.Д. Алиева Этнография...»

«Пояснительная записка Рабочая программа по всеобщей истории разработана на основе требований к результатам освоения ООП ООО школы с учетом основных направлений программ, включенных в структуру ООП ООО школы. Содержание истории в 5-9 классов изучается в рамках двух...»

«План-конспект урока Урок по истории Древнего мира Тема урока: "Олимпийские игры в Древней Греции" ФИО: Гекова Татьяна Андреевна Место работы ГБОУ "Школа № 842", Зеленоград Должность: учитель истории и обществознания...»

«Оглавление СОХРАНИТЬ СВОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ Я КАЗАХСКАЯ СТЕПЬ - ЧАСТЬ ВЕЛИКОГО ТЮРКСКОГО ЭЛЯ КУЛЬТУРНАЯ ПЕРСПЕКТИВА НАСЛЕДИЕ "АЛАША" И СОВРЕМЕННОСТЬ О НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ ТОТАЛИТАРНОЕ И НАЦИОНАЛЬНОЕ НЕЗАВИСИМЫЕ ГОСУДАРСТВА ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И УРОКИ ИСТОРИИ КОЛЬЦА ИСТОРИИ И НАЦИОНАЛЬНАЯ ПАМЯТЬ НУРСУЛТАН НАЗАРБАЕВ В ПОТОКЕ ИСТ...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ВОСТОЧНЫХ РУКОПИСЕЙ ВОСТОЧНАЯ КОМИССИЯ РУССКОГО ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА СТРАНЫ И НАРОДЫ ВОСТОКА Вып. XXXV Коллекции, тексты и их "биографии" Под редакцией И.Ф. Поповой, Т.Д. Скрынниковой МОСКВА НАУКА — ВОСТОЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА УДК 94(5) ББК 63.3(5...»

«Основные институты общества Социальный институт – исторически сложившиеся, устойчивые формы организации совместной деятельности людей; организованная система социальных связей и норм, призванная удовлетвори...»

«Гасьен де Сандр де Куртиль Мемуары графа де Рошфора Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9742795 Мемуары графа де Рошфора, содержащие сведения о том, что важного произошло при кардинале де Ришельё и кардинале Мазарини, со многими...»

«1 1. Перечень планируемых результатов обучения по дисциплине, соотнесенных с планируемыми результатами освоения образовательной программы Коды Планируемые результаты Планируемые результаты обучения по компетенций освоения образовательной дисциплине программы спосо...»

«м о л о т о вский горком вкп(б) В ПОМОЩЬ И З У Ч А Ю Щ И М И СТОРИЮ ВКП(б) КРАТ КИЙ У К А З А Т Е Л Ь ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИ ТЕРАТУРЫ й ВОСПОМИНАНИЙ К I XII ГЛАВАМ „КРАТКОГО КУРСА ИСТОРИИ ВКП(б)“ МОЛОТОВ -1940 М О Л О Т О В С К И Й Г О Р К О М ВКП(б) \ \У I йл f9:66.6tk *V л А•/, В ПОМОЩЬ ИЗ УЧ АЮ ЩИ М И СТО РИ Ю ВКП(б) К...»

«Эрнст Экштейн НЕРОН Альфред Рамбо ПЕЧАТЬ ЦЕЗАРЯ КОЛЛЕКЦИЯ ИСТОРИЧЕСКИХ РОМАНОВ Москва "Вече" УДК 821.112.2+821.131.1—311.6 ББК 84(4Гем; 4Фра) Н54 Н54 Нерон : роман / Эрнст Экштейн ; пер. с нем. / Печать Цезаря : роман / Альфред Рамбо ; пер. с фр. Л. Шелгуновой. — М. : Вече, 2010. — 512 с. — (Коллекция исторических романов). ISBN 978-5...»

«RU 2 409 448 C2 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК B22D 11/115 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ, ПАТЕНТАМ И ТОВАРНЫМ ЗНАКАМ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ (21)(22) Заявка: 2009104054/02, 07.07.2006 (72) Автор(ы): КУНСТРАЙХ Зибо (FR), (24) Дата начала отсчета срока дейс...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.