WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

«МЕТАМОРФОЗЫ СЛАВЯНОФИЛЬСКОЙ ИДЕИ В XX ВЕКЕ «Как символ, славянофильство веч­ но, ибо оно есть символическое выра­ жение русского самосознания» П.А. Флоренский. Письмо Ф. Д. Самарину от 1. ...»

МЕТАМОРФОЗЫ СЛАВЯНОФИЛЬСКОЙ

ИДЕИ В XX ВЕКЕ

«Как символ, славянофильство веч­

но, ибо оно есть символическое выра­

жение русского самосознания»

П.А. Флоренский.

Письмо Ф. Д. Самарину от 1. VIII. 1912 г.

Славянофильская идея в широком смысле, как идея само­

определения русской культуры, отнюдь не родилась вместе с

историческим славянофильством. Она всегда была имманент­ ной составляющей духовного мира и духовного развития Рос­ сии, и лишь получила от славянофильства свое имя, довольно случайное и неудачное. В нашем веке у нее богатая история, где большинство явлений — политического и полемического характера. Их много обсуждали, и сейчас мы оставим их в сто­ роне, поставив перед собой иную задачу: выделить и рассмот­ реть крупные творческие привнесения в идею. При ближайшем взгляде таких привнесений мы находим три: идея Славянского Возрождения — идея Евразийская — идея Неопатристического Синтеза. Все они в своем внешнем облике далеко отходят от привычного, хрестоматийного образа славянофильства: «цепь волшебных превращений», показывающая и творческую силу идеи, и ее известную аморфность. Попытаемся же увидеть в этих превращениях — взаимосвязанные эпизоды, которые со­ вместно рисуют пластический образ целого. Видеть идею в ее пластике, ее движении любили и умели прежде; большим мас­ тером этого был Фаддей Зелинский, в начале века выпустив­ ший в Петербурге серию этюдов «Из жизни идей». И как раз с Зелинским оказывается связан наш первый эпизод из жизни славянофильской идеи.



118 О старом и новом Эпизод 1 : ИДЕЯ СЛАВЯНСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ Разные авторы писали (и я сам, в том числе), что русская культура Серебряного века была или становилась типологичес­ ки новым феноменом — прежде всего в следующем аспекте:

она носила синтетический характер, восточно-западный, или же русско-европейский. Как никогда ранее, в этот период она сумела осуществить органическое сочетание собственных, ав­ тохтонных творческих заданий и европейских культурных форм.

Конечно, в разных сферах культуры синтез достигался в раз­ личной мере и имел разный облик. Пример самый яркий и на­ глядный дают Русские Сезоны Дягилева. Это явление синте­ тично во всех мыслимых отношениях: здесь синтез искусств, эпох, эстетических и художественных школ — но в первую оче­ редь, именно синтез русской и европейской культур. Дягилевский балет достигает выразительности символа; скажем, «Пет­ рушку» Стравинского — Бенуа вполне уже можно рассматривать как символ Серебряного века — и символ того синтеза Востока и Запада, о котором мы говорим. Но нам важны не отдельные явления или отдельные области культуры. Важно, что в самом типе культуры здесь уже был «Восток и Запад одновременно», как сформулировал одним из первых Д. С. Лихачев, обсуждая «Петербург» Белого.

И важно, кроме того, отметить еще черту:

небывалую интенсивность культурного творчества, высоту твор­ ческого подъема. Время стало необычайно наполненным, ем­ ким; ход всех процессов убыстрился. «В промежутке от смерти В л. Соловьева до сего дня мы пережили то, что другим удается пережить в сто лет», — писал Блок в 1910 г. Взятые вкупе, обе особенности означают, что в России перед потопом, вопреки краткости этой канунной поры, всерьез созидался новый куль­ турный тип и культурный мир; возникала новая фаза, новая модификация русской культуры. Этот тезис можно было бы подкрепить еще целым рядом аргументов; однако рамки текста сейчас не позволяют этого.





Новому миру должно было отвечать новое самосознание. Все базисные идеи и, если угодно, все базисные конфликты рус­ ской культуры должны были принять новый облик; и должна была сформироваться некая обобщающая культурфилософская М е т а м о р ф о з ы славянофильской идеи в XX веке 19 идея или модель, которая бы выражала сущность новой фазы культуры. Появление обобщающей концепции — длительный процесс, и за краткую жизнь Серебряного века никакой подоб­ ной концепции не успело сложиться до конца. Но она зарожда­ лась, и уже было видно, что ключевым словом, ключевым по­ нятием в ней является — Возрождение.

Употребив это слово, даже в сжатом контексте, необходимо сделать уточнение о его смысле. Тогда, к а к и ныне, слово скло­ няли часто и всюду, и разные его значения легко смешивались.

Для нас достаточно выделить три главных значения.

В научном смысле, возрождение — историко-культурная ка­ тегория: феномен, когда новая культура соотносит себя к а к с образцом, с одною из прежних культур или культурных эпох;

усваивает ее наследие, воспринимает ее принципы, установки, типологические черты.

В обычном, лексическом смысле, возрождение — новое, повторное рождение или восстановление, восстание, которое стало необходимым ввиду пережитого упадка, кризиса или ка­ тастрофы.

Наконец, существует и третий смысл, поверхностно-журна­ листский, когда слово теряет имманентный его семантике ас­ пект возврата, повторности, обязательной связи с неким прото­ типом или протосостоянием; и тогда возрождение — просто синоним подъема, оживления, бурного развития.

Именно в этом третьем, самом стертом смысле термин «воз­ рождение» стал общепринятою характеристикой Серебряного века. Так он употребляется сейчас, в массе стандартных фор­ мул типа «Русское религиозно-философское возрождение»; и так он широко употреблялся уже тогда. Федор Степун пишет, что в канунной России «царствовала живая атмосфера зачина­ ющегося культурного возрождения», и по контексту у него эта Фраза несет точно такой же смысл, что стоящая рядом другая формула: «господствовавший в столицах горячий творческий подъем». Бердяев в «Самопознании» постоянно использует вы­ ражение «русский ренессанс». Он довольно внимательно ана­ лизирует Серебряный век, пробует указать его главные черты, и однако вовсе не раскрывает — почему это «ренессанс», ренес­ санс — чего? Второй смысл также имел хождение, особенно О с т а р о м и новом после японской воины и в начале мировой воины; его мы ви­ дим, к примеру, в названии книги Розанова: «Война 1 9 1 4 года и русское возрождение».

Однако исподволь назревал и выход к первому смыслу. Сереб­ ряный век начинал осознавать себя как культурное явление, и эта работа осознания подводила именно к понятию Возрожде¬ ния, взятому в полноценном историко-культурном значении.

Тот же Федор Степун пишет: «Филологи — Вячеслав Иванов С.

М. Соловьев (Соловьев-младший, племянник Владимира Со¬ ловьева. — С. X. ) — прямо связывали Россию с Грецией и гово­ рили не только о возрождении русской культуры, но и о под­ линном русском ренессансе». Здесь верно подмечено, что к тому, чтобы соотнести с культурой Серебряного века понятие Возрож­ дения, в России легче было прийти филологам-классикам. Pyc¬ с к а я философия была обращена к иной проблематике, да в це­ лом, она еще и не обладала тогда достаточной глубиной исторической рефлексии. В России были в те годы два выдаю­ щихся классика, Вячеслав Иванов и Фаддей Зелинский. И оба они, независимо друг от друга, сделали этот шаг.

Идею Возрождения применительно к России Вячеслав Ива­ нов выдвинул и даже отчасти развил в статье 1 9 0 7 г. «О весе¬ лом ремесле и умном веселии». Эта известная статья ставит более широкие вопросы, нежели вопрос о современности, о сути происходившего тогда в русской культуре. Ответ на этот воп­ рос возникает лишь как один частный вывод из предлагаемой автором единой парадигмы развития европейской культуры.

Во все эпохи, в основе этого развития, по Иванову, — взаимо­ действие двух элементов или двух миров, эллинства и не-эл¬ линства, варварства. Эллинство — само лоно культуры, уни­ версальный культурный исток, единый для в с е х и на все времена. Варварство — мир сменяющихся исторических орга¬ низмов, каждый из которых может себя претворить в культу­ ру единственным способом — через обращение к эллинскому истоку, воссоединение с ним. И этот универсальный способ становления культуры через соединение с эллинским истоком, познание и приятие истока — именно и есть Возрождение.

Здесь Возрождение — синоним рождения в культуре, в Лого­ се; и вся история культуры — цепь Возрождений. «Вновь по¬ Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке 121 вторяется старая с к а з к а... вечно Хаос ищет строя и лика, и скиф Анахарсис путешествует в Элладу за мудростью формы и меры. Опять и опять совершается "возрождение"... И это составляет для нас, варваров, потребность жизненную, к а к ритм дыхания». — Российский жребий ясен отсюда сам собой. Как автор находит, Россия к а к раз подошла к рождению в культу­ ре. «Не то же ли мы видим в России? Никогда, быть может, мы не прислушивались с такою жадностью к отголоскам эл­ линского миропостижения и мировосприятия». И это значит, что в цепи, начатой Каролингским Возрождением, пришло время появиться Возрождению русскому. Идея выражена ярко, сильно и статья Иванова могла бы стать манифестом идеи Рус­ ского Возрождения и началом ее активной жизни. Однако не стала. У Вячеслава Великолепного было слишком много идей, они завивались, клубились, принимали порой соблазнитель­ ный или фантастический оборот — и обсуждаемая статья про­ славилась больше не идеей Р у с с к о г о Возрождения, а за­ мечательным финальным пророчеством: «Страна покроется орхестрами и фимелами, где будет плясать хоровод». Еще не­ давно над ним язвила Надежда Яковлевна Мандельштам — возможно, передавая мысли самого Мандельштама.

Глашатаем же идеи Русского Возрождения стал не Вячес­ лав Иванов, а Фаддей Францевич Зелинский. Как у доброго поляка, эта идея у него стала, естественно, идеей Славянского Возрождения. Впервые он высказал ее еще раньше Иванова, в 1905 г. Ко 2-му изданию своих лекций «Древний мир и мы» он присоединил экскурс в лирическом и исповедальном стиле, как бы некое Credo. В конце там рисуется картина занимающейся зари и замершего в ожидании мира; и в самых последних сло­ вах книги открывается, чего же мир ждет: «Третье слово вож­ деленной свободы — слово Славянского Возрождения!» Прямо под этими словами дата — 6 марта 1 9 0 5 г., так что мы точно В позднейшей историософии Иванова мы не видим уже идеи Рус­ ского или Славянского Возрождения; но нет и отказа от нее. В одном из стихов «Нежной тайны» (1912) брошено вскользь о ком-то, предположи¬ тельно — Андрее Белом: «Его люблю, и мнится, будет он / Славянскому на помощь Возрожденью». — Идея растворилась, умерла, чтобы жить в ином: Stirb und werde.

О с т а р о м и новом знаем день рожденья идеи. Зелинский не был философом, как Иванов, и потому занимался не столько разработкой, сколько пропагандой идеи. Единственные его привнесения — это опреде­ ленный акцент не на Русском, а на Славянском Возрождении, на общей культурной судьбе славянства, и, кроме того, вместо целой цепи Возрождений, как у Иванова, в истории видятся всего два, Итальянский Ренессанс и Германское Возрождение X V I I I в. В 1 9 1 1 г. выходит третье издание лекций «Древний мир и мы», куда добавлена новая статья, «Памяти И. Ф. Ан¬ ненского». Иннокентий Анненский, третий классик и великий поэт, здесь тоже выступает как сторонник идеи.

Автор пишет:

«Не раз беседовали мы с покойным на эту тему, не раз рисова­ ли себе картину грядущего "славянского возрождения", как тре­ тьего в ряду великих ренессансов после романского — X I V и германского — X V I I I веков. Когда оно наступит?» — Итак, в версии Зелинского, идея принимает форму Славянского, или же Третьего Возрождения; а возрождаемым прототипом, как и у Иванова, предполагается классическая Греция.

Идея двух классиков была явным синтезом двух вечных русских идеологий. Она не совпадала прямо ни с одною из них, внося некоторый свой поворот. От старого славянофильства она заметно отклоняется в том, что ей чужда апология славянского прошлого, ранней русской истории. Сама по себе необходимость «эллинской прививки», причем не византийско-христианской, а классической античности, могла бы считаться вполне запад¬ нической идеей. Однако от старого западничества идея откло¬ няется, пожалуй, еще значительней. Перспектива и путь для русской культуры — не в ученичестве у современного Запада, а в самостоятельном обращении к Первоистоку — ради назрев¬ шего уже перехода к духовному лидерству, духовного и куль¬ турного возглавления просвещенного мира: вполне славянофиль­ ское видение. Синтез символизировался тем, что один из отцов идеи, Иванов, был (в ту пору) бесспорный славянофил, дру­ гой, Зелинский, — столь же бесспорный западник. Подобная идея была прекрасным увенчанием всего мифа Серебряного века.

Любимый наставник, кумир университетской молодежи, Фаддей Францевич сумел зажечь своей идеей следующее поко¬ ление. В канун революции среди учеников его возникает групМ е т а м о р ф о з ы славянофильской идеи в XX веке 123 па энтузиастов, прямо назвавшая себя «Союз Третьего Возрож­ дения». Она, правда, не успела в чем-либо воплотить свою при­ верженность идее; остались лишь беглые упоминания. Членом Союза был Ник. Мих. Бахтин, старший брат Михаила Бахти­ на, и верность идее он сохранил на всю жизнь. В статье 1 9 2 6 г.

о Зелинском он говорит, что его учитель — «прежде всего про­ возвестник и сподвижник грядущего Третьего возрождения», сутью которого должно быть «пламенное, напряженное вжива­ ние в эллинскую религию». Если Романское возрождение было эстетическим усвоением античности, а Германское — философ­ ским, то Славянское возрождение должно быть религиозным.

В другой поздней заметке Бахтин определяет эту суть несколь­ ко иначе, как «окончательную и высшую интеграцию совре­ менным миром эллинской концепции жизни». Весьма серьезно относился к идее Славянского Возрождения и Михаил Бахтин, находя ее одной из ведущих идей Серебряного века. В лекции о Блоке он пишет: «Говорили, что наступает Третье Возрожде­ ние. Первое Возрождение — итальянское, второе — герман­ ское... Третье Возрождение будет славянским. Так говорил один из лучших знатоков античности в мире — Зелинский. Этого самого полного возрождения ждали, и ждали, что оно изменит весь мир. К кругу этих идей все так или иначе приобщились». — Насколько глубоко прав Бахтин, видно из того, что приобщив­ шимся был даже Густав Шпет, философ крайне скептичный и далекий от историософских прожектов. Явный отголосок идеи Славянского Возрождения мы слышим в его «Эстетических фраг­ ментах»: «С Гомера начинается всякое Возрождение. Европа, еще и еще раз, зачиналась на берегах Эгейского моря. Нужно стать Европою. Начинаем ли мы? Начнем ли?» И наконец, по­ следний камешек в мозаике — вполне, кажется, независимое появление идеи в Москве, у молодого философа-мусагетовца Алексея Топоркова. В 1 9 1 5 г. он выпустил под псевдонимом А. Немов небольшую книгу «Идея Славянского Возрождения», где, не ссылаясь ни на Иванова, ни на Зелинского, развивает собственный вариант идеи. Тут — новая иллюстрация того, что идея с самого зарождения выступала объединяющим началом, к которому русская культура подходила как в западническом, так и в славянофильском своем русле. Ибо Топорков — яркая, О старом и новом интересная, хотя и малоизвестная фигура — защищая Сла­ вянское Возрождение, был в то же время философом всецело западной выучки (мюнхенской, у Липпса) и специалистом по западной культуре: писал о Гете, Италии, античности. В его книге, как раньше у Зелинского, Славянское Возрождение — третье в историческом ряду, однако прототипы трех возрожде­ ний теперь иные: Итальянский Ренессанс — возрождение Рима, Германский — Греции. Славянский же должен быть возрожде­ нием не эллинства, а эллинизма, Александрии. Мысли такого рода уже мелькали в богатом узоре идей Иванова.

Топорков подробнее аргументирует тезис о близости современной куль­ туры александрийству, и оба русских автора тут явно предвос­ хищают то, что позднее стало очевидностью и общим местом:

вывод о синкретическом, александрийском характере современ­ ной культуры.

Такова, в беглом очерке, идея Славянского Возрождения.

За вычетом книги Топоркова она почти не успела получить углубления, оставшись довольно смутным проектом. Поучитель­ но, что идея развивалась всего активней и находила энтузиас­ тов как раз тогда, когда крушение России и большевистский террор стояли уже, как сказано про Антихриста, «близь, при дверех». Эту иронию истории над идеей еще успела заметить и обыграть... сама идея. К кругу ее последних носителей, гума¬ нитариев-утонченников, пребывавших в 20-е годы усыхающи­ ми довесками в умирающем Петрополе, принадлежал извест­ ный романист и поэт с жутким гинекологическим псевдонимом.

Другим довеском был автор оригинальной работы «Достоев­ ский и античность», привнесший в идею новые небезынтерес­ ные повороты. В 1 9 2 7 г.

первый публикует свою «Козлиную песнь», где второй становится главным героем Тептелкиным, а идея Славянского Возрождения обретает карнавальный финал:

«Тептелкин жаждал Возрождения... Прекрасные рощи благо¬ ухали для него в самых смрадных местах...». Тептелкин пропо­ ведует расцвет, Тептелкин читает доклад о Вячеславе Ивано­ ве... Идея осмеяна со знанием дела и со вкусом. «Тептелкин

Подробней о нем см. нашу статью: Русь — новая Александрия:

эпизод из предыстории евразийской идеи // Начала, 1992, вып. 4.

Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке 125 встрепенулся. — Петербург — центр гуманизма, — прервал он с места. — Он центр эллинизма, — перебил неизвестный поэт».

Sic transit gloria mundi.

И все же в некотором существенном смысле идея не была и не могла быть развенчана. Судьба ее говорит о многом — об утопичности русского сознания, о катастрофичности русской истории... — но она не исключает того, что Серебряный век России, хотя и потерпел крах, однако в своем задании, своей несбывшейся полноте имел своею сущностью именно Славян­ ское Возрождение. Напротив, у нас сегодня нет оснований не верить нашим великим классикам. Славянское Возрождение — это действительно замысел Серебряного века о себе самом. Это невоплотившаяся сущность несостоявшегося будущего русской культуры.

Эпизод 2 : ЕВРАЗИЙСКАЯ ИДЕЯ

«Русский культурный ренессанс провалился в раскрывшу­ юся бездну», — писал Бердяев. Туда же, разумеется, провали­ лась и идея Славянского Возрождения. Но русская мысль не провалилась. Удивительно быстро тот же славянофильский ствол выбрасывает новый побег. В 1 9 2 0 - 1 9 2 1 г г. на свет появ­ ляется новая историософская стратегия для России — Евра­ зийская идея.

Не будем повторять общих сведений о евразийском движе­ нии: они сегодня общеизвестны. Следуя теме, мы скорее долж­ ны рассмотреть евразийство как ноумен, в мире идей. В этом мире, как и в обычном, весьма важны обстоятельства рожде­ ния: ноуменальное время и место. Евразийская идея — плод Русской катастрофы. Притом, это плод немедленный, по горя­ чим следам: идея рождалась на свет еще в последние месяцы гражданской войны. Поэтому это, прежде всего, реакция — от­ ветная реакция сознания на совершившуюся катастрофу и скла­ дывающуюся посткатастрофическую ситуацию. Но первая ре¬ акция на катастрофу — конечно, отбросить то, что к ней привело.

Евразийство — не Тезис, а Анти-тезис, и этот элемент «анти-», элемент отрицания, отталкивания очень важен не только в ге¬ О с т а р о м и новом незисе Движения, но и в его зрелом облике. Катастрофа была огромной, жестокой — и потому отрицание было неизбежно аффективным, смешанным с кризисными эмоциями — горечью, обожженностью, обидой. Сравнительно с довоенным менталите­ том, тут были совсем другая атмосфера и другой стиль, более резкий и огрубленный: был типологический и психологический разрыв. Этот разрыв выражен в известном понятии «пореволю¬ ционности», и потому все пока сказанное — только старая ба­ нальность: евразийство — пореволюционное течение. С одним малым замечанием: пореволюционность следует понять как типологический концепт.

Как столь же известно, теснейшая связь со своим моментом рожденья, с революцией и войной, сочетается в евразийстве с давними корнями в русской культуре. Говоря об истоках, о ге­ незисе евразийской идеи, указывают, как правило, на млад­ ших славянофилов — Данилевского, Страхова, Леонтьева. Их роль бесспорна: «Россия и Европа», «Борьба с Западом», «Вос­ ток, Россия и Славянство» — несомненная основа, «канон книг учительных» евразийского сознания. Но в предыстории идеи этот этап отнюдь не единственный, не самый ранний и не са­ мый поздний. Евразийский лозунг «России надо овосточиться»

произносит еще в 1 8 3 6 году, при жизни Пушкина, знакомец его Владимир Титов, любомудр, литератор и дипломат; а в сле­ дующем, 1 8 3 7 году Андрей Краевский в статье «Мысли о Рос­ сии» выдвигает тезис о том, что страна наша — и не Азия и не Европа, а нечто третье, срединное и самостоятельное. Все это — еще прежде знаменитой статьи «О старом и новом» Хомякова ( 1 8 3 8 ), так что с известным основанием мы бы могли считать евразийство не поздней, а, наоборот, самой ранней из всех форм выражения славянофильской идеи. Отталкивание от Запада (наряду с притяжением к нему) — разумеется, имманентный, неисчезающий момент в российском самосознании; но надо признать, что в евразийском движении этот момент достигает и большей остроты, и большей продуманности, чем прежде.

Одновременно и в равной мере, объектом отталкивания для евразийцев оказываются все мыслимые аспекты Запада: эмпи¬ рический современный Запад; исторический Запад — мир за¬ падной цивилизации в его истории; и, наконец, Запад внутрен¬ Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке 127 ний — принципы западного мира, перенятые Россией и став­ шие частью русского бытия и менталитета. «Мы должны сбро­ сить европейское иго» — заявлял евразийский манифест. Из ситуации антитезиса и антиклимакса эта глобальность оттал­ кивания понятна. В с я эпоха перед рубежом катастрофы — вре­ мя максимальной близости и кооперации с Западом, макси­ мальной интеграции России в Европу. Трагические эмоции, рожденные катастрофой, в большой степени направлялись про­ тив Запада, против бывших союзников. К тому же, влияние поверхностно-славянофильских идей о взаимной чуждости За­ пада и России тоже не исчезало никогда. В итоге, искать при­ чин катастрофы и путей выхода, искать новой историософской стратегии для России на антизападной основе было естествен­ ным решением. И надо признать, что антизападная установка проведена в евразийстве удивительно неуклонно и всесторонне.

По сути, она работает как методологический принцип: в каж­ дом разделе евразийского учения позиция строится по принци­ пу отличия и противопоставления западным позициям. Это придает учению единство и стройность, но вместе с тем и дух нетерпимого догматизма.

Евразийскую доктрину открывал знаменитый тезис о Рос­ сии, давший имя движению (но предвосхищавшийся, как по­ мним, Краевским): Россия есть Евразия, третий срединный ма­ терик, наряду с Европой и Азией, на континенте Старого света.

Как находили евразийцы, это — особый исторический и этно­ графический мир, и его особливость, специфичность является решающим фактором во всех областях его жизни. Связь с анти­ западной установкой ясна: новый тезис противополагался за­ паднической позиции, по которой Россия — часть европейско­ го мира. Тезис о России дополнялся тезисом о современном моменте. Послевоенный период — исторический перелом, грань эпох. Эпоха культурного и политического лидерства Запада Должна смениться другой эпохой, в которой лидерство будет принадлежать Евразии. «Россия-Евразия — узел и начало но­ вой мировой культуры... В будущей, уже начавшейся истори­ ческой эпохе центральное и руководящее значение Евразийство видит в евразийском мире», — писала одна из деклараций дви­ жения. Запад исчерпал свои духовно-исторические потенции.

О старом и новом Россия же, вопреки катастрофе, объявлялась «обновленной и полной рвущихся наружу сил», и к новой ее эпохе вновь при­ меняли термин «возрождение». Но термин был переосмыслен и уже не имел значения культурфилософской категории.

Еще большему переосмыслению подверглось понятие куль­ туры. Отказ от европоцентризма вынуждал к этому с неизбежно­ стью. Классическое европейское понимание основано на оппози­ ции культура — варварство, которая порождает целый ряд сопряженных понятий и представлений. Прежде всего с ней свя­ зан имманентный аксиологический аспект, ценностная шкала.

Культура имеет ценностное превосходство над варварством, и это превосходство выражается в присущем ей элементе культива­ ции, возделывания, или же аскезы, в дохристианском смысле.

Отсюда возникают понятия культурности и уровня культуры, а также понятия классики, классической нормы — и отсюда осо­ бую, выделенную или даже абсолютную роль приобретает антич­ ность. И так далее. Как мы видели выше, идея Славянского Воз­ рождения прочно стояла на этом классическом базисе; но Евразийская идея его отбросила полностью. Антизападная уста­ новка требовала отказа от ценностных критериев и перехода к релятивизму в трактовке культуры. Культурность перестала вхо­ дить в понятие культуры, понятие варварства было выброшено и утвержден тезис о самоценности и равноценности всех «куль­ тур», т. е. этноисторических субъектов. Тем самым, утрачивал значение и феномен античности. Об античности Евразийская идея не имела сказать ничего, античная тема просто исчезла.

В обо­ снование такой редукции — или резекции — Савицкий предло­ жил понимать культуру как простой набор отраслей культуры:

«Только рассматривая культуру расчлененно по отраслям, мы можем приблизиться к сколько-нибудь полному пониманию ее эволюции и характера». Европоцентризм сокрушался при этом сразу: стоило указать, что на острове Пасхи искусство скульпту­ ры было выше, нежели в Англии. Критика сейчас не входит в мою задачу, но можно кратко заметить, что это отраслевое поня­ тие культуры — плод откровенного недомыслия.

Но вместе с тем в культурологическом релятивизме евра­ зийцев сквозил некий оправданный и даже плодотворный ас­ пект. У Трубецкого этот релятивизм всегда был связан с проте¬ Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке 129 стом против форсированной европеизации, т. е. нивелировки, стирания этнокультурного своеобразия, которым грозило без­ раздельное господство классической европейской модели куль­ туры. Модель эта действительно была, выражаясь по Бахтину, монологической, она несла в себе тоталитарную тенденцию; и парадоксальным образом, евразиец Трубецкой выступил разобла­ чителем этой тенденции — притом что евразийство всегда (и не без оснований) обвиняют в уклоне к тоталитаризму. И здесь Тру­ бецкой опережал свое время. В последние десятилетия идеи куль­ турной автономии, сбережения этнокультурного своеобразия всех сколь угодно малых культур с большой силой вспыхнули на За­ паде и во всем мире. Возникло и целое теоретическое направле­ ние «экология культуры», в котором, как и в экологии вообще, один из главных принципов — ценность и важность разнообра­ зия. Именно этот принцип отстаивал Трубецкой, и по праву его надо признать одним из предшественников экологии культу­ ры. Представителем экологического мышления следует признать и Савицкого, в трудах которого — множество ценных наблюде­ ний о системном единстве этноса и среды обитания, о проявле­ нии этого единства в культурных процессах и т. д.

Сказанное никак не отменяет того, что у всех евразийцев (кроме Флоровского, который как раз поэтому и покинул движе­ ние) происходит редукция культуры, ее низведение в ряд орга­ нических категорий, забвение ее творческой и духовной сути.

Такая редукция — стойкая родовая черта евразийского дискур­ са, ей подвергается все — религия, социальная философия, исто­ рия... Редукция истории совершается с помощью географии — и это сведение историко-временных отношений к пространствен­ ным обнажает еще важную черту евразийской мысли: она явно тяготеет к типу «космического» или «мифологического» созна­ ния (см. ниже, в статье «Исихазм в Византии и России» об оппо­ зиции «космического» и «исторического» типов мировосприя­ тия). Евразийцы — в первую очередь, Савицкий — развили целый комплекс идей, утверждавших первенство географических фак­ торов в этнических, социальных, исторических процессах; иног­ да его называли «геософией». Центральное понятие этого комп­ лекса, «месторазвитие», представляло сам исторический процесс как развитие места, ставя во главу угла пространственные явле¬ 130 О старом и новом ния и аспекты. Но отчасти все это было тоже полезно: в старых подходах такие аспекты нередко игнорировались совсем. Проду­ мывая оппозицию оседлого и кочевого укладов, Савицкий вплот­ ную подходит к любопытным обобщениям, которые совсем не­ давно были сделаны в философии. Он противопоставляет «ощущение моря» и «ощущение континента», которые ведут к разной стратегии, разным моделям деятельности. Он говорит об особом мире кочевого социума — «мире, заполненном эластич­ ной массой кочующих». И это прямо перекликается с новейшей наукой «номадологией», которую предложили французы Делез и Гаттари во 2-м томе их знаменитого сочинения «Капитализм и шизофрения» ( 1 9 8 0 ). В номадологии оппозиция оседлое — кочевое описывается как пара полярных моделей компарс — дис¬ парс. Отличие кочевой модели, диспарса, — особый тип простран­ ства и действий в нем. Пространство кочевников — это простран­ ство перемещений, в котором события — это акты контактов.

Делез и Гаттари описывают его как «гладкое пространство, кото­ рое является скорее тактильным, чем визуальным (ср. «эластич­ ность» у Савицкого. — С. X.), является пространством индивиду­ альных событий контакта». Все это не только близко к Савицкому, но, по сути, уже и есть у него.

Применительно к русской истории, геософия, вкупе с анти­ западной установкой, порождали самую популярную особенность евразийства: его пресловутое монголофильство и «упор в Азию».

Это активней всего дискутируемая тема; но главные идеи тут немногочисленны и несложны. Во-первых, господство татар было в русской истории не деструктивным, а конструктивным, не отрицательным, а положительным фактором. «Велико счастье Руси, что она досталась татарам... Если бы ее взял Запад, он вынул бы из нее душу» (Савицкий). Конкретно, русское счас­ тье было в том, что монголы не только не разрушали форм рус­ ской жизни, но очень полезно их дополняли, дав России школу администрации, финансовую систему, организацию почты и еще многое.

Во-вторых, вклад татар был не только в отдельных об­ ластях, но также в более общем и важном — в самом типе рус­ ской державы, в русском государственном сознании. Все это Р у с ь взяла от империи Чингисхана и стала ее прямой истори­ ческой преемницей. «Совершилось чудо превращения монгольМетаморфозы славянофильской идеи в XX веке ской государственной идеи в государственную идею православ­ но-русскую... в своей сущности русское государство есть основ­ ное ядро монархии Чингисхана» (Трубецкой). Впрочем, при­ знавалась и некая роль Византии; согласно принципам геософии, это трактовалось как «влияние Юга». В-третьих, туранский (та­ таро-монгольский) элемент вошел в русский этнос — притом настолько, что считать нас славянами нельзя. «Мы не славяне и не туранцы, а особый этнический тип» (Манифест 1 9 2 6 г. ).

Расходясь здесь со славянофильством, евразийство отбрасыва­ ло идею и стратегию славянского единства. И наконец, туран¬ ское наследство должно определять современную стратегию и геополитическую ориентацию России — выбор целей, союзни­ ков и т. д. Данный пункт, касающийся современной реальнос­ ти, оказался явною кабинетной утопией. Несомненно и жестко, постсоветское развитие демонстрирует нам, что проект турано¬ фильской стратегии и самый образ туранского мира у евразий­ цев были глубоко ирреальны.

Элемент утопии заметен и в религиозных позициях движе­ ния. В Манифесте 1926 г. эти позиции определяет идея «потен­ циального православия», согласно которой нехристианские ре­ лигии (иноверие) ближе к Православию, чем другие христианские исповедания (инославие), — ибо вторые сознательно отвергают Православие, а первые еще не раскрылись до конца и заключают в себе потенции, будущие шансы стать Православием. «Языче­ ство есть потенциальное Православие... Не будучи сознательноупорным отречением от Православия, язычество скорее и легче поддается призывам Православия, чем западно-христианский мир... Будущее и возможное православие нашего язычества нам роднее и ближе, чем христианское инославие». Полная утопич­ ность, если не сказать демагогичность, этой идеи, сочиненной в свободные часы Львом Платоновичем Карсавиным, вполне ясна.

Но замечательно, что в следующем манифесте, в 1927 г., в разде­ ле о религии не только нет и следа этой ультраправославной идеи, но нет вообще слова «Православие»! Евразийскую позицию оп­ ределяет здесь другая идея — так называемого бытового испо¬ ведничества, под которым понимается «проникновение религии в быт, одухотворение и упорядочение быта обрядом». Понятно, что обе идеи диаметрально противоположны: если первая прида¬ 132 О старом и новом ет высшую важность деталям догматики, разделяющим христи­ анские конфессии, то по второй православным совсем незачем знать и само слово «догмат». И столь же понятно, что вместо серьезной платформы у Движения здесь царила импровизация.

Твердым был только один пункт: евразийцы несомненно и ис­ кренне были ярыми антикатоликами.

Социально-государственные вопросы были продуманы ос­ новательней. В теории государства и общества евразийство вы­ двинуло свой проект, ориентированный на тип социального устройства в фашистской Италии и коммунистической России.

Проект имел две базисные концепции, «демотии» и «идеокра¬ тии». Как писал манифест 1927 г., демотия — «государствен­ ный порядок, при котором власть принадлежит организованной, сплоченной и строго дисциплинированной группе, осуществля­ ющей эту власть во имя удовлетворения потребностей широ­ чайших народных масс и проведения в жизнь их стремлений».

Эта «властная группа» должна быть сплочена некоторой идео­ логией, так что тип власти при демотии — это власть идеи, идеократия. Проект четко утверждал примат принципов кол­ лективизма над индивидуализмом и потому демотия противо­ поставлялась буржуазной демократии — в чем также отража­ лась и непременная антизападная установка.

Такая социальная теория в большой мере уже предопреде­ ляла политические ориентиры. Как известно, в политической области евразийство проделало эволюцию. Обычно различают раннее евразийство и позднее, с 1 9 2 7 - 1 9 2 8 гг., которое разде­ лилось на правое и левое течения. При этом считают, что левое, или кламарское евразийство, группировавшееся вокруг газеты «Евразия», исказило первоначальные принципы Движения, начало проводить пробольшевистскую линию и погрязло в со­ трудничестве с большевиками и Г П У. Но к этой картине нуж­ ны поправки. Тяготение евразийства к коммунистическому ре­ жиму заложено глубоко, и деятельность кламарцев только усугубила, но вовсе не создала его. С самого начала Движение питалось двояким стремлением: с одной стороны, быть духов­ ной силой и культурным движением, но с другой — быть с Россией, не отрываться от сегодняшней российской реальнос­ ти, противостоя в этом политической и военной эмиграции, всем Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке обломкам затонувшего мира. На этом втором мотиве — к а к по­ казывает богатая тайная история евразийства — с полным успе­ хом сыграли советские спецслужбы. И этот же мотив постоян­ но толкал к «приятию реальности», которая состояла в прочном существовании советской власти. В силу принципов демотии и идеократии, евразийство полностью принимало государствен­ ную систему, введенную большевиками: неограниченную власть одной партии, стоящей на определенной идеологии и на жест­ кой дисциплине. Утверждалось только, что коммунистическая идеология ошибочна (кстати, именно потому, что это — при­ шедшая с Запада идеология), а правильная идеология — евра­ зийская. И отсюда прямо следовала линия действий: необходи­ мо создать евразийскую партию того же типа — т. е., на советском языке, ленинского типа — и на место компартии поставить евпартию. Уже в докламарский период, к 1 9 2 6 г., движение прочно приняло эту утопическую стратегию, которая обусловила его деградацию и гибель. Легко проследить, что, выйдя на поверхность после начальной софийской стадии, ев­ разийство почти сразу начало превращать себя в тотальную идеологию, жесткую идейную схему с упрощенными и катего­ рическими позициями по всем вопросам. Критиковать такое учение сегодня слишком легко; но надо помнить, что именно таков был тогда стиль эпохи. Время евразийства — это время идеологий фашизма, нацизма, марксизма и фрейдизма. Воз­ действию атмосферы тогда поддался даже Флоренский, мысли­ тель предельно независимый и аполитичный. В тот же период у него в текстах («Записка о христианстве и культуре» ( 1 9 2 3 ) и особенно «Доклад о Блоке» (1926?)) появляется та же мысль, что у евразийцев: клин вышибают клином, на вызов времени надо ответить созданием жесткой идеологии на русско-право­ славной основе.

*** Эти особенности времени, черты кризиса, катастрофы, идей­ ной поляризации вновь налицо сегодня. И неудивительным образом, в посткоммунистической России мы наблюдаем воз­ врат евразийской идеи и резкий всплеск ее популярности. Ев¬ 134 О старом и новом разийство в посткоммунистической версии — крайне пестрое явление; но то, что нас занимает, новое творческое развитие, представлено здесь скуднее всего. По сути, к нему можно от­ нести только работы Льва Гумилева ( 1 9 1 2 - 1 9 9 3 ), «последнего евразийца», к а к он себя называл. В этих работах, известных и широко читаемых сегодня, развиваются теории двоякого рода:

тут дана обширная новая концепция русской истории и, наря­ ду с этим, предложена общая теория этногенеза, универсаль­ ная динамика этносов и культур. Построения Гумилева вызы­ вающе неакадемичны: в них огромный объем фактов, богатство конкретного материала, часто малоизвестного и малодоступ­ ного, яркое эмоциональное изложение в живом, почти бытовом стиле — и все это подчиняется полуфантастическим общим концепциям, где царят произвол и вульгарный материализм.

По Гумилеву, история народов управляется особым началом или параметром «пассионарности» — внутренней энергии, не­ укротимого стремления к действию. При высоких значениях этого параметра этнос переживает подъем, покоряет другие эт­ носы, завоевывает жизненное пространство, при низких — де­ градирует, попадает в подчинение. Уровень же пассионарности определяется физико-химическими процессами, биополями и «мутационными толчками». Что же до русской истории, то главные и сквозные принципы гумилевской концепции — тюркофильство и антиевропеизм. В апологии монголов-кочевни­ ков, в утверждении их дружественной и благой роли для Рос­ сии — в противовес неизменно дурной и предательской роли Запада — Гумилев далеко превзошел старое евразийство.

Все прочее, что включает в себя нынешний ренессанс евра­ зийства, принадлежит области масскультуры или же оппози­ ционной политики. Слегка неожиданно, евразийские идеи вошли в основу появившихся русских вариаций движений New Age и так наз. традиционалистов — пестрого спектра маргинальных идеологий, соединяющих вульгаризованные элементы древних духовных традиций с популярной эзотерикой, конспирологией, расовыми и другими мифами правоэкстремистского политичес­ кого сознания. Но неожиданность не столь велика: в евразий­ стве совсем нетрудно увидеть тенденции, ведущие в таком на­ правлении. Связь же с оппозиционной «красно-коричневой»

Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке политикой еще естественней: как евразийство 20-х годов черпало из коммунистической доктрины, так коммунисты 90-х, потер­ пев крах и став оппозицией, принялись черпать из евразий­ ства. Возникший гибрид сегодня иногда называют «евразобольшевизмом», и новая доктрина К П Р Ф, предстающая в текстах и речах ее лидера, — прямые заимствования из евразийства, с дальнейшим упрощением и огрублением: резкая антизападная установка, геополитика, ксенофобия, национализм (сменивший интернационализм), бдительность к проискам сионистов и ма­ сонов... — в этом примитивном политнаборе коммунизм, евра­ зийство и фашизм предельно сближаются и перестают быть различимы.

Понятно, что все описанное не назовешь новою творческою жизнью идеи: перед нами скорее усугубление ее изначальных негативных сторон, тенденций. Но критику этих тенденций рус­ ская мысль также сумела дать вполне своевременно. Обычно говорят, что наиболее вескую критику евразийства представил Г. В. Флоровский, вышедший из движения в 1923 г. и в 1 9 2 8 г.

выпустивший знаменитую статью «Евразийский соблазн». Этот взгляд справедлив, и статья Флоровского, бесспорно, самый ос­ новательный критический текст. Однако стоит заметить, что все ядро этой критики уже было высказано... прежде появле­ ния евразийства! В 1 9 1 5 г. В я ч. Иванов — отец предыдущего воплощения славянофильской идеи — опубликовал статью «Живое предание». И в ней мы читаем следующее: «Наблюда­ ется момент реакции в пользу чистой феноменологии: предста­ вители этой реакции (как Данилевский) являются отступника­ ми от внутренней святыни славянофильства, поскольку в своем забвении церковного и вселенского смысла русской идеи стано­ вятся на службу национализма биологического и усматривают в русском деле борьбу за историческое преобладание определен­ ного "культурного типа"». Вячеслав Великолепный разглядел евразийскую идею в ее внутриутробном периоде и вынес ей при­ говор до ее рождения. Но Флоровский, помимо критики, выд­ винул также и следующую идею.

136 О старом и новом

Эпизод 3: ИДЕЯ НЕОПАТРИСТИЧЕСКОГО СИНТЕЗА3

Отход Флоровского от евразийства был вызван, прежде все­ го, неприятием евразийской редукции или, иными словами, аг­ рессивного эмпиризма в философии истории и культуры (именно это же Иванов называл «чистой феноменологией»). Флоровский стремился вернуть культурфилософским понятиям духовное содержание; и в отталкивании от евразийского соблазна у него формируется оппозиция органическое — историческое, один из стержневых принципов его мысли. Он противополагает мир природы, органического развития, где правит детерминизм, и мир истории, где действуют творчество и свобода. Эта оппози­ ция давно знакома европейской философии (она развивалась, к примеру, Риккертом) и, исходя из нее, вполне естественно вер­ нуться к классическим культурфилософским моделям, в част­ ности, к идеалу античности и понятию Возрождения. Но путь Флоровского был иной. Руководясь христианскими интуици¬ ями, он рассматривал историю как область личного бытия; и продумывание категории личности к а к специфически христи­ анской категории, не вмещаемой классическою культурологи­ ей, ведет его к углублению исходной оппозиции. Он заключа­ ет, что с личностью, личным бытием связана стихия не только исторического, но и священно-исторического, и пристально анализирует различие этих двух уровней. В итоге, сложивша­ яся у него культурфилософская идея строится в дискурсе церковно-православной мысли, а не секуляризованной философии и принадлежит не столько культурологии, сколько теологии культуры. Это и есть идея неопатристического синтеза. Как уже видно, в связи всех наших трех идей можно усматривать некоторую близость гегелевской триаде — так что неопатристический синтез является, в известной мере, синтезом также и в каноническом Гегелевом смысле, к чему антигегельянец Флоровский отнюдь не стремился. Разумеется, и мы отмечаем этот элемент триадичности лишь как методологический аспект, а вовсе не «истинную суть явлений»...

Подробней эта идея обсуждается выше, в статье « Неопатристический синтез и русская философия».

Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке Ядро идеи неопатристического синтеза — тезис о необходи­ мости обращения к патристике, греческим Отцам Церкви, для всякой эпохи христианского сознания. Происхождение из сла­ вянофильского корня здесь очевидно — перед нами прямое раз­ витие принципа Ивана Киреевского: «Сообразить с преданием св. отцов все вопросы современной образованности». С другой стороны, идея может рассматриваться как христианский ана­ лог, христианизация модели Возрождения, модели перманент­ но возобновляемых обращений к античному идеалу. В ее основе лежит тот же постулат о существовании в истории некоторого «абсолютного элемента», который обладает непреходящей цен­ ностью и нормативным значением для всех эпох. Но статусом абсолютного элемента теперь наделяется не языческий, а хрис­ тианский, «воцерковленный» эллинизм; и при этом связь с абсо­ лютным элементом принимает принципиально иной характер.

Придание абсолютного статуса творчеству Отцов легко понять, трактуя идею в узком смысле, как парадигму развития бого­ словской традиции. Соборною работой Отцов были созданы дог­ маты Церкви, язык и метод христианского умозрения. Отцы — основоположники христианского богословия к а к Традиции, их принципы и идеи составили канон Традиции — и всякое оче­ редное продвижение в Традиции обязано себя соотносить и све­ рять с каноном (как мы это помним по такой псевдотрадиции, как советский марксизм).

Таков первый, поверхностный смысл неопатристического синтеза, и он, как видим, не заключает в себе ничего нового.

Чтобы раскрыть настоящий смысл, надо вспомнить, что в Пра­ вославии богословие отнюдь не понимается к а к школьная дис­ циплина, но представляет собою синоним «Феории», высшей ступени духовного опыта, означающей мистическое, сверхчув­ ственное созерцание Бога. Богословствование — высшая форма участия в мистической и харизматической жизни церковного тела. Отличие и существо этой жизни в том, что в тело церков­ ное входят личности, и связь между ними — личное и живое общение. Возможна же эта связь оттого, что в Церкви, помимо обычной индивидуальной и исторической памяти, существует еще особый род, харизматическая память веры, как говорит Флоровский, которая дает памятующему не мертвые сведения 138 О старом и новом и не образ-воспоминание о памятуемом, но личное общение с ним. Эта харизматическая память есть Предание Церкви. Итак, обращение к Отцам означает не ссылку на канон, а живую связь в Предании. Такая связь не требует повторять готовые формы и положения, но осуществляет передачу духа и установки Отцов, которая была установкой творческого раскрытия откровенной Истины. «Вполне следовать Отцам можно только в творчестве, не в подражании», — пишет Флоровский. И неопатристический синтез должен быть понят как принцип творчества, питае­ мого от патристического истока через личностную и харизма­ тическую связь в Предании Церкви.

Но при церковно-мистической трактовке абсолютного эле­ мента истории встает вопрос: разве не следует считать таким Элементом — само «событие Христа», Его Личность и время Его земного пути? Ответ может быть только положителен; но, как нетрудно видеть, идея неопатристического синтеза не про­ тиворечит ему.

«Норма Христа» (обращение к Нему и мисти­ ческая личная связь с Ним) и «патристическая норма» (обра­ щение к Отцам и мистическая личностная связь с ними как свидетелями Христовой Истины) — не две различные нормы:

вторая — только аспект или проекция первой, ее раскрытие в формах умозрения. Флоровский же выделяет именно данный аспект, эксплицирующий и «культурный», оттого, что его кон­ цепция относится не к мистике Богообщения, но к теологии культуры; если «норма Христа» есть универсальная парадигма всей вообще жизни Мистического Тела, то «патристическая норма» — и с ней неопатристический синтез — есть универ­ сальная парадигма творческой жизни христианского умозре­ ния. Надо только добавить, что церковное признание полного соответствия «патристической нормы» — «норме Христа» со­ держит в себе историософский тезис: духовное усилие и эпоха Отцов как бы смыкаются и присоединяются к эпохе апостоль­ ской и явления Христа, образуя единое Время Благой Вести — Харизматическое Время, или Время Синергии.

Как видим, в идее Флоровского есть глубокая религиозномистическая сторона. О. Георгий отнюдь не заменяет один иде­ ал другим, классическую античность на христианский элли­ низм Отцов Церкви. Понятие идеала здесь отвергается вообще, Метаморфозы славянофильской идеи в XX веке на его место встает понятие личности, и вся модель строится в дискурсе личного бытия, который означает общение личностей во Христе и в Духе. Неопатристический синтез предполагает особый внутренний строй личности, мистическую причастность харизматической стихии Церкви (церковность). В отличие от модели Возрождения, здесь утверждается не дискретная цепь перевоплощений абсолютного элемента Истории, но погруже­ ние и включение в непрерывно продолжающуюся, всегда тож­ дественную себе премирную жизнь. И при всех отличиях, это все же модель бытия культуры, которая разделяет многие цен­ ности классической европейской модели. В контексте православ­ ной традиции, она выделяется именно своей близостью к этим ценностям, своей «культурностью». Отцы были богословами, и неопатристический синтез — утверждение приоритета богосло­ вия, духовного и умственного труда. Флоровский остро крити­ кует православный обскурантизм, привычку превозносить в религии примитив и шельмовать разум (вспомним тут хотя бы «бытовое исповедничество» евразийцев). По его дефинициям, неопатристический синтез — это « восстановление патристичес­ кого стиля» и «вхождение в разум Отцов»; но разум Отцов — плод высокой культуры, и патристический стиль значит, преж­ де всего, способность осмыслить и постичь свою эпоху во всей сложности ее проблем. После евразийского нигилизма здесь вновь утверждение культуры в ее классическом образе — как возделывания и воспитания, творческого труда, нравственного и умственного усилия человека и общества. Только, в отличие от новоевропейской модели и, в частности, от идеи Славянского Возрождения — здесь утверждается уже не секуляризованная, а религиозная культура.

Конечно, идея Флоровского не могла им не прилагаться к русской культуре. В основе такого приложения неизбежно ле­ жала связь России и Православия; но эту связь о. Георгий ви­ дел по-своему. Всего привычней в России всегда был взгляд, по которому Православие незыблемо и всецело пребывает в рус­ ском обладании, и надо только охранять его от врагов. Флоров­ ский же писал: «Далеко не все — и ничтожно мало — право­ славно в русской душе»; и Православие он рассматривал как задание и призвание России, цель исторического творчества.

140 О старом и новом Достижению этой цели и должен служить неопатристический синтез, понятый как модель развития русской культуры. Это своеобразная модель, отмеченная нечастым сочетанием свойств.

Она не включает никаких государственных, политических или социальных положений. Она является религиозной, даже мис­ тической — но при этом чужда клерикализму. Она настаивает на строгой верности Православию, отрицает догматические ком­ промиссы — но отвергает изоляционизм и требует «свободной встречи с Западом», проработки и переживания его проблема­ тики. Она не считает нацию, взятую как простое этническое единство, субъектом истории, носителем духовных начал, и утверждает, что народ и народный дух должны творчески сози­ даться, а не приходят готовыми. Она видит в русской современ­ ности «трагедию духовного рабства и одержимости», которую породила прежде всего «безответственность народного духа», а не козни врагов. И путь к преодолению кризиса она видит в духовном творчестве, в усилии разума, которое органически включает аскетический подвиг и покаяние. «Отравлена, и взбу­ доражена, и надорвана русская душа. И эту душу исцелить и укрепить можно только... светом Христова Разума». Во всем этом можно снова видеть утопические черты, можно находить скудность конкретных указаний — и, однако, надо признать, что в своем существе, в отличие от других, идея пока не опро­ вергнута ни критикой, ни историей. Сегодня она еще сохраняет свой шанс.

Похожие работы:

«WWW.POWERLIFTING-KURGAN.NAROD.RU ИСТОРИЯ ПАУЭРЛИФТИНГА (СИЛОВОГО ТРОЕБОРЬЯ) В КУРГАНСКОЙ ОБЛАСТИ (с конца 1980-х гг. до наших дней) СИМОНЯН Рената Ашотовна Меня зовут Рената Ашотовна Симонян. Родилась 27.02.1986 г. Я...»

«К. Ю. Галушко СлиЯние и раСТВорение: ЭТниЧеСКие оБЪеКТЫ В СоВеТСКоЙ иСТориЧеСКоЙ УЧеБноЙ КарТоГраФии (1928–1958 гг.)1 В контексте заявленной темы обращается внимание, прежде всего, на массовую учебную картографическую продукцию, которая воплощает политические, идеологические и исторические воззрения в СССР перио...»

«ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ М.И. ДЕГТЯРЕВА ЖОЗЕФ ДЕ МЕСТР И Н.М. КАРАМЗИН В статье рассмотрена история возвышения Жозефа де Местра при дворе Александра I. Де Местр (1753–1821), франко-итальянский философ, один из отцов-основателей консервативной традиции, находился в России в качестве сардинско...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н.Ельцина" УТВЕРЖДАЮ Проректор по учебной работе _ С.Т. Князев "_" _ 2016 г. РАБОЧАЯ...»

«321 А. К. Макарова. Работа комплексов Национального архива Франции УДК 930.25(44) А. К. Макарова ИНФОРМАЦИОННАЯ И КУЛЬТУРНОПРОСВЕТИТЕЛЬСКАЯ РАБОТА КОМПЛЕКСОВ ПАРИЖА И ПЬЕРРЕФИТ-СЮР-СЕН (PARIS, PIERREFITTE-...»

«Алюминиевые лодки Linder алюминиевые каноэ Inkas Сделано в Швеции Fishing 410 • Fishing 440 • Sportsman 355 • Sportsman 400 • Sportsman 445 • Arkip 460 Inkas 465L • Inkas 465 • Inkas 495 • Inkas 525 Подобно...»

«М ы д ы к Ю, А. Анализ источников по истории Освободительной войны украин­ ского народа 1648— 1654 годов: Учебное пособие. — Днепропетровск: ДГУ, 1983. — 80 с. В данной (1-й части) настоящего учебного пособия по источниковеде­ нию Освободительной войны украинского наірода 1648— 1654 гг. рассматри­ ваются документы гетмана Богдан...»

«Я уже говорил о значении XXVIII съезда. Это была схватка реформаторского и ортодоксально-консервативного течений в партии. Спустя почти 90 лет партия на XXVIII съезде, не отказываясь от позитивн...»

«Воронин Владимир Сергеевич ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛОГИКА БЕДНЫХ ЛЮДЕЙ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО Данная статья посвящена исследованию художественной логики раннего Достоевского в её связи с многозначными логическими си...»

«Ратникова Виктория Викторовна КАТОЛИЧЕСКИЙ ЭКУМЕНИЗМ И ПРОБЛЕМА СОВЕРШЕНИЯ ОБЩЕЙ ЕВХАРИСТИИ Статья раскрывает отношение современного католицизма к проблеме совместной евхаристии с представителями иных христианских конфессий. На основе...»

«Роль семьи и детского сада в воспитании дошкольника В этот период у ребенка непрерывно обновляются знания об устройстве мира, он развивает свой словарный запас, перенимает культурноисторический опыт. Первым социальным институтом в жизни ребенка является семья. Именно из общения с близкими взрослыми ребенок полу...»

«Место проведения Конференции Конференция будет проходить в одном из исторических районов Санкт-Петербурга на Васильевском острове. Именно здесь по указу Петра I было организовано первое научное учреждение России –...»

«СПЕЦИФИКАЦИЯ контрольных материалов для проведения итоговой контрольной работы по истории для обучающихся 8-х классов 1. Назначение контрольных материалов провести мониторинговые исследования качества обучени...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.