WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«САДЫКОВСКИЕ ЧТЕНИЯ (К 80-летию со дня рождения профессора М.Б. Садыкова) ИСТОРИЯ. ОБЩЕСТВО. ЧЕЛОВЕК Материалы межвузовской научно-практической конференции 2 ноября 2012 года КАЗАНСКИЙ ...»

-- [ Страница 1 ] --

САДЫКОВСКИЕ ЧТЕНИЯ

(К 80-летию со дня рождения профессора М.Б. Садыкова)

ИСТОРИЯ. ОБЩЕСТВО. ЧЕЛОВЕК

Материалы межвузовской научно-практической конференции

2 ноября 2012 года

КАЗАНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

УДК 1:008:17

ББК 87:87.6:87.7

С14

Печатается по решению

Ученого Совета философского факультета

Казанского федерального университета

Научный редактор – канд. филос. наук

, доц. Ф.Ф. Серебряков

Рецензенты:

докт. филос. наук, проф. Т.М. Шатунова;

докт. филос. наук, проф. Э.А. Тайсина

С14 Садыковские чтения (К 80-летию со дня рождения профессора М.Б. Садыкова): История. Общество. Человек:

материалы межвузовской научно-практической конференции, 2 ноября 2012 года / науч. ред. Ф.Ф. Серебряков. – Казань:

Казан. ун-т, 2012. – 156 с.

ISBN 978-5-905787-86-7 Издание посвящено 80-летию со дня рождения профессора М.Б. Садыкова и открывает серию конференций «Садыковские чтения», которые будут регулярно проводиться на философском факультете КФУ.

Книга включает в себя два раздела. В одном представлены воспоминания о Марате Борисовиче Садыкове, написанные его друзьями, коллегами, учениками. Второй раздел составили теоретические работы по философским проблемам, авторы которых развивают направления научных исследований и учебных занятий М.Б. Садыкова.



Книга будет служить учебным пособием для студентов и аспирантов гуманитарных специальностей, изучающих современные социальнокультурные реалии, социальную философию, философию истории, герменевтику, духовную жизнь современного российского общества, политическую философию, проблемы этнических (национальных) взаимодействий.

УДК 1:008:17 ББК 87:87.6:87.7 ISBN 978-5-905787-86-7 © Казанский университет, 2012 СОДЕРЖАНИЕ МАРАТ БОРИСОВИЧ САДЫКОВ (биография) ………….. 5 I. ЧЕЛОВЕК. УЧИТЕЛЬ. ФИЛОСОФ Щелкунов М.Д. Образец университетского профессора ……… 7 Киносьян В.А. О Марате Борисовиче ………………………….. 9 Комаров В.Н. О Марате Борисовиче… ……………………… 11 Серебряков Ф.Ф. Эссе о негрозном Марате, или Слово о настоящем человеке ……………………………… 13 Шатунова Т.М. Докторская диссертация …………………….. 21 Агапов О.Д. Философ духа ……………………………………... 27 Бугарчёва Е.А. Слово и дело: воспоминания об одном споре на семинарском занятии Марата Борисовича Садыкова …….. 30 Сайкина Г.К. Есть, а не был… (о философе – на философском языке) ………………………… 32

II. СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ

Галанова Г.Э. Разидентификация и эстетизация как стратегии поиска новых форм социальности …………….. 40 Жигунина Л.В. Медиативность социально-утопических проектов телесности в античности ……………………………. 44 Исламов Э.А. Проблема необходимости и отсутствия философского сообщества ……………………………………… 49 Николаев М.С., Николаева Е.М. Маркетизация социальной реальности как феномен общества потребления ……………… 54 Сафина А.М., Сафин А.М. Скучающий субъект как фигура социальной философии …………………………… 63 Сырадоев В.И. Прогрессивно-регрессивное развитие общества ……………………………………………… 67 Хаерова Ю.Г. О некоторых факторах формирования социального чувства доверия в современном общественном сознании ………………………………………………………… 71 Хазиев А.Х., Хазиева Н.О. В начале было слово… (опыт анализа виртуализации социального) …………………. 74

III. НАЦИИ И НАЦИОНАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ.ОБЩЕСТВО И ОБРАЗОВАНИЕ





Гизатова Г.К., Иванова О.Г. Национальный интерес 77 в современном мире …………………………………………….

Иванов Ю.Н. Популяризация научных знаний – 84 составная часть деятельности преподавателей кафедры философии Казанского университета ……………… Мустафин Н.К. О плюсах некоторых поражений …………… 87 Фархутдинов Л.И. Некоторые замечания о проблемах 92 татарской интеллигенции, истории и культуры ………………

IV. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ

Агапов О.Д. Философия духовной жизни Ф.А. Степуна …….. 100 Агапова Э.И. Становление и развитие социальных практик Русской Православной Церкви в современной России ……… 105 Смирнов Р.К. К вопросу соотношения методологий гуманитарных и естественных наук в историческом познании 110 Смирнова Ю.Д. Утопия как способ расшифровки истории …. 118 Терещенко Н.А. Несколько тезисов к идее истории ………….. 122

V. ПРОБЛЕМЫ ФИЛОСОФИИ: МЫШЛЕНИЕ,ЛОГИКА, СИМВОЛ

Богатова Л.М. Деструктивность феминности – онтологическая логика постмодерна …………………………. 128 Гедзь К.Н. Текстуальная форма мышления …………………... 133 Мелихов Г.В. Философская беседа как духовное упражнение (заметки) ………………………………………………………… 138 Яковлева Е.Л. К проблеме интерпретации символов ………… 147

–  –  –

МАРАТ БОРИСОВИЧ САДЫКОВ (БИОГРАФИЯ)

Марат Борисович Садыков (1932 – 2009) родился 10 октября 1932 г. в семье рабочих. Окончил железнодорожную школу № 1 г. Казани. В 1950 г. поступил на юридический факультет КГУ. По окончании университета (1955) руководил лекторской группой при Татарском ОК ВЛКСМ. В 1959 г. поступил в аспирантуру при кафедре диалектического и исторического материализма КГУ. После окончания аспирантуры был оставлен ассистентом на кафедре. В 1963 г. в КГУ под научным руководством проф. М.И. Абдрахманова защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата философских наук на тему: «Строительство коммунизма и некоторые проблемы национальных традиций». Вся дальнейшая жизнь М.Б. Садыкова связана с кафедрой философии Казанского университета: старший преподаватель, доцент (1966), профессор (1982), заведующий кафедрой (1980 – 1998).

В 1979 г. в АН Белорусской ССР М.Б. Садыков защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора философских наук на тему «Государственное единство народов и общность их интересов».

В центре внимания научных интересов М.Б. Садыкова находились проблемы сочетания национальных и государственных интересов, философия образования, а в последние годы и философия истории. В 2003 г. он впервые прочитал курс философии истории студентам исторического факультета.

Под научным руководством и редакторством М.Б. Садыкова были опубликованы коллективные монографии: «Формирование научного мировоззрения в процессе преподавания философии» (Казань, 1979), «Методология научного познания и социальная практика» (Казань, 1987).

М.Б. Садыков чутко улавливал ситуацию в науке и являлся одним из первых активных сторонников грантовой формы организации исследований среди гуманитариев университета. Сам активно участвовал в исследованиях, поддержанных грантами федеральной программы «Университеты России» (1994 – 1996), программы Министерства образования РФ «Российская национальная идея в диалоге культур Запад – Восток» (1996), грантом АН РТ «Исследование региональной национальной культуры в контексте евразийских реалий начала XXI века» (2001).

Большое внимание М.Б. Садыков уделял подготовке молодых специалистов. В 1987 – 1999 гг. был председателем, затем заместителем председателя диссертационного совета по защите диссертаций по философским наукам при КГУ. Подготовил 15 кандидатов наук; среди учеников один доктор наук.

Важное значение в его многогранной жизни имела общественнополитическая работа, воспитание студенческой молодежи. Он неоднократно избирался в состав партийного комитета КГУ, был его секретарем. М.Б. Садыков принимал активное участие в разработке теоретических основ общественно-политической практики студентов, широко практиковавшейся в 60 – 80-х гг. прошлого века. Как и большинство преподавателей кафедр общественных наук, он вел большую работу по пропаганде научных знаний среди населения г. Казани и республики.

М.Б. Садыков постоянно участвовал в научных конференциях философов Казани, Средно-Волжского региона, РФ и СССР. Он был участником целого ряда международных, всесоюзных и всероссийских конференций.

Член ФО СССР (с 1991 г. – РФО), член правления, председатель его Татарского отделения (1987 – 1999). С 1994 г. действительный член Академии социальных наук РФ (ныне Академия социальногуманитарных наук). Заслуженный деятель науки ТАССР (1989). Почетный профессор Казанского университета.

М.Б. Садыков был настоящим университетским профессором, человеком исключительной порядочности, очень внимательным и интересным собеседником. Обладал тонким чувством юмора. Будучи требовательным к себе, он в то же время мог быть и снисходительным к окружающим его людям. Весьма уважительно относился к своим студентам, никогда не допускал высокомерия по отношению к ним, но и не опускался до фамильярности или панибратства.

Основные научные труды:

Единство интернациональных и национальных интересов в советском многонациональном государстве (теоретико-методологические проблемы). – Казань: Изд-во Казан. ун-та, 1975; Гуманистическая природа социалистических общественных отношений. – Казань, 1990 (в соавт.); Казанский университет на пороге третьего тысячелетия: Проблемы гуманизации образования. – Казань, 1998 (в соавт.); Университет. Общество. Человек. – Казань, 2003 (в соавт.).

Составитель биографии: к. и. н., доц. Ю.Н. Иванов I. ЧЕЛОВЕК. УЧИТЕЛЬ. ФИЛОСОФ

Образец университетского профессора М.Д. Щелкунов

Марат Борисович Садыков, бесспорно, принадлежит к когорте выдающихся деятелей, оставивших заметный след в истории Казанского университета. Научно-педагогические заслуги М.Б. Садыкова хорошо известны. Хочется поделиться воспоминаниями о его личностных чертах.

Марат Борисович сыграл, без преувеличения, судьбоносную роль в моем профессиональном становлении. Она – если кратко – состоит в том, что он привил мне раз и, надеюсь, навсегда незыблемые ценности университетского преподавателя, сотрудника, руководителя. В этом плане образ Марата Борисовича исполнен для меня, в первую очередь, высокого нравственного смысла. При всех его заслугах как ученого, преподавателя, руководителя, он был и остается в моем сознании своего рода нравственным камертоном, по которому приходится сверять свою жизнь и деятельность.

О порядочности Марата Борисовича, доходящей до щепетильности, слагались легенды.

Но это были не выдумки, а чистая правда. В самых разных, часто нестандартных жизненных ситуациях он демонстрировал эталон нравственной безупречности поведения. Марат Борисович был человеком, который никогда не ронял своего достоинства. Казалось, даже его внешний облик, манера держаться излучали некую харизму спокойствия, уравновешенности, жизненной мудрости, благородства.

Как руководителю кафедры ему были глубоко чужды интриганство, склочничество, фальшь, лицемерие. Напротив, он постоянно стремился к укреплению атмосферы доверия, открытости в отношениях между сотрудниками. И тот факт, что кафедра философии, а впоследствии и философский факультет всегда отличались здоровой нравственной атмосферой, – немалая личная заслуга М.Б. Садыкова.

В повседневной жизни Марат Борисович был скромным человеком – без малейшего намека на высокомерие или собственную исключительность, которые, к сожалению, встречаются у некоторых представителей нашей профессии. Отзывчивый, демократичный, доступный для общения, он снискал этими качествами огромное уважение не только со стороны коллег, но особенно со стороны учащихся молодых людей – студентов и аспирантов.

Марат Борисович обладал неподражаемым чувством юмора.

Большинство его шутливых высказываний были настоящими перлами остроумия. При этом шутки, подтрунивания, «приколы» никогда не носили скабрезного характера и уж тем более не унижали и не оскорбляли его собеседников.

Университет был смыслом жизни и деятельности М.Б. Садыкова. Марат Борисович был патриотом альма-матер, прекрасно знал историю университета, его выдающихся представителей – ученых, педагогов, общественных деятелей. Был убежден, что миссия классического университета – формирование и развитие полноценной личности, которое нельзя сводить только к профессиональной подготовке учащихся. В этом отношении Марат Борисович всегда оставался ярым поборником гуманизации и гуманитаризации образования, справедливо полагая, что без них университет теряет свою главную – личностно-образующую – функцию.

В своей жизни Марат Борисович стал свидетелем смены различных социально-исторических эпох: он застал «оттепель», период «застоя», перестройку и постперестроечный период.

Как любому человеку, ему приходилось адаптироваться к новым социальным условиям. Но в некоторых вещах Марат Борисович оставался сыном своего времени. Было видно, что отдельные новации в жизни, образовании, равно как и в самой философии – особенно в постперестроечные годы – с трудом воспринимаются его сознанием. Но я не помню случая, когда бы несогласие с идеями меняло отношение Марата Борисовича к носителю этих идей – коллеге, студенту. Он не подменял противоборство идей противоборством людей, что, впрочем, не мешало ему отстаивать собственные убеждения идейно-теоретическим путем.

До сих пор сохраняю в памяти последнюю встречу с Маратом Борисовичем. Вышло так, что в силу различных бюрократических проволочек он оказался в последнее время несправедливо обойденным профессиональными наградами, которые он давно и по праву заслужил. Не без труда удалось все же представить его к почетному званию «Заслуженный работник высшей школы РФ» и пройти все необходимые процедуры оформления документов. Весной 2009 г.

долгожданный Указ Президента РФ о присвоении М.Б. Садыкову почетного звания был принят и опубликован, и вскоре все наградные атрибуты были доставлены в Казань. Однако Марат Борисович по причине резкого ухудшения здоровья не смог принять участие в торжественной церемонии награждения, которая по традиции проходит в Казанском Кремле. Кое-как удалось в порядке исключения выхлопотать разрешение вручить наградные атрибуты у него на дому.

Помню, как солнечным летним днем мы вместе с замдекана по науке Т.М. Шатуновой, нарядные, с букетом цветов поднялись в хорошо знакомую квартиру университетского дома по ул. Чехова. Нас встретила жена Марата Борисовича Ирма Павловна и попросила немного подождать в гостиной. Через несколько минут из своей комнаты вышел сам Марат Борисович. Было видно, что чувствует он себя очень неважно, но старается держаться соответственно моменту. Мы с Татьяной Михайловной, как могли, провели церемонию награждения. Потом за небольшим чаепитием состоялся душевный разговор с виновником торжества. Марат Борисович был растроган нашим визитом и даже внешне преобразился к лучшему: в глазах заиграли знакомые искорки, на губах появилась улыбка. На какое-то время показалось, что все его болезни в прошлом, и перед нами опять наш прежний, энергичный, вполне здоровый Марат Борисович. Но что-то внутри подсказывало, что больше я его «вживую» вряд ли увижу. Так оно, к несчастью, и оказалось...

О Марате Борисовиче В.А. Киносьян

Прежде всего, я хотел бы сказать, что из многолетнего общения, которое мне довелось иметь с Маратом Борисовичем, я всегда отмечал для себя, что имею дело с очень порядочным, интересным, многосторонне образованным человеком, с настоящим, да будет позволено сказать, товарищем, искренним, надежным и отзывчивым.

У него был особенный, ненавязчивый, глубоко тактичный и внимательный, открытый, вместе с тем взыскательный стиль общения с нами – коллегами по казанскому философскому цеху.

С ним можно было поделиться непростыми житейскими и служебными проблемами, по-доброму поиронизировать над всякими жизненными неурядицами.

Он, по-моему, просто не был способен как-то очернить другого человека. Разговаривая с ним, я делился своими мыслями, «не озираясь», ни разу не заметив чего-то похожего на лицемерие или высокомерие.

Хочу сказать и о том, что я воспринимал Марата Борисовича в круге дорогих мне людей по кафедре философии КГУ – М.И. Абдрахманова, Г.А. Щелыванова, Л.Л. Тузова, Б.К. Лебедева.

Я часто отмечал для себя, что Марат Борисович в своей научной, служебной деятельности, в общении с коллегами, учениками продолжает и их добрые традиции, развивая дух, уровень высочайшего профессионализма.

Очень часто вспоминаются мне первые годы знакомства, общения с Маратом Борисовичем, когда я стал аспирантом кафедры философии КГУ по открывшейся специализации «философские вопросы естествознания».

И вспомнить я хочу это время не как аспирант-исследователь, а как человек, отягощенный своими непростыми, можно сказать, социально-политическими проблемами.

Скажу только, что я поступал в аспирантуру, имея на себе большой груз взаимоотношений с КПСС. Дело в том, что я отказался стать кандидатом в члены партии. Это особая история. Многое потом пришлось передумать, исправить.

В учетной карточке есть запись:

«отказано в приеме (1963 г.) как неподготовленному».

Я говорю об этом только потому, что в столь нелегкое, просто опасное для меня время на кафедре философии КГУ от меня не отвернулись, я сдал вступительные экзамены.

Мне было поистине дорого корректное, доброе отношение ко мне.

И я очень хорошо помню ровное, спокойное, без показной участливости отношение Марата Борисовича.

Таким же запомнился мне он и во время защиты кандидатской диссертации. Это было первое заседание специализированного Совета после кончины М.И. Абдрахманова.

Сложность у меня возникла в связи с темой кандидатской диссертации – «Логико-методологические аспекты теории относительности». Тема по тем временам была, конечно, рискованной. В философских словарях еще можно было встретить об Эйнштейне фразу «мракобес империализма».

Не могу здесь не отдать должное смелости и философской состоятельности моего научного руководителя В.Н. Комарова.

Перед защитой из зала присутствующими были сделаны заявления о том, что Специализированный Совет не компетентен рассматривать такую диссертацию. Наступило понятное замешательство.

Марат Борисович как ученый секретарь Совета вел себя спокойно и весьма корректно. Я смог защититься при единогласном голосовании.

После защиты Марат Борисович поздравил меня и как-то особенно по-доброму сказал мне: «У Вас хорошая, своя концепция».

Дорогие для меня воспоминания. Случилось так, что и во время защиты моей докторской диссертации в Институте философии Марат Борисович был в Москве на ИПК. В общежитии НП (зона Ж) мы иногда встречались. У меня снова возникли сложности с защитой, поскольку в Институт философии поступили анонимные письма о том, что диссертант антимарксист и т.п. Было, по-моему, 5 писем: на имя директора института, председателя Совета по защитам и др.

Я поделился с Маратом Борисовичем своими трудностями и опасностями. Видел, что он мне глубоко сочувствует.

Спасибо москвичам, я защитился весьма успешно, диссертация даже получила гриф: фундаментальные исследования.

Вечером в общежитии мы с Маратом Борисовичем отметили мою защиту. Он искренне радовался за меня.

Такие люди, как Марат Борисович Садыков – не забываются. С ними свободно, интересно, я бы сказал, просторно жить и трудиться.

Надеюсь, и мои воспоминания послужат неизменно доброй памяти о нем – светлом и благородном человеке, который на протяжении многих лет был лидером нашего Казанского философского сообщества.

О Марате Борисовиче… В.Н. Комаров

Мы с Маратом Борисовичем работали на одной кафедре – кафедре философии КГУ. Естественно, на протяжении этого долгого времени было много ситуаций, в которых мы участвовали сообща, много проблем, которые нам пришлось решать вместе. Но всех их не перечислить и даже не припомнить. Поэтому я выскажусь, прежде всего, о свойствах Марата Борисовича, которые он проявлял при любых ситуациях.

Марат Борисович в человеческом плане был очень мягким человеком, и это было очень большим плюсом при руководстве кафедрой:

был достаточно мягким и лояльным начальником. Он давал свободу.

Но в идейном отношении мог проявлять себя в ином качестве. Ему не всегда легко было согласиться с мнением, которое он не разделял. Он очень рьяно, бескомпромиссно отстаивал свою позицию в теоретических спорах и дискуссиях. Но, по всей видимости, в философии иначе быть не может. И это в определенной степени даже полезно для ведения философских дискуссий. Любой философ свою идею отстаивает пристрастно, принимает ее критику очень болезненно, личностно.

Это и придает особую остроту философскому диалогу.

Одновременно Марат Борисович очень вдумчиво относился к контраргументам своего теоретического оппонента и высказывался всегда по существу, не уходя от вопроса, не используя софистические приемы. Еще он умел слушать, обладал культурой дискуссии.

Надо сказать, что он глубоко, а не поверхностно, присутствовал в происходящем. Его можно назвать чрезвычайно увлекающимся человеком: теоретический спор захватывал его полностью, так, что он даже забывал обо всем.

У него была очень положительная черта: при рецензировании работ он искал прежде всего положительное, творческое, оставляя в тени отрицательное. Марат Борисович очень ответственно подходил к этому виду работы. Одновременно он не мог не вложить свое видение проблемы. Его проникновение в поднятые работой проблемы было настолько сильным, он настолько вживался, что мог даже предложить изменить название статьи, диссертации, пособия или монографии. Не могу не сказать, что при этом проявлялся некий дидактический, учительский тон. Но при коллективной работе в редколлегии какого-либо издания он нередко склонял ее членов, в том числе и меня, к более лояльной оценке, к более лояльному отношению к той или иной работе. Он защищал право автора на свою позицию.

Хочется рассказать об одном значимом для меня жизненном эпизоде. После защиты докторской диссертации мне поступило предложение от обкома партии и от ректора КАИ Ю.В. Кожевникова возглавить кафедру философии КАИ. Я руководил ею 5 лет. После окончания срока вернулся в университет. И Марат Борисович с должным пониманием отнесся к моему желанию вернуться в университет. Он выступил с ходатайством перед ректором КГУ А.И. Коноваловым о принятии меня на должность профессора кафедры философии университета.

Еще вспоминаются наши долгие посиделки после работы вчетвером, в таком сочетании: Марат Борисович Садыков, Борис Константинович Лебедев, Герман Александрович Щелыванов и я. Мы много беседовали, делились своими взглядами, конечно, спорили.

Все это проходило как-то тепло и искренне. Нередко мы друг друга провожали, прогуливались, неспешно ведя философские беседы.

Идейно Марат Борисович был социальным философом. Социальная философия – это его credo, его жизнь. А меня он иногда называл натурфилософом, и, видимо, очень хотел, чтобы я так же сильно полюбил социальную философию, как он ее любил.

–  –  –

Когда-то я прочитал немало книг о Великой французской революции. Некоторое время моим героем был грозный Марат, «друг народа», гроза аристократов, спекулянтов и прочих явных и замаскированных «врагов Отечества», изменников и заговорщиков, аскетичный блюститель республиканских добродетелей и безжалостный судья человеческих пороков, вдохновитель террора, «Калигула» и «гунн», как называли его враги.

Но позже я узнал и другого Марата. Негрозного Марата. Доброжелателя народа, с неприязнью относившегося к спекулянтам, патриота Отечества, не возводившего в доблесть аскетизм, но неприхотливого в жизни, совершенно равнодушного к роскоши и мишуре, уважавшего добродетели, но и снисходительно и добродушно относившегося к некоторым, в глазах филистеров, человеческим «порокам», ненавидевшего насилие и унижение человеческой личности и никогда себе, будучи и начальником, не позволявшего этого… Студенческие годы, и правда, замечательная пора в жизни человека, который знал, что это такое. Быть может, даже самое лучшее, что он может вспомнить по прошествии лет. Убеленный сединой старик или седовласая женщина, все еще кокетливо скрывающая свои годы даже от собственной дочери; олигарх, уставший от своего сытого благополучия, восторга и клятвенных заверений «преданных друзей» и нежно-змеиного шепота «обожающих» его любовниц; бич, этот бывший интеллигентный человек, дрожащей рукой подносящий ко рту рюмку и при этом нервно и непроизвольно хватающийся за то место под горлом, где когда-то был узел галстука; учитель, инженер, профессиональный спортсмен… – все они, предаваясь воспоминаниям в кругу друзей в час веселья, или, одолеваемы ностальгическими думами «во дни сомнений и тягостных раздумий», или «так просто», вспомнив «ненароком», вероятно, думаю: «лучшее, что было».

Но, положа руку на сердце, не лукавя нисколько, все же признаюсь: чаще всего вспоминаю (когда вспоминаю вообще) лета послестуденческие, когда я работал учителем в маленькой русскотатарской деревне с таким никаким, затерянным и незвучным российским названием – Горбуновка. Федорыч, называли меня, двадцатидвухлетнего пацана, деревенские мужики. А еще – учитель.

Вы представляете, что это значило тогда для меня: учитель, говорят пожившие жизнь деревенские мужики. Мужики, орудовавшие вилами; переворачивавшие навоз; выгуливая скот, бегавшие за «анархичными» нетелями, выплевывая из уст каждую минуту фейерверк многоцветной брани. А еще помню: поймав меня, идущего из школы, приглашали в Дом животноводов и говорили: расскажи нам «о политическом положении» (таким абстрактным выражением, как я сейчас понимаю, обозначался разговор «за жизнь»). Часто мне и университетское образование не помогало, когда «о политическом положении» заговаривали – вертелся, как уж на сковородке и плюхался не однажды. Но эти простые, в телогрейки одетые, часто небритые, с кривыми усмешками и столь же кривыми, изогнутыми папиросами во рту, мудрые мужики меня и вытаскивали: учитель, говорили они, «очень интересно».

А еще я вспоминаю своих учеников. 39 человек. 39 маленьких человечков их было, помню: от первоклассников до восьмиклассников (школа-то была восьмилетняя, сельская, малокомплектная, из двух деревень еще полусонные ребята приходили).

Вот тогда-то я и понял по-настоящему, во всем значении и звучании этого слова (до тех пор знал только из книг), что это значит для людей – Учитель, что значит в их глазах быть Учителем.

И понял, что очень большое от своей искренней простоты, далекое от всякой помпезности и высокопарности, чувство заключено в словах одного стихотворения (автора не помню), которые казались мне до той поры излишне пафосными:

Учитель! Перед именем твоим Позволь смиренно преклонить колени… Эти маленькие воспоминания-подсказки пришли на память, когда я пытался осознать (раньше просто «знал»), чем для меня в действительности был «негрозный Марат», Марат Борисович Садыков, как бы я смог обозначить его место в моей жизни (я не мог, не прибегнув к этим личным, быть может, на чей-то взгляд, несколько более объемным, чем приличествует, воспоминаниям, показать это). Чем был и как обозначить? Вот это слово и вот этот образ пришли на ум, просто высветились там – Учитель.

Есть греческое слово «педагог» – воспитатель, преподаватель. И есть другое греческое слово, звучащее более «грозно», – эпимелет – надзиратель, наблюдатель за воспитанием детей (в «Государстве»

Платона – самая высшая должность).

Казалось бы, сходные с нашим «учитель», но ни одно из них не выражает даже в малейшей степени всех оттенков, которые в нем заключены. Это потому, что «учитель» (его содержание, его смысл, его «тело», пронзенное многочисленными сосудами) – плоть от плоти произведение именно нашей отечественной культуры и истории. Это не просто средневековое европейское MAGISTER DIXIT – «так сказал учитель», и, пожалуй, меньше всего это. И еще несказанно меньше, чем римское нарицательное «ментор».

Я с тем большей уверенностью могу это сказать, что, будучи студентом, наблюдал и слушал по философии не только Марата Борисовича, но и другого, столь же замечательного Учителя, с кем мне тоже посчастливилось позднее работать на кафедре.

Марат Борисович не был моим научным руководителем по диссертационной работе – другие имели удовольствие с ним общаться в связи с этим или – разные были аспиранты – душевную неприятность выслушивать его нарекания и недовольство (чего ж приятного, когда подводишь?). Поэтому и не могло быть у меня с ним «дискуссий» в годы аспирантуры. Но позже, когда мы говорили о разных научных (философских) и околонаучных (чаще всего – политических) вопросах, далеко не во всем я соглашался с ним. И вот одно только это – смел не соглашаться и не находил в этом ничего непозволительного, необычного, недопустимого, наконец, смелого – было и впрямь далеко от ситуации, когда «магистэр диксит». Впрочем, сегодня – в отличие от средневековых времен – это, кажется, является «научнопедагогической нормой», может быть, и всегда являлось таковой там, где живая мысль рождала другую живую мысль.

Но вот что уже здесь, в последнем случае, замечательно; уже здесь выдает его как учителя. А вместе с этим раскрывает и черту (воплощенную и в нем) российского Учителя вообще.

Он был совершенно лишен тщеславия Всезнающего Профессора, вообще гордыни от того, что он – Профессор, магистэр, который диксит, а остальные, казалось бы, должны ему внимать с открытыми ртами. Потому что, будучи умным человеком, не позволявшим тщеславию затмевать свой разум, понимал, что это не совсем обязательно должно быть так. К тому же у него было хорошее чувство юмора.

Увы, как часто многие из нас выглядят смешными всего-то из-за такой «малости» – не хватает чувства юмора.

Он умел слушать, вникал в то, что он слышал (от кого бы это ни исходило), умел оценить то, что услышал, вступал в полемику, в спор, если был не согласен. Потому что его всегда интересовало дело, интересовала истина. Ему было, наконец, просто интересно. Мог спорить горячо. Иногда, даже очень разгоряченно, если посчитал нечто несправедливым или недопустимым – я помню один такой случай на заседании кафедры (то ли методического совета – боюсь ошибиться), когда я еще был ассистентом или аспирантом. Но вообще-то любил знание, любил узнавать. И его нисколько не смущало, что при этом его собеседником была «неровня» ему по социальному статусу. Думаю, ему и в голову не приходило что-нибудь подобное. Наверное, вздумай кто-нибудь ему указать на это, он бы не сразу и понял-то о чем идет речь. Только вот порой было любопытно (я не нашел другого, может быть, более точного слова) наблюдать, как он, почти восторженно обращаясь к окружающим, расхваливал собеседника, както по-детски любуясь им. Мог при этом и подшучивать, перемежая шутки своим коротким и добродушным смехом. Это – когда видел смущение собеседника.

Я много раз наблюдал его таким. Молодежь тянулась к нему, относилась с нескрываемым уважением и «запросто» вступала в разговор.

Не смущалась его. Не робела. И не только с кафедры философии. Некоторые даже первыми заводили разговор и даже первыми протягивали ладонь, чтобы поздороваться. Наверное, последняя «наглость» у некоторых «чиновников по кафедре» (так были обозначены должности в университетском Уставе 1804 года) вызывала бы чувство долго кипящего оскорбления и подозрения в неуважении к «статусу».

Он мог себе все это позволить. Маленькая, но очень характерная деталь: все, кто знал Марата Борисовича в бытность его заведующим кафедрой, должны помнить, сколь почти по-спартански просто выглядел его кабинет, – словно подчеркивая, что хозяин его, если и не относится равнодушно к должности, которую олицетворяет этот кабинет (в противном случае, зачем было ее занимать – Марат не был лицемером), но и не считает ее «священной коровой», которой следует молиться. Впрочем, допускаю, что здесь могли сказаться также и его неприхотливость, и его – на этот раз уж точно: равнодушие – к помпезности, тщеславию.

Я говорю о другом. Он был Большим человеком. Сам был даровитым. И, как всякий человек такого рода, мог отдать должное способностям других людей, не боясь быть «униженным» и «оскорбленным». Потому что сам мог одаривать. Ему было, что дарить. Было, что дать. Он был настоящим Учителем.

Пишу эти строки, а где-то в подсознании колотится: ему бы это не понравилось, он бы хмурился. Марата Борисовича и юбилеи-то смущали оттого, что он оказывался в центре внимания и ему «курили фимиам». Однажды какую-то свою «дату», что отмечали у него дома, он решил даже провести в форме фуршета.

Видимо, думал, что люди будут в таком случае меньше говорить о нем, но люди есть люди:

просто постепенно «разбрелись по стульям».

Но, несмотря на это «недремлющее подсознание», я все же продолжу. Продолжу потому, что ему уже ничего не нужно, его уже ничто не может смущать. Это нужно другим. Люди нашего времени, втянутые или охотно втянувшиеся в омут ценностей, очень далеких от тех, которым следовал в своей жизни «негрозный Марат», склонны быстро, увы, все забывать. А это все же несправедливо – забывать и думать, что и не может быть других-то людей, кроме многих нынешних, столь непохожих на «странного» Марата, конечно, «хорошего, несомненно, вызывающего симпатию и даже ностальгию по временам рыцарей», но «больно уж несовременного». Может.

Это вовсе не значит, что он был начисто лишен честолюбия, что у него не было самолюбия, не было «эгоизма», то есть «я». Нет, все это было.

«Я» есть даже у людей, у которых подозревать-то его наличие порой бывает затруднительно. Однажды на улице Баумана я невольно прислушался к разговору двух молодых людей, что шли чуть поодаль от меня, слева. Замедлил шаг, стал бросать на них взгляды искоса:

интересно стало. Типажи. Она – пигалица, на лице много краски, юбка по самую «здрасьте». Он – обхватил ее сзади рукой за шею, почти сжал ее, повис на ней, едва не пригибая девицу к земле. Она, кажется, от этого «ярма» и не испытывала никакого неудовольствия, неудобства или смущения. Напротив, выглядело так, что для нее это было очень естественно и привычно. Слушала и время от времени поддакивала ему. На двоих у них было слов 25 – 30, в остальном они изъяснялись междометиями, которые, видимо, согласованно выражали всю гамму их чувств. И вот, когда он выплюнул очередное междометие, она как-то встрепенулась, едва не сбросила его руку со своего плеча, вскинула голову и, полуобернувшись к нему, стала выстреливать слова, перебивая его и нетерпеливо, быстро и капризно похлопывая ладонью по его боку: «А, я-то, я-то! Помнишь? Помнишь, что я-то ему сказала? …». Мне стало жаль эту обреченную на страдания девицу. Но ведь и у нее было «Я». И у нее тоже.

Боюсь, и эти наблюдения не понравились бы «Марату» – наверное, он в них усмотрел бы (насколько я его знал) некое неуважение, даже пренебрежение к человеку, высокомерие, которого он терпеть не мог. Но ведь это не воспоминания просто, а эссе – значит, здесь и я могу говорить.

Так, был ли он честолюбив? Был ли эгоистичен (в буквальном – от «я», а не в сложившемся смысле этого слова)? Конечно. Он мог и обидеться, мог обижаться, и это бывало видно. Но он обладал какимто еще не каждому известным чувством достоинства. Оно, это чувство, было буквально отлито, выгравировано на его лице, запечатлено в выражении его глаз (посмотрите на фотографию, что висит на стене, на кафедре общей философии КФУ!). Оно пристало к его осанке – не броское, но бросающееся в глаза. Он мог при этом совмещать это с уважительным, даже почтительно-спокойным отношением к власть имущим (может, и были у него максималистские «выходки», но я их не застал). Я помню это; я помню, как он однажды, он, вот такой, спас меня от гнева проректора Ш.Т. – тот, кто работал в университете давно, знает, что это такое.

Но я имею в виду все же другое, когда говорю, что, да, он был честолюбив. Он, конечно, понимал и видел, как к нему относятся его непосредственные ученики, коллеги по кафедре, выпускники. Думаю, что это ему льстило, хотя он и не показывал вида (я не замечал, по крайней мере; только видел, правда, что он с шутками отмахивался, когда некоторые наши девочки не могли скрыть этого отношения во время какого-нибудь застолья). У него, думаю, было другого рода честолюбие, другой эгоизм – он гордился в душе этим к нему отношением. И когда в его сознанье вспыхивала искорка этого осознания,

– подозреваю, «негрозный Марат» был исполнен настоящей гордыни.

Пишу, пишу, но меня не оставляет все же мысль, что Марат Борисович осудил бы меня за то отношение к людям с улицы Баумана – и впрямь, наверное, не очень… красивое – которое заметно из описанного случая. Потому что сам-то он всегда, прежде всего, старался видеть в людях хорошее. Прежде всего. Это была его «фирменная черта». Это была великая черта российского Учителя, каким он и был всегда. Эту черту его отмечали люди самой разной «породы». Одни спокойно, – потому что и сами не находили здесь ничего особенного (таких было немного – я знаю и таких учителей, и друзей своих); другие – настороженно, словно открывали что-то подозрительное у вида Homo sapiens (эти теперь в фаворе); третьи – уважительно; четвертые носились с этой его чертой, восхищаясь подчеркнуто.

Он был, по-моему, действительно, уверен в том, что в каждом человеке есть что-то хорошее и из этого исходил (поэтому терпеть не мог сплетни), хотя, разумеется, видел и недостатки людей, с которыми работал и которыми руководил. Руководитель он, правда, был либерального или демократического типа (не знаю, как правильнее сказать), снисходительный к слабостям и невинным недостаткам других, особенно когда находил в них способности.

У него, впрочем, был и один свой «выдающийся» недостаток, который совсем не нравился (нравятся ли вообще недостатки комунибудь?), в свою очередь, всем этим людям: на заседаниях кафедры был очень говорлив, вел их очень долго и излишне дотошно разъяснял вещи, которые всем казались и без того ясными. Это не самый большой из человеческих «пороков» – сколько их, немногословных, «застегнутых» и весьма «приятных во всех отношениях» гуманоидов, источающих, между тем, ядовитые газы, на первых порах и не ощутимые-то вовсе, разве что вызывающие некий сладковатый привкус.

Это его качество исходило вовсе не из какой-то любви к заседаниям и уж, конечно, не из недоверия к разумению своих коллег. Это было обратной стороной его достоинств, думаю я теперь. Это было своеобразным проявлением его открытости и задушевности. Откровенности даже. Это было вызвано желанием все договорить до конца, ничего не оставлять «за пазухой».

А еще чувством ответственности. Он нередко на этих заседаниях возмущался теми проявлениями безответственности и легкомыслия, которых хватало у некоторых из нас тогда. Он вообще (как и все тогдашние «старики») был ответственен и дисциплинирован. Мне попадало тоже.

Ни тогда, ни теперь тем более, я не разделял и не разделяю эту его «фирменную черту» – находить в людях, прежде всего, хорошее.

И не потому вовсе, что не предполагаю в них этого. Нет, во многих, быть может, даже у большинства из них есть и это (если только не задевать их удобства и эгоистических интересов, «не трогать» их). Просто быть Человеком – это трудная работа, быть может, самая трудная.

Не каждому по плечу. Марату Борисовичу она была под силу.

Но он вовсе не был прекраснодушен. Не так уж было мало вещей и людей, которые его возмущали. И чаще всего в одном плане. Но в его устах это было приговором, не подлежащим обжалованию. Ибо его нельзя было обжаловать в принципе. «Ну, это же непорядочно!» – вот что не раз слышал я от него о каком-нибудь поступке или высказывании (нередко о публичном, сделанном, например, о советском прошлом бывшими «попами марксистского прихода»). То, что было непорядочно, обжаловать было нельзя. Даже преступление могло заслуживать снисхождения, но только не это, полагал, кажется, он, судя по той гримасе, близкой к отвращению, которую я видел на лице его, когда он произносил эти слова: «Ну, это же непорядочно!».

Вот таким был «негрозный Марат» – «мой» Марат Борисович Садыков. Он был настоящим Учителем, российским Учителем, учившим своими поступками, своим отношением к людям, даже своими слабостями – и, правда, ничто человеческое ему не было чуждо. Он был, наконец, из тех, кто, говоря словами поэта Андрея Дементьева, «радуется каждый раз за тех, Кто снова где-то выдержал экзамен».

Я ни на минуту не сомневаюсь, что мог бы услышать в ответ несогласные, даже ворчащие, что-то бурчащие голоса, быть может, и некоторый строй несогласных голосов – по-другому никогда не было и не может быть, когда речь идет о Настоящем человеке. В противном случае я был бы очень огорчен – знать, где-то слукавил, где-то был неискренен, где-то соврал. А так, услышав эти голоса, даже предположив, что они не могут не быть, я буду доволен: не слукавил и не соврал. Был искренен.

Чуть выше я повторил очень банальную, по существу, вещь:

быть Человеком – трудная работа. Эта вещь проста и правдива до кристальной очевидности, но и «эпохальна» в своей простоте, подобно, например, «четырем благородным истинам» Будды.

И, быть может, шаг к этой работе начинается с того, чтобы помнить, говоря словами того же поэта, вот о чем: «не смейте забывать учителей». Не смейте.

Докторская диссертация Т.М. Шатунова

Мое знакомство с Маратом Борисовичем Садыковым состоялось, когда я была студенткой четвертого курса отделения научного коммунизма историко-филологического факультета Казанского государственного университета. Закончив третий курс, весной мы сдали самый трудный экзамен за все годы обучения – исторический материализм – Борису Константиновичу Лебедеву, который читал этот курс нашей группе целых три семестра, и уже стало понятно, что именно он – мой научный руководитель на долгие годы. А Марат Борисович? На четвертом курсе я обнаружила какие-то пробелы в своих знаниях по предмету, на базе которого выросла современная российская социальная философия и который в наши студенческие годы назывался коротко «истмат». Попросилась слушать лекции к М.Б. Садыкову, работавшему по этому курсу в паре с Борисом Константиновичем, и – была допущена! Так я попала на младший курс «вольнослушателем» еще одного варианта истмата. И первое, что обнаружила – что этот курс был во многом другим. Марат Борисович читал его страстно (он всегда потом любил повторять слова Гегеля о том, что ничто великое не делается без страсти), увлеченно.

А на пятом курсе произошло еще одно замечательное для меня событие: Борис Константинович одобрил один фрагмент из моей дипломной работы и предложил опубликовать этот фрагмент во «взрослом» научном сборнике. Я очень гордилась этим предложением, но, как оказалось, надо было еще показать текст редактору, а редактором был – Марат Борисович!

Пропустит или нет? Удостоюсь ли я чести быть опубликованной вместе с корифеями кафедры философии КГУ?

В этой студенческой статье рассматривался вопрос о единстве опредмечивания и распредмечивания человеческих сущностных сил.

Сюжет гегельянско-марксистский, но я придумала, как мне казалось, интересное дополнение к этому хорошо известному сюжету. Опредмечивание и распредмечивание как стороны одного и того же процесса человеческой деятельности не равны друг другу. И сами себе тоже не равны. Опредмечивание предполагает непосредственный результат – предмет, в котором воплотились замыслы, цели, умениязнания-навыки человека. Однако за непосредственным результатом всегда скрываются результаты более отдаленные, опосредованные.

Например, если девушка учится печь пироги, то результатом будет не только пирог. Пирог вообще есть вещь эфемерная, съел его, и дело с концом. Как говорил Маркс, продукт на самом деле есть лишь мимолетный момент процесса производства, а настоящим результатом выступает сам человек. В нашем случае, видимо тот, кто съел пирог и теперь сыт и доволен жизнью. Однако есть и еще более интересный результат данного процесса – пирожница. Первый пирог, как известно, комом, но зато потом… А самое главное, что свойства муки, теста, печки, огня – превращаются в знания-умения-навыки нашей хозяюшки. И этих сущностных сил гораздо больше, чем то, что потребует от нее один отдельно взятый пирог. Получается, что опредмечивание никогда не равно распредмечиванию. Внутри каждого из этих процессов, равно как и между ними всегда существует система «зазоров», несовпадений. Одно всегда больше и самого себя, и другого.

Опредмечивание и распредмечивание – как инструменты для высекания огня. В этом несовпадении – источник творческого, Прометеева начала в человеке.

Марат Борисович читает статью, долго молчит, держит паузу.

Таинственно улыбается. И вдруг говорит: «Мне понравилось вот это, про прометеево начало в человеке. Поставьте недостающие запятые, я Вам все отметил, и быстрее – в печать».

Это была моя первая студенческая публикация. Марат Борисович всегда видел в нас не просто «подопечных», но и, если можно так сказать, младших коллег. Позже, когда я была уже аспиранткой, он стал заведующим кафедрой, маститым профессором, председателем Совета по защите кандидатских диссертаций.

А его собственная докторская диссертация написана на тему, актуальность которой в современных культурно-исторических реалиях постоянно возрастает: «Государственное единство советских наций и общность их интересов (социально-философский аспект)». Конечно, сейчас никто не пишет о «советских нациях», жизнь пошла по другому руслу. Однако вряд ли кому-то нужно объяснять, что для многонациональных государств, каковым по сию пору является в том числе и Россия, вопрос о формах государственного единства наций остается жизненно важным. Достаточно остро стоит и вопрос о сочетании и взаимодействии интересов различных социальных субъектов в едином полиэтничном политическом образовании. Получается, что диссертация, написанная в самые «советские» годы (защитил ее Марат Борисович в 1979 году в Минске, в Институте философии и права Академии наук Белорусской советской социалистической республики), актуальна и в наши «постсоветские» времена.

С первых страниц работы читатель понимает, что перед ним серьезный, глубоко продуманный и по-настоящему философский труд. Конечно, как и любому ученому, Марату Борисовичу не было дано уйти от реалий своего времени. «Может ли историческое существо мыслить историю исторически?» – этим вопросом, сформулированным видным французским мыслителем Полем Рикером, Марат Борисович неоднократно задавался, читая студентам философского факультета курс философии истории. Вот и я теперь обнаруживаю в его работе идеи, в которых воплотилось мастерство историка и правоведа, стремящегося мыслить историю исторически и одновременно философски.

Неожиданно для себя открываю, что Марат Борисович в тексте своей докторской совершенно не приемлет советские политизированные идеологические штампы. Люди старшего поколения прекрасно помнят, что среди этих штампов бытовало, например, клише о советской культуре, которую считали социалистической и одновременно интернациональной по содержанию и многообразно национальной по форме. Марат Борисович не соглашается с этим клише и пишет о том, что национальное далеко не только форма культуры, оно «и само содержательно» [1, c. 6]. М.Б. Садыков вносит существенные коррективы в анализ полиэтничности российской политической и культурной жизни. Так, например, он утверждает, что интересы нации и интересы республики – далеко не одно и то же, размышляет о том, что необходимо различать подлинные интересы нации и мнимые, которые формулируются в целях достижения чьих-то эгоистических амбиций и сиюминутной выгоды. Разве не звучит это требование и сегодня суровым приговором некоторым современным политическим деятелям?

Кроме того, Марат Борисович предлагает отличать объективный интерес от субъективной заинтересованности. Это касается и личности, и любой исторической общности. Причем сегодня видеть эти различия не только политически актуально, но и жизненно важно.

Человек, как и нация, может не осознавать своих подлинных интересов, не узнавать их в том, что обнаруживает, например, философ или историк. И в то же время «вестись» на игры с этничностью, которые Марат Борисович считал проявлением мнимонационального интереса. Нация, республика, народ и даже отдельный человек должны проявлять в этих вопросах зрелость позиции. Инфантилизм личности уже не является в наши дни ее личным делом, от него могут пострадать близкие люди и не только они. Насколько же страшней, когда инфантилизм проявляют целые государства, где политические деятели выдают свою личную заинтересованность за государственный интерес.

Овладеть процедурой различения субъективной заинтересованности и объективного социального, в том числе, национального, интереса как раз и позволяет надежный методологический инструментарий исследовательской работы М.Б. Садыкова.

Еще одна простая, но важная идея научного проекта Марата Борисовича заключается в том, что в федеративном государстве общегосударственные интересы должны превалировать над интересами отдельных республик, политических партий и политических деятелей. Конечно, эта идея не новая и не во всех своих редакциях бесспорная. И все же: постперестроечная Россия неоднократно сталкивалась с ситуацией, когда интерес какой-то отдельной корпорации или частной торговой организации ставился выше интересов народов России или в целом государства Российского. Последствия подобных «неразличений» трудно переоценить.

И еще одна мысль: необходимость реального и осознаваемого участия рабочего класса России во всех ее сложных социальных трансформациях, в формировании национальных интересов, национальной идеи России. Сегодня на меня эта, в общем-то, несложная мысль производит ощущение глотка свежего воздуха после душного помещения. Откуда такое впечатление?

Россия всегда была своеобразным полигоном истории, местом, где осуществлялся «парад» культурно-исторических форм. Здесь за фантастически короткий для мировой истории период сменили друг друга крепостное право и капитализм, капитализм и социализм, социализм и снова капитализм. Естественно, в социальных процессах, протекающих в нашей стране, всегда оставались следы всех этих формаций. Нелишним было бы знать, остались ли теперь какие-то следы социализма и коммунизма, какова их историческая перспектива. Известно, что социальной базой социализма всегда считался именно пролетариат с перспективой развития в рабочий класс, способный быть коллективным и сознательным хозяином достаточно больших участков общественного производства. Российский пролетариат неоднократно проверялся историей на социальную и политическую зрелость, и, скажем без преувеличения, на него с надеждой смотрели трудящиеся всего мира. Сейчас население нашей страны практически полностью вовлечено в два противоположно направленных, но, как оказывается, параллельных процесса. С одной стороны, это процесс предельной пролетаризации, в котором наемными работниками становятся представители практически всех слоев населения [2]. С другой стороны, это своего рода депролетаризация, когда бывшие наемные работники, в том числе бывшие работники государственных учреждений, оказываются выброшенными на свободный рынок труда и вынуждены торговать на базаре или дрожать за каждую найденную даже временную работу. Эта часть населения, как правило, еще и стоящая в очереди на работу на бирже труда, нередко бывает полностью деморализована, духовно обобрана и утрачивает чувство естественной гордости человека, способного чтолибо созидать. Жизнь таких людей превращается в выживание, в погоню за деньгами, в которой полностью теряются все человеческие качества. Если Маркс писал когда-то о «частичном рабочем», который в условиях капитализма становился придатком машины, то теперь такой депролетаризированный человек становится мельчайшим элементарным придатком движения мировых капиталов. Вряд ли у него есть историческая перспектива стать когда-то гордым представителем какой-то рабочей профессии. Пролетариат в современной России размыт и морально дезориентирован. Он почти уже не существует, и его исторические задачи (миссия), конечно же, не выполняются. Колесо истории зависло над Россией и осуществляет холостые обороты. Но без ведущей роли рабочего класса процессы интернационализации будут буксовать и подменяться глобализационными процессами, в которых под вопрос ставится и Российская идея, и национальная (этническая) идентичность народов России. Вот почему хорошо известные в советском марксизме положения о ведущей роли рабочего класса, как в формировании национальных интересов, так и в развитии процессов интернационализации, сегодня звучат не ностальгически, а по-новому актуально.

В многонациональном и поликонфессиональном регионе, каким является Татарстан, эти вопросы навсегда останутся важными, поскольку решить все проблемы «диалога культур» раз и навсегда никогда не представляется возможным. Мы можем их только решать, вечно находиться в процессе поиска адекватных решений. Это процесс, который имеет свое начало, но не имеет завершения. Становление многонационального государства, будь то Татарстан или Россия – не событие, а процесс, и об этом напоминают многие страницы докторской диссертации М.Б. Садыкова.

Однако Марат Борисович никогда не был «чистым» философом, теоретиком. Он был абсолютно, причем, естественно талантливым руководителем. Руководил крупной общеуниверситетской кафедрой, на которой в итоге было открыто отделение философии, преобразованное позже уже под руководством М.Д. Щелкунова в философский факультет. Кафедра, таким образом, в течение довольно долгого времени, нескольких лет, выполняла учебную нагрузку, соответствующую учебному плану целого философского факультета МГУ. Нас было в это время примерно двадцать человек. И ни одному из нас даже в голову прийти не могло, что руководить нами ему трудно. Казалось, все решалось легко и само собой, шло по накатанному пути.

Только теперь я понимаю, что это было лишь кажимостью. И все же, руководя этим непростым коллективом, Марат Борисович был очень органичен в своей деятельности. Как бы «между прочим» воспитывал нас в лучших университетских традициях. Без видимых усилий, между делом «сподвигал» многих из нас на интересные научные проекты, и мы писали книги и статьи иногда просто потому, что стыдно, неудобно было обмануть его надежды. Под его «нажимом», а лучше скажем, «благотворным влиянием» в 1995 году мы с Натальей Терещенко выиграли фантастический по тем временам трехгодичный грант РГНФ и впоследствии написали книжку «Постмодерн как ситуация философствования» (СПб., Алетейя, 2003). Меня он не только убедил писать докторскую диссертацию, но и стал моим научным консультантом. Он консультировал и мог бы консультировать еще многие наши работы. Просто не успел.

Литература

1. Садыков М.Б. Государственное единство советских наций и общность их интересов (социально-философский аспект): автореф. дис.... д-ра философск. наук / М.Б. Садыков. – Минск, 1979.

2. См.: Юринов В.Ю. Социально-философский статус категории «пролетаризация» и его методологические возможности / В.Ю. Юринов // Проблема культурной идентичности в глобализируещемся обществе. – Казань: Изд-во КГУ, 2009. – С. 55 – 60.

Философ духа О.Д. Агапов Радость от события встречи, ученичества и содружества с профессором, доктором философских наук Маратом Борисовичем Садыковым до сих пор со мной. Даже его уход в мир иной кажется именно уходом, а не утратой. Каждое свое новое дело, инициативу внутренне стремлюсь соотнести с теми принципами, идеями, подходом своего научного руководителя, как по кандидатской, так и по докторской диссертации. Также, по мере сил, стремлюсь сообщить этот дух открытости и доброжелательства, принципиальности и высокой теоретико-методологической культуры, гражданской ответственности, всем, кто работает со мной на научно-педагогическом, социальногуманитарном или общественно-политическом поприще.

Наше знакомство состоялось в 1997 г. Марат Борисович радушно встретил меня как заведующий кафедрой и председатель диссертационного совета, пообещав, что он подумает над предлагаемой мною темой кандидатского исследования, а также над тем, кто станет моим научным руководителем. В итоге, после еще двух консультационных встреч, он сам выступил с инициативой научного руководства, предложив совершенно новую проблематику для исследования и решительно заявив, что именно тема интерпретации, развития герменевтического сознания станет ведущей для российского философского сообщества в ближайшие 10-15 лет. Как видим, его философская интуиция не подвела, поскольку, полагаю, не будет преувеличением утверждение о том, что разум современного человека носит принципиально интерпретативный характер. Вместе с тем сразу следует отметить, что Марат Борисович не разделял господствующей в то время эйфории по поводу методологии постмодернизма, перспектив постнеклассического мышления в целом. В историко-философском плане он был оптимистом относительно судьбы классической линии философии, полагая, что в истории человеческого рода еще не раскрыт весь потенциал и мощь классического античного разума. Иными словами, он был убежден, что только хорошее знание античной философии, ее принципов, методологии позволяет преодолеть мощнейшие вызовы эпохи post (постсоветизма, постмодернизма, постколониализма, постсекуляризма).

Он был чрезвычайно щепетилен относительно авторских прав и «презумпции ума» каждого философа, стремясь адекватно донести на лекциях и в статьях мысль, идеи, методологию каждой философской фигуры, к характеристике которой он обращался. Примечательно, что это касалось не только философов, которые по духу близки ему, но и тех мыслителей, которые, по ряду моментов, были абсолютно не комплиментарны его взглядам. В связи с этим вспоминаются наши долгие разговоры, в течение как минимум пяти лет, о значении, месте и роли социальной философии Карла Раймунда Поппера или о теоретико-методологическом значении философии Мишеля Фуко. Полагаю, что, осуществив в течение всей жизни глубокое исследование идей К. Маркса, он в 90-е гг. стал ближе не к марксизму / неомарксизму, а к И. Канту (шире – неокантианцам), к теоретическим поискам В. Дильтея, М. Вебера. В одной из последних бесед мы говорили об истоках тоталитаризма, об истоках тотальности в мышлении и поступках людей. В частности, он, отмечая значение Х. Аренд в разработке темы тоталитарности, говорил о том, что она, вероятно, задала излишне политизированный контекст всей проблемы.

В целом, думаю, что Марата Борисовича можно смело назвать философом духа / духовной реальности, поскольку его интересовало богатство проявлений человека / человеческого рода. Неслучайно, он не одно десятилетие с любовью и всей страстью его исследовательской натуры читал и развивал курсы по философии истории, истории философии, социальной философии, философии образования. Неслучаен также его интерес к герменевтике, к основаниям, формам и пределам интерпретации в различных сферах общественного бытия.

Стремясь постичь духовный космос личности Марата Борисовича, необходимо отметить его талант организатора и инициатора научной работы на практически всех известных уровнях: это и руководство диссертационным советом, кафедрой, оргкомитетами всероссийских конференций и теоретико-методологических семинаров, коллективами авторов учебников и тематических изданий. Широта взгляда, злободневность проблематики, теоретико-методологическое разнообразие в аналитике, высокая историко-философская культура, смелость суждений стали «визитной карточкой» диссертационного совета при КГУ именно во время руководства М.Б. Садыкова, а его имя снискало добрую славу в философском сообществе России. Оно стало гарантом строгой, ясной и максимально объективной позиции в деле поиска истины, служения Отечеству и обществу. Действительно, участвуя на конференциях в любом из университетских городов Российской Федерации, не только старшее, но и младшее поколения философов всегда интересовались планами и материалами деятельности Марата Борисовича. Более того, было реальное ощущение того, что многие не только в Татарстане, но и в России буквально «сверяют часы» по заведующему кафедрой философии КГУ. В 90-е гг. он смог сохранить коллектив кафедры, минимально, скудными бюджетными средствами, но поддержать аспирантов и соискателей, развивать философское сообщество Татарстана. Мне не раз приходилось слышать от ведущих фигур в философском мире Казани и республики, что Марат Борисович явил для них пример политически неангажированного мыслителя и человека большой культуры, позволившей им изжить многие мифологемы постсоветского периода.

Отдельной гранью научно-педагогического таланта Марата Борисовича было искусство ведения научных форумов, мастерство создавать дискуссионное поле, где даже непримиримые оппоненты начинали «работать» не на конфронтацию, а на конструктивное разрешение проблем онтологического или гносеологического, этического или эстетического плана. Он ценил живую мысль, умел слышать и слушать других, умел как-то незаметно переводить поверхностные суждения в плоскость метафизического вопрошания.

Относительно стиля научного руководства Марата Борисовича можно сказать одно – отеческая забота и любовь, возможность проявления потенциала и дара аспиранта или соискателя. Не только сам аспирант, но все его близкие входили в сферу заботы Марата Борисовича. Практически все его аспиранты и соискатели становились членами его дружной семьи. Для каждого у него было ободряющее слово, улыбка, дельный совет.

Он был чрезвычайно деликатен и терпелив, но, вместе с тем, настойчив в продвижении идей, составляющих гипотезу диссертационного исследования. Он создавал своему аспиранту информационное и коммуникационное пространство созидательной творческой деятельности, роста его методологической культуры, личностного подхода к проблематике социальной философии. В отличие от многих научных руководителей-«снобов» Марат Борисович никогда не боялся признать, что что-то не понимает или не до совершенства знает суть вопроса. В нем явно был сократовский архетип философа, готового ради постижения истины сказать, что «я знаю, что ничего не знаю». Тогда он вместе в соискателем «нарабатывал» материал, советовался с коллегами, работающими в этой сфере не первый год. В итоге появлялся синергетический / синергийный эффект, дающий всем переживание подлинной радости бытия, радости освобождающей от мифологем повседневности мысли. Написание диссертационного исследования превращалось в подлинный катарсис – очищение от «ходячих»

банальностей.

Безусловно, о Марате Борисовиче Садыкове, как человеке, философе, ученом-гуманитарии, гражданине можно еще немало вспомнить, рассказать, но я знаю одно: на таких искренних и светлых тружениках держится мир. Наше дело, учеников и коллег, хотя бы, в меру сил, продолжить его путь.

Слово и дело: воспоминания об одном споре на семинарском занятии Марата Борисовича Садыкова Е.А. Бугарчёва В мою студенческую бытность Марат Борисович читал нам два курса лекций. Первый из них был в рамках курса социальной философии, второй – самостоятельный курс – философия истории. Мы знали его как лектора, одного из старейших преподавателей кафедры философии КГУ, мудрого руководителя кафедры и просто приятного в общении человека. В то время, когда молодые преподаватели предпочитали педагогические методы «шоковой терапии», «мозгового штурма», неожиданных вопросов, лекции и семинары Марата Борисовича проходили в настолько спокойной обстановке, что он не раз пенял нам за нашу неспособность спорить и дополнять материал.

Впрочем, когда шла лекция, Марат Борисович неспешно рассказывал те вещи, спорить с которыми не хотелось. С виду сухая, подробная, излишне теоретичная лекция легко превращалась в удобнейший конспект, так что даже нерадивому студенту во время сессии оставалось удивляться, насколько полны и исчерпывающи его записи.

Сам Марат Борисович неоднократно вспоминал, что за всю свою жизнь ни разу не пытался писать стихов. Он говорил это с иронией, часто задавая нам вопрос «Вы-то писали стихи?». Вот я, признавался он, честное слово, сам никогда не пробовал, даже в молодости. Только позже нам стало ясно, что такова была натура и дар этого человека

– не писать стихов, но быть глубоким, всесторонним Теоретиком. Это имело свое проявление и в жизни. Будучи теоретиком, он вел размеренный образ жизни, продиктованный его способом мыслить всегда спокойно, в своем ритме. Для нас, молодых, дисциплина, ритм представлялись чем-то скучным, а Марат Борисович с легкостью рассказывал о своей диете, которой он придерживался последние годы, о распорядке дня, существовавшем и в его студенческие времена, и 500 лет назад в европейских университетах.

Однажды на семинаре по духовному производству (входившем в курс социальной философии для отделения «философия») произошел спор. Лектор и студенты скрестили копья не на шутку. Предметом спора стал рассказ А.И. Куприна «Брегет». Марат Борисович в красках описал сюжет, и даже те, кто не читал этого рассказа, не остались равнодушными к герою. Тогда профессор сказал: «Этот молодой человек (имея в виду поручика Чекмарева [см. 1]) был сильный духом». Мы заспорили. Ведь главный герой покончил жизнь самоубийством, не сумевши рассказать правду сослуживцам! Марат Борисович стоял на своем, а нам тем вечером показалось, что этот рассказ

– символ слабости закабаленного предрассудками человека. Может быть сейчас настало время продолжить тот спор или, по крайней мере, разобраться, почему наши студенческие взгляды так не совпали со взглядом профессора Садыкова?

Сегодня мне вспоминается, как мы, студенты философского отделения, были настроены все объяснять. Эту процедуру проделывали преподаватели разных дисциплин, это требовалось от нас на семинарах… Так что попытки все объяснять скоро стали привычной процедурой, способом мышления. Достаточно сказать, что в быту мы все время сталкивались с одними и теми же вопросами: «Что вы делаете на философии? Что такое философия? Зачем она нужна?». Отбиваться от подобных вопрошаний приходилось когда шуткой, а когда и серьезным разговором. По этой причине нам казалось естественным, что любые недоразумения надо решать с помощью разъяснений. Герою рассказа Куприна, нам казалось, стоило объясниться перед сослуживцами. Он мог пострадать, ему могли не поверить, но обнаружить правду он был обязан. В этом поступке – объяснении – как нам казалось, заложены мудрость, скромность и мужество.

Марат Борисович стоял на своем: поручик Чекмарев был честен и мужественен в своем поступке. И вот парадокс: студенты, чей ум с трудом перестраивается на теоретические рассуждения, ратовали за «слово», а лектор-теоретик выступал за «дело». Ведь герой «Брегета»

не стал не только объясняться, но и даже долго размышлять над произошедшим. Его собственная жизнь, честь, достоинство как бы скрепились в одном моменте – когда он был опозорен перед сослуживцами, офицерами! Не словом, объяснениями или извинениями он проявил уважение и любовь к ним, а делом, стоившим ему жизни. Недаром рассказчик вспоминает о Чекмареве как об одном из самых ценных людей, с кем ему приходилось сталкиваться в жизни. Что могло еще тронуть грубые сердца офицеров? Гибель невинного, самого славного из них осталась в душе каждого пронзительным воспоминанием, трагедией и проявлением героизма одновременно, напоминая невинную христианскую жертву за нравы эпохи.

Говорят: либо жить, либо мудрствовать. Тем более, сегодня мне кажется удивительным, что «теоретик» Марат Борисович встал на сторону «практика» поручика Чекмарева. Это было нам уроком. Объясняя, понимая мир, умея с помощью слова достигать результатов, мы иногда можем забыть, что «приходит день, приходит час» – совершить Дело. И быть готовым к нему надо уже в сознании, в мировоззрении и просто в своих отношениях с окружающими (перед которыми лицо, честь боишься потерять).

Пожалуй, все сказанное является лишь небольшим воспоминанием о когда-то произошедшем споре. Тогда, на семинарском занятии, позиция лектора осталась непонятой. Однако всегда есть соблазн и удовольствие додумать даже маленькую проблему до конца и поставить в споре своего рода точку.

Литература

1. Куприн А.И. Брегет / А.И. Куприн. – URL: http://www.vekserebra.ru/kuprin/breget.htm (дата обращения: 10.09.2012).

–  –  –

Философия – это не только череда и приключение идей. Она есть чрезвычайно персонифицированная – личностная – познавательная форма. Сама философская идея культурно значима именно в привязке к личности философа, ее выдвинувшего. Поэтому философия – это не только и не столько история философии, сколько история философов, их жизненных судеб. Конечно, идея и личность философа, а значит, и его персональный жизненный путь и опыт – неразделимы. Но в том-то и дело, что история философии увлекательна еще тем, как сам философ «общается» с идеями, своими и чужими, живет ли он в соответствии с требованиями, которые «содержатся» в его собственных идеях, или же он выдвигает их «вопреки» своему образу жизни. Поэтому то, как соотносятся идеи философа и его поступки, его жизненный путь, так или иначе также включается в историю философии.

Кто-то из философов оставил след не только благодаря своему оригинальному видению мира, интересным постановкам проблем и таким же увлекательным их решением, но и благодаря своему проживанию жизни, своей жизненной форме. Это, по всей видимости, происходит прежде всего потому, что каждый философ постоянно живет ввиду задачи поиска жизненного смысла такой абстрактной дисциплины, как философия. Каждая философская жизнь – это своеобразный опыт философиодицеи: оправдания философии как таковой и оправдания присутствия философии в своей собственной жизни. В результате умозрительное философствование оборачивается практикой реализации смысла жизни.

Следует иметь в виду, что само философствование влияет не только на жизнь самого философствующего. Для меня философия – самая прикладная дисциплина, так как «прикладывается» не в какойто абстрактный предмет или идею, а непосредственно в образ мысли, а значит, в образ жизни автора и адресата философских идей. Подлинный философ, легендарный философ, безусловно, влияет на судьбы других людей, на их мировоззрение и способ бытия. К примеру, Сократ как бесспорный философ-легенда, по всей видимости, и обрел «легендарный» облик прежде всего благодаря тому, что лишь одно его при-сут-ствие кардинальным образом меняло не только способ общения и поступания людей, но в пределе всю действительность.

Не будем забывать, что сама философия возникала особым путем. Интересную характеристику данному процессу дал Э. Гуссерль. Он отмечал, что через личностную форму древнегреческих философов вызревало не только философское сообщество, но и «новое человечество». Да, да, именно новое человечество – человечество, в разряд ценностей которого попала безусловная истина. И, согласно его мнению, данное аксиологическое изменение конституирует новое «общественное движение», включающее в себя новое «образовательное движение». И все это, повторюсь, происходило в рамках личностной формы. Но в связи с этим сама история возникновения философии накладывает особые требования к философствующему субъекту. И действительно, та или иная авторская философская система заново устанавливает мир, заново его переструктурирует в смысловом отношении. Поэтому, конечно, можно сказать, что благодаря философской идее постоянно возникает пусть не совсем новое человечество, но новое общественное движение и уж точно – новое философское сообщество, школа, направление. И в этом плане философ – это тот, кто переворачивает своим образом жизни именно саму реальность.

И именно поэтому у подлинного философа появляется Имя.

Кстати говоря, по мнению О. Розенштока-Хюсси, бытие человека всегда неразрывно связано с Именем; и у каждого бытийствующего человека его творческая миссия прочерчена именно именем. На наш взгляд, совпадением именования и бытия знаменуется такая форма человека, как личность. Интересно, что для философа Ю.

Тишнера добро существует только как Имя. Так, он отмечает: «У добра в мире есть свое имя, а не название. Оно не предмет и не вещь, не система структур. Оно – Адам, Ева, Авраам. Имя – это иной: иной, чем мир, в котором находишься. У имени свои задачи, определенные ценностями» [1].

У Марата Борисовича есть Имя – имя в семье, имя в университете, имя в городе и стране и, конечно, имя в философии. И когда мы называем Имя: «Марат Борисович Садыков», то вспоминается все то добро, что он сделал своим близким, коллегам и подчиненным, да и просто чужим людям. И, конечно, вспоминаем, как он трепетно и ответственно вынашивал свои философские идеи, по которым и жил, которым никогда не изменял.

Марат Борисович Садыков не любил высокопарных слов, особенно в свой адрес. Это был чрезвычайно скромный человек. Что удивительно, он мог сохранять это важное качество, несмотря на высокие посты, которые он занимал. У него был огромный авторитет среди людей. При этом он никогда не позволял себе ставить себя выше других людей. И, конечно, он хмурил бы брови, стеснительно сжимал бы губы и опускал глаза, нервничал бы и даже злился, если бы услышал, что мы его сравниваем с именитыми философами, с философами-легендами. Мы даже представляем, какое у него было бы лицо в такой ситуации, так как хорошо помним его состояние на его юбилеях. Искренние хвалебные речи в его адрес его смущали и очень мешали ему, приносили сильные неудобства.

Поэтому человек, который хочет написать о нем воспоминания, сталкивается с определенным противоречием или с трудностью. С одной стороны, столько хочется сказать об этом особом человеке и именно в высоких восторженных тонах, потому что это – чистейшая правда, а с другой стороны, внутренне спрашиваешь себя, понравилось ли бы это такому скромнейшему человеку, как Марат Борисович, не остановил бы он тебя, не пресек бы бескомпромиссным взором. В принципе ощущаешь некоторые смятения, потому что понимаешь, что в этом разговоре о Марате Борисовиче то, что нужно именно нам (и в определенной степени – нашему эгоизму), возможно, несколько не совпадает с тем, что было бы нужно именно ему. А потому задаешься предельным вопросом: хотел бы он увековечивания своего имени в «Садыковских чтениях»? Но и молчание в этой ситуации было бы предательством по отношению к тому, что он сделал для каждого из нас. Поэтому (чтобы не смущать его) мы и говорим о нем больше иносказательно – через философские идеи, через примеры других людей.

Человек, который действительно жил, жил «живой жизнью», полнотой бытия, бытийствовал, по всей видимости, не нуждается в каких-то особых (институционально созданных) катализаторах памяти о нем. Человек, который истинно бытийствовал, он не был, а всегда есть – есть по законам бытия, есть сам по себе. И по большому счету есть даже не столько память о Марате Борисовиче, сколько именно он сам: есть в нас, потому что мы стали другими рядом с ним, есть в наших отношениях, потому что в коллективе, которым он заведовал, не могло быть интриг и подвохов, есть в наших традициях, потому что они живы и поддерживаются в совершенно новых условиях, вопреки введению новых правил. Но Марат Борисович еще есть сам по себе: повторюсь, это не зависит от нашей памяти о нем. Он есть не тогда, когда о нем вспоминаешь (а в памяти есть что-то, что воспроизводится нашим усилием, волей вспомнить), он есть сам как таковой, есть очень естественно, очень органично.

Конечно, такой разговор нужен именно нам, ведь Марат Борисович уже есть, состоялся, сбылся (речь в данном случае идет не о прошедшем времени, вовсе не о том, что человека сейчас уже нет, речь идет о вечности, о законах бытия, в соответствии с которыми сбыться можно только при жизни). Это нужно нам – для того, чтобы мы сбылись, для того, чтобы мы были живы. М.К.

Мамардашвили в размышлениях о подлинной жизни произносит замечательную фразу:

мы живы, пока держим живыми других. И я ее всегда интерпретировала так: именно тогда, когда мы держим других живыми, мы сами живем живой, а не мертвой жизнью. Но в данном случае ее можно понимать и по-другому: наша жизнь продолжается до тех пор, пока благодаря нам кто-то жив. Марат Борисович постоянно держит нас живыми, и поэтому он жив даже после смерти. И вот именно такой замысел чтений в его память – дать нам состояться, жить подлинной жизнью – конечно бы, принял Марат Борисович. Ради общего дела, ради других он пренебрег бы своим личным неудобством.

Нам интересно было встретить у Ю. Хабермаса такой подзаголовок в одном его выступлении: «Интеллектуал и его общественность». И он заставляет задуматься. В этой части работы Хабермас пишет об особой публике интеллектуала – бодрствующей, откликающейся. Так вот, Марат Борисович собирал вокруг себя именно такую публику. И сам он был очень открытым для общественности, всегда жил в состоянии активного бодрствования. Но мы хотим сказать, что при этом на тех, кто хочет считаться общественностью Марата Борисовича, это накладывает определенные обязательства.

Мы хотели бы обратить внимание в связи с этим еще на слова Ж.-Л. Нанси, который писал, что модальность философствования – сообщаемость смысла, что философствование происходит посредством присутствия «в-сообществе». И когда мы говорим о Марате Борисовиче, мы особенно ясно понимаем справедливость этих слов. У Марата Борисовича была удивительная способность разделять с другими смыслы и сообщать их другим. И он очень трепетно относился к любым чужим идеям – с уважением и почтением. Относился по законам «научного этоса» Р. Мертона, согласно которым ученый ценит идеи вне зависимости от того, кто их выдвигает – молодой или старый, известный или неизвестный ученый, мужчина или женщина. Я бы даже сказала, что он более трепетно относился именно к тому содержанию, которое высказывали молодые философы.

Конечно, философия была главным делом жизни Марата Борисовича. И когда в университете начались сокращения часов по гуманитарным предметам, он боролся за каждый час по философским дисциплинам. Боролся, как мог. Ради философии, ради преданных философии людей, ради всех своих подчиненных и коллег.

Марат Борисович обладал не просто активной позицией по отношению к жизни, но и «героизмом разума» (Э. Гуссерль), «метафизическим мужеством» (Г. Померанц). Он не избегал острых вопросов.

Но это был не какой-то «воинствующий» героизм, а, скорее, героизм спокойствия и мудрости, умиротворяющий героизм разума. Он имел мужество додумывать мысль до конца. Он имел мужество предельно углубляться в самого себя и спрашивать с себя по максимуму.

К сожалению, я не была студенткой или аспиранткой Марата Борисовича, но, будучи лаборантом кафедры, я к нему ходила на лекции на «добровольных началах». И было чему поучиться! При этом можно было учиться не только в чисто содержательном плане, но и в методологическом. Меня поражало и до сих пор поражает, как можно так кратко, сжато и одновременно емко, объемно передать содержание истории философии. Я никак не могу этому научиться. А при семестровом курсе философии такая способность – просто необходимость. При этом некая фиксируемая тезисность (что позволяет студентам легко усваивать, записывать и запоминать материал) не превращалась в сухие схематизмы. Все было живо, интересно, увлекательно, с пояснениями. На некоторую структуру нанизывались бусинки полезных иллюстраций, примеров, собственных раздумий. Это были живые лекции с множеством импровизаций, с отсылками к проблемам, которыми непосредственно в силу своей специальности занимались студенты. Это была живая риторика, живая работа со словом (лекции Марат Борисович не читал, а рассказывал) И всегда присутствовала очень красивая мимика, очень красивые жесты, ведь в философе-преподавателе всегда есть что-то от артиста.

В философии имеют место быть примеры асоциальности или аполитичности тех или иных философов. Марат Борисович не относится к их числу. Как ни странно, он, будучи настоящим философом, очень органично вписывался в социальные структуры. При этом Марат Борисович ни в коем случае не был конформистом, приспособленцем, одномерным функционером. Просто он мог сохранять человеческое достоинство, выполняя любое социально востребованное дело. Просто он мог всегда думать о нуждах людей. В его руках социальные институции функционировали именно ради человека. Так, будучи заведующим кафедрой философии КГУ, он знал обо всех проблемах своих подчиненных, о проблемах членов их семей, обо всех планах, мечтах своих коллег, о самом сокровенном. Это было не просто знание ради знания, это было знание ради конкретных действий, ради реальной помощи другим людям. Когда Гуссерль называл философа «функционером человечества», то мною это мыслилось прежде всего как философствование исходя из позиции человека вообще (человека как такового, взятого вне социальных, возрастных, половых, этнических различий). Но применительно к жизни и делу Марата Борисовича этот эпитет может обозначать и практический отклик на нужды человека как такового, отклик, не взирающий на различия между людьми.

Марат Борисович был чрезвычайно требовательным к себе человеком. Он жил по принципу: управляя людьми, ты можешь требовать от них чего-либо только в том случае, если сам эти требования выполняешь. Вспоминается, что он, будучи заведующим кафедрой, каждый день приходил ровно в час дня на кафедру. И мы все его ждали, даже готовились к встрече. Когда я пришла на кафедру, сразу после студенческой скамьи, меня по-детски удивляло, как человек, являясь заведующим кафедрой, не делает для себя никаких послаблений, не ленится, приходит вовремя (хотя это время для него никто не определял, он его сам для себя определил), во все кафедральные дела и проблемы включается сам, вдумываясь в любую деталь, в любую мелочь. И всегда было очень спокойно рядом и вместе с ним, спокойно за кафедру, за коллег, за себя. Даже когда он перестал быть заведующим кафедрой философии и работал в должности профессора, просто его присутствие на любых заседаниях – заседаниях кафедры, Ученого Совета факультета, диссертационного совета – гарантировало справедливое решение дел, решение без всякой фальши, выгоды, корысти.

В заключение позволим себе одно очень личное примечание. У меня есть собственная телефонная книжка, в которой записаны телефоны моих коллег и друзей, но есть и общая телефонная книжка для всей семьи, в которой записаны телефоны родственников и друзей семьи. Так вот, как оказалось, в моей личной телефонной книге телефона Марата Борисовича нет, но этот номер записан во второй телефонной книге – домашней, причем записан не моей рукой. Когда я это обнаружила, я нашла вполне понятное объяснение: Марат Борисович – это родственник, но не столько мой личный, сколько родственник всей моей семьи. Это очень близкий моей семье человек, хотя мои родственники и не были с ним лично знакомы. Это близкий мне лично человек, ведь именно благодаря ему моя жизнь связана с Казанским университетом и с философией.

Литература

1. Тишнер Ю. Спор о существовании человека / Ю. Тишнер // Избранное:

пер. с польского. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2005. – Т. II: Философия драмы. Спор о существовании человека. – С. 334.

II. СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ

–  –  –

Сегодня социальные науки являются свидетелями кризиса социального [см.: 1, 2]. При этом речь идет об исчерпании ресурсов «большой» модерной социальности, которая базировалась, в частности 1) на доверии индивидов к идеологии и крупномасштабным общественным структурам, как то класс, национальные формы государственности; 2) традиционных представлениях о человеке (субъекте) как о носителе таких атрибутивных характеристик, как интеллект, воля, целеполагание, способность к преобразовательной деятельности. Однако еще в 80-е годы XX века французский социолог М.

Маффесоли обратил внимание на эстезис именно малых групп, коллективная чувственность которых противостоит традиционно понимаемому социуму; Ж. Делёз и Ф. Гваттари сформулировали понятие «новый трайбализм» [3, с. 181 – 183]; М. Фуко вскрыл анатомию устройства новоевропейских государств, сравнив их с конкурирующими за человеческие ресурсы предприятиями [см.: 4]. «Большая» модерная социальность опиралась на образ жизни мужчины, задавала определенную (как мы сегодня замечаем) гендерную норму. Не случайно в «маргиналы» Ж. Бодрийяр «записывает», наряду с умалишенными, наркоманами и преступниками, женщин [1, с. 79]. В постмодерном мире именно телесный маргинал обладает большими антропологическими ресурсами социальной рефлексивности в силу акцентуации телесности, иррационализации реальности, универсализации опыта маргинальности. Параллельно с этим, новые социальные движения доходчиво и в эстетизированной форме доводят до аудитории мысли о перспективах «нового мирового порядка», обнажая и вскрывая намерения «авторов» тех конкретно-исторических и политических тенденций, в результате которых и возникли негативные интерпретации «большой» модерной социальности [см.: 5]. Все это заставляет социальных деятелей реинтерпретировать социальное, призывает социальных философов к необходимости исследовать и формулировать иные, альтернативные формы социальности. В частности речь идет о «новой социальности малых групп», которая базируется на автономности индивида, акцентирует бытие человека в частной сфере, учитывает тенденции социальной приватизации.

В связи с описанными тенденциями кризиса идеи социального обозначим две стратегии формирования новой социальности: 1) разидентификация как персональная стратегия субъектогенеза и 2) эстетизация как форма интерпретации реальности в постмодерном мире.

Способом формирования субъекта, стратегией экзистенциальноантропологического поиска в условиях «смерти социального» становится разидентификация (синоним – дезидентификация), когда человеку предлагается путь к себе через направленную и осознанную редукцию социального. В условиях современного быстро изменяющегося мира (текучей современности, в терминологии З. Баумана) разидентифицирующее направление духовного поиска человека выступает необходимым противовесом негативным тенденциям «догоняющей идентификации», когда человек пытается и никогда не успевает соответствовать все новым и новым общественным изменениям. Разидентификация обращает внимание человека к себе, акцентуализирует его бытие в приватной жизни, мобилизует его подлинные антропологические ресурсы. В социальных науках уже давно говорится о перманентном кризисе идентичности, о вненаходимой антропной идентичности как о норме, об адаптации гендерной категории «квиридентичность» в исследованиях «обычных», «нормальных» людей [см.: 6, с. 9 – 10]. В результате постоянная процессуальность «идентификации», транзиторное состояние становится нормой в антропологической динамике.

Однако разидентификация (дезидентификация) еще не рассматривалась как форма субъектогенеза, напротив, это явление осмысливалось, как правило, в негативном ключе, в качестве приметы, сопровождающей:

1) бродяжничество с последующим полным отказом от социальной идентичности;

2) деструктивные кризисы перехода, например, кризис пожилого возраста;

3) виртуальную расщепленность интернавта. В качестве иллюстрации такой расщепленности приведу (сохраняя пунктуацию автора) стихотворение В. Куприянова с характерным названием «Дезидентификация»:

Я умножаюсь во чревах многочисленных компьютеров во мраке разных бюро под гнетом персональных актов в канцеляриях консульствах тайных приказах спецслужбах комиссиях За все эти общие лица я не несу никакой ответственности [7].

Действительно, посетитель социальной сети может одновременно отметить себя как участника разных мероприятий, проходящих одновременно в противоположных концах света.

Адаптация понятия разидентификации (дезидентификации) в социально-философском исследовании может показаться провокационным шагом, камуфлирующим крайний индивидуализм и антисоциальную направленность. Однако постмодерное общественное состояние уже не впервые провоцирует исследователей на позитивное переосмысление, казалось бы, негативных явлений. Вспомним «шизофренический дискурс» (Ж. Делез и Ф. Гваттари), который является культурно приемлемой и, более того, наиболее адекватной формой восприятия реальности, номадизм (Ж. Делез, Ж. Аттали), который является культурно приемлемой формой бездомности, вневременности, так как образ кочевника в пути хорошо отражает лиминальность и социальную незакрепленность современного человека. Парадоксальный факт: человек сегодня имеет шанс стать субъектом тогда, когда он перестает быть субъектом с точки зрения модерного типа социальности, обретая субъектность в совсем неожиданных формах, лакунах, ситуациях. Разидентификация как стратегия субъектогенеза полезна в частности в терапии семейных историй, и как следствие – в преодолении ситуации «заката» российской цивилизации в условиях текущего демографического кризиса.

Эстетизация социальной реальности – это социальный процесс, который набрал силу в обществе, начиная с 60-х годов XX столетия, «процесс стирания различий между искусством и повседневной жизнью в силу 1) обращения художниками предметов повседневности в художественные объекты и 2) обращения людьми своей повседневной жизни в некоторый эстетический проект при стремлении к определенному стилю в одежде, внешнем виде и домашней обстановке»

[8, с. 369]. Речь идет об усилении эстетического начала в рефлексивности социальных деятелей, когда на смену рациональному «расколдовыванию» мира (М. Вебер) приходит его эстетизированная интерпретация. Эстетизация реальности предшествует появлению новой практической философии, следовательно, может быть рассмотрена в качестве стратегии реструктурирования социальности. «Социальное – это отношение к общественному отношению» [2, с. 173]. А оно начинается с того, «нравится» либо «не нравится» человеку устройство окружающей его социальной действительности, и это суждение вкуса непререкаемо, хотя и не нуждается в разумных аргументах. Именно это суждение вкуса может породить желание растождествиться с традиционно понимаемым социумом. Именно это суждение становится источником практических жизненных стратегий, смысложизненных нарративов и прочих составляющих сферы нравов, которая традиционно изучается не только социальной философией, но и этикой.

В постмодерном обществе социальность существует в причудливой форме. Возможно ли в принципе «глобальное мировое сообщество крайних индивидуалистов»? Оно, тем не менее, существует, составляя то самое «молчаливое большинство», о котором писал З. Бауман.

Крайне индивидуалистическая установка, высокий статус частной жизни в культуре, тенденции социальной приватизации, а именно ухода в частную жизнь и упадка традиционной общественной стороны жизни – все это приметы новой социальности. Например, в социальных сетях (первая социальная сеть Classmates.com Рэнди Конрада была открыта в 1995 г.) наши друзья и «френды», составляющие с нами одну «социальную стаю», являются нашими персональными корреспондентами в мире новостей, в результате чего мы уже не так нуждаемся в «больших» официальных медиа, разотождествляясь с безликой «массой». В социальных сетях нет «основной аудитории», а есть персонифицированная медиасреда. Новые социальные медиа более мобильны: мы уже утром знаем из Твиттера то, о чем расскажут (или промолчат) вечерние новостные программы. Маркетинг откликнулся на эту ситуацию и уже предлагает человеку продукты, бренды, исходя из того, что написано о нем в Сети, на его персональных страницах.

Страницы в соцсетях становятся для их обладателей персональным аналогом глянцевых журналов, создают возможность и (к сожалению многих интеллектуалов) императив глянцевой отчетности о собственной жизни, когда подчас главной целью посещения знаковых культурных или политических мероприятий становится цель «зачекиться»

(отметиться на фотографиях события, размещенных в сети), пусть даже в форме «самострела» (так профессиональные фотографы называют практики фотографирования самого себя на телефон или фотоаппарат). Выражая критическое отношение к императиву глянцевой отчетности, тем не менее, отметим значимость этих явлений в качестве исследовательской площадки изучения разидентификации и эстетизации как стратегий поиска и «новой сборки» социальности в общественной ситуации постмодерна.

Литература

1. Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального: пер.с фр. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000. – 95 с.

2. Терещенко Н.А. Социальная философия после «смерти социального» / Н.А. Терещенко. – Казань: Казан. ун-т, 2011. – 368 с.

3. Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа / И.П. Ильин. – М.: Интрада, 1998. – 255 с.

4. Фуко М. Рождение биополитики. Курс лекций, прочитанных в Колледж де Франс в 1978 – 1979 учебном году / пер. с фр. А.В. Дьяков. – СПб.: Наука, 2010. – 448 с.

5. Международная русскоязычная группа. Неполитическое движение «Дух времени». – URL: http://thezeitgeistmovement.ru/ (дата обращения:

07.09.12).

6. Галанова Г.Э. Предисловие / Г.Э. Галанова // Антропологическая экспертиза Российского законодательства: материалы Всероссийской научнопрактической конференции / отв. ред. Г.Э. Галанова. – Казань: Изд-во «Таглимат» Института экономики, управления и права, 2005. – 312 с.

7. Куприянов В. Дезидентификация / В. Куприянов // Стихи.ру. – URL:

http://stihi.ru/2010/10/10/5207 (дата обращения: 07.09.12)

8. Аберкромби Н. Социологический словарь / Н. Аберкромби, С. Хилл, Б. Тернер. – Казань: Изд-во Казан. ун-та, 1997. – 420 с.

Медиативность социально-утопических проектов телесности в античности Л.В. Жигунина Утопия – «место, которого нет», мир должного, недостижимый идеал, потенциальность, неосязаемая форма вещей (казалось бы, лишенная телесных характеристик), противоположность реально существующей предметной среды. Очевидно, что этот «недостижимый идеал» существовал и существует в объективированных формах – в виде различных проектов его реализации, поэтому мы будем говорить об утопических проектах телесности традиционного общества, а именно античности. Почему вместо понятия культуры мы употребляем термин «телесность»? На наш взгляд, в нем отражено противоречие чувственно-сверхчувственной природы культуры, а пару несубстратному субстрату и составляет понятие утопии. В нашем понимании, утопический проект – это проект-переход от сущего к должному, содержащий в себе видение автором идеального положения вещей и вариантов осуществления на практике этого образа.

Что касается медиативности, то, разумеется, нельзя говорить о том, что в традиционном обществе были средства массовой информации и массовой коммуникации, но, несмотря на это, медиа уже существовали в виде продуктов духовного труда, направленных на изменение, преобразование сознания потребителя. Говорить о медиа применительно к античности можно в иносказательном смысле, используя его изначальную трактовку от латинского слова medium, что означает «промежуточное», «посредствующее», «посредник».

Понятие medium охватывает концепт середины, чего-то среднего, «находящегося между»; оно включает в себя понимание медиа в качестве различных культурных практик и форм. Итак, ключевым в определении медиа является то, что они есть совокупность средствпосредников между индивидами и группами; соответственно, медиативность, медийность или медиальность – это способность быть медиумом. Этим качеством обладал весь комплекс культуры в таких ее формах, как знания, навыки, нормы и идеалы, образцы деятельности и поведения, идеи и гипотезы, верования, социальные цели и ценностные ориентации. Наш тезис следующий: утопические проекты, начиная с эпохи античности, носили медиативный характер, то есть играли роль проектов-посредников между «телесностью», миром сущего, и «утопией», миром должного, а значит, были точками роста медийности как таковой, впоследствии ставшей основой для классических и неклассических медиа уже в их современном понимании как СМК.

Зарождение социально-утопической мысли в эпоху античности обусловлено множеством факторов, хронологически оно совпадает с эпохой утверждения нового типа мировоззрения – философского. На возникновение утопических проектов повлиял преобладавший в эпоху античности тип коммуникации. «При малой распространенности книг и полном отсутствии газет беседа была единственным средством учиться и развивать себя…» [1, с. 130]. Устная диалоговая форма общения была удачной коммуникационной моделью, потому что обсуждавшиеся проекты идеального общественного устройства генерировались коллективно, могли быть видоизменены в ходе беседы как самим автором, так и участниками диалога, если, конечно, собеседникам удавалось переубедить друг друга. «Переубедимость, этот залог умственной свободы и умственного прогресса – вот самое драгоценное нам наследие античной философии как литературного произведения. Его соответственная форма – диалог» [2, с. 93].

Утопии великих античных мыслителей были родом из мифа:

вспомним финал мифа о химере в пересказе Ф.Ф. Зелинского. В древнегреческой мифологии химера – это ужасающе прекрасное существо с телом козы, головой льва и хвостом змеи, извергающее пламя из медной пасти. «…Что за странное соединение несоединимых, противоречащих друг другу частей! Никто не поверит, чтоб такое существо было возможно – но как оно, все-таки, смело, благородно, красиво! … и мы называем поныне красивые, но несбыточные мечты химерами; и нам порой бывает жаль, когда они умирают под безжалостным ударом действительности» [3, с. 49]. Химеру – манящую и отталкивающую, красивую и несбыточную мечту – победил Беллерофонт, но был сброшен своим конем Пегасом, потому что захотел добраться до Олимпа. Пегас, сбросив своего седока, опускается на землю, ударяет копытом, из почвы брызгает фонтаном струя чистой воды, и крылатый конь говорит: «… пусть из тебя черпают вдохновение те, которым боги велели здесь, на земле вызывать прекраснонесбыточные химеры и бороться с ними, и на крыльях безумно смелого дерзания взлетать на Олимп, недоступный человеческой стопе.

На этот подвиг, поэты, вас благословляет крылатый конь, рожденный из кипящей крови Медузы – «владыка родника», Пегас!» [3, с. 49].

Такое вот не то благословление, не то проклятие оставляет Пегас земным медиумам богов: отныне миссией всех поэтов, философов, творцов будет создание и уничтожение химер – прекраснонесбыточных утопий. В этом напутствии мыслителям содержится также идея проективности: химера – это проект поэта, который содержит в себе все знания творца о том, как «взлететь на Олимп», и будет тут же уничтожен автором, достигнув совершенства. Таким образом, химера – мифопоэтический образ идеи утопического, один из мифологических прообразов утопии; абсурдный, но от этого не менее прекрасный проект.

Первым для традиционного общества системным медиапроектом телесности была утопия Платона. Его философия базируется на идее универсального посредничества. «Боги – посредники между идеями и людьми. Все идеи подчинены одной, идее добра; добрые боги вводят среди людей добро, но отнюдь не зло. В добре оправдание всего, исходящего от богов. … Но боги, общаясь с людьми, пользуются для этого общения опять-таки посредниками; эти посредники

– демоны. … Есть у каждого человека его демон, его дух-хранитель, доставшийся ему при рождении и даже до рождения; есть и демоны общие, вестники богов» [4, с. 96–97]. В своем описании идеального государства Платон выставляет общее благосостояние государства как руководящий принцип гражданской добродетели, причем политическим приоритетом в идеальном государстве должно было быть не благосостояние греческого народа, а осуществление добра ради него самого. Добровольное принесение себя в жертву во имя общего интереса государства – залог справедливости и счастья. Для идеального государства характерны такие признаки, как отсутствие частной собственности, наемный труд, рабовладение и работорговля, денежные операции, развитый торговый обмен, равное участие мужчин и женщин в делах государства, общность жен и детей, единство философии и власти: «пока в государствах не будут царствовать философы… государствам не избавиться от зол…» [5, с. 408].

Продолжателем утопической традиции Платона был Аристотель, изложивший в «Политике» свои представления о совершенном обществе. Для Аристотеля справедливость не могла быть целью, только средством регулирования взаимоотношений, в отличие от благосостояния граждан, синонима общего блага. Задачу реализовать утопический проект он старался разрешить в самой тесной связи с существующим естественным порядком вещей и выступил явным противником воззрений Платона. В частности, Аристотель критиковал принципы общности жен и детей, отсутствия частной собственности в качестве основополагающих в платоновском проекте идеального общества. Государство, с точки зрения Аристотеля, есть множество, поэтому общность как единство всех со всеми не может быть признаком государственности [см.: 6, с. 50]. Идеальное государство существует по закону «золотой середины»: оно не должно быть ни большим, ни маленьким, ни многонаселенным, ни малонаселенным.

Все граждане добродетельны и участвуют в государственном управлении. Территория государства поделена на две части: одна находится в общем пользовании, другая – в частном владении. Совершенное государство должно стремиться жить в мире. Как и каждому гражданину идеального общества, «…государству надлежит быть и воздержанным, и мужественным, и закаленным» [6, с. 265]. Аристотель критикует Сократа, Платона и других авторов проектов государственного устройства за то, что они, создавая предположения по своему желанию, начинают фантазировать, уходят в область умозрительных построений, забывая о реальной практике. Проект идеального общества Аристотеля – это призыв создавать модели принципиально реализуемых проектов, неутопические проекты утопии.

С началом эпохи эллинизма полис – идеальная форма совершенной телесности, гармоничный космос – претерпевает необратимые кризисные изменения, поэтому для социально-утопической мысли эллинистического периода характерны нигилистические взгляды на возможность достижения идеала в рамках полисной структуры, «Государство» Зенона Китийского – прямое тому подтверждение. «В том же «Государстве» он утверждает общность жен, а на 200-й строке запрещает строить в городах храмы, суды и училища; и о деньгах пишет так: «Денег не следует заводить ни для обмена, ни для поездок в чужие края» [7].

В зеноновском государстве нет привычных для античного общества социальных институтов:

торговли, ремесла, брака, военного дела, судопроизводства. Отказ от базовых институтов общества был необходим Зенону для того, что бы его утопический проект соответствовал стоическому принципу жизни в соответствии с природой. Такие крайности подтверждают то, что утопический идеал стоиков был далек от представлений Платона и Аристотеля об идеальном полисе. Зеноновская утопия – пример возникновения в эпоху эллинизма анархической линии социально-утопической мысли наряду с консервативной. Таким образом, эпоха греческой античности была периодом зарождающейся утопической проективности как медиапродукта в его традиционном, для нас иносказательном, понимании как посредника между миром телесного сущего и утопического должного.

Литература

1. Зелинский Ф.Ф. История античной культуры / Ф.Ф. Зелинский. – СПб.:

Марс, 1995. – 380 с.

2. Зелинский Ф.Ф. Древний мир и мы: лекции / Ф.Ф. Зелинский. – СПб.:

Типография М.М. Стасюлевича, 1911. – 412 с.

3. Зелинский Ф.Ф. Античный мир / Ф.Ф. Зелинский. – Петроград: Издание М. и С. Сабашниковых, 1922. – Т. 1. Эллада. Ч. 1. Сказочная древность, 99 с.

4. Зелинский Ф.Ф. Древнегреческая религия / Ф.Ф. Зелинский. – URL:

http://az.lib.ru/z/zelinskij_f_f/text_0250.shtml (дата обращения: 29.08.2012).

5. Платон. Диалоги / Платон. – М.: АСТ, 2006. – 560 с.

6. Аристотель. Политика / Аристотель. – М.: АСТ, 2008. – 400 с.

7. Лаэртский Диоген. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. Кн. Зенон. – URL: http://krotov.info/lib_sec/05_d/dio/gen_06.htm Проблема необходимости и отсутствия философского сообщества Э.А. Исламов Человек всегда одинок. Я в полной мере ощутил состоятельность этой теоретической «максимы», когда столкнулся с очень глубоким замечанием М. К. Мамардашвили в «физической метафизике», в котором он утверждает, что обязательно настанет какой-то конкретный момент, где никто за нас не поймет, не извлечет опыт, не совершит усилие и поступок (я вдруг ощутил страх причастности к сказанному, поэтому сейчас и назвал его глубоким)[см.: 1]. И если мы этого не сделали, то сама реальность, говорит Мамардашвили, цитируя Пруста, уходит в «песок потерянного времени». Известно, что человек – это только возможность человека, возможность в некоторый острый момент собраться, сосредоточится, сфокусировать все свои жизненные силы и сделать, может быть, единственный стоящий поступок в своей жизни. Человек одинок, и это состояние одиночества всегда скрыто за повседневностью, опосредовано самим устройством нашего социального существования, как бы смягчено им и одновременно с этим растянуто во времени. Поэтому, когда вдруг возникает необходимость действовать, мы оказываемся к этому не подготовленными должным образом и, как следствие, становимся «подломленными» той или иной ситуаций. Во многом, в этом и состоит трагедия человека – в том, что возможно, он единственное существо, способное (обреченное) продолжать жить, будучи подломленным, «не смотря» и «вопреки». В этом же и иная сторона его одиночества. Интересно, что в подобном тупиковом положении, когда все точки «невозврата» остались далеко позади, в опрокинутой на повседневность, выхолощенной философии, называемой также житейской мудростью, существует такая форма канализации, снятия неразрешимого противоречия, выраженная в устойчивом понятии «относиться по-философски». И когда так говорят, становится еще хуже, потому что от тебя требуют, по сути, предательского, почти болезненного бегства от реальности. Болезненного, потому что здравый рассудок подсказывает, что нельзя по собственной прихоти менять всю систему координат, нельзя, если хотите, только на время стать солипсистом, растворяя мир за закрытыми веками глаз, а потом снова заискивать перед его фундаментальной основательностью.

В отношениях с миром все же должна присутствовать некоторая степень искренности, в противном случае под сомнение ставится сама целесообразность человеческого существования. Здесь тоже скрывается один важный момент – его суть состоит в том, что потерянная, тупиковая ситуация еще не лишает возможности для человека артикулироваться, возникнуть, заявить о себе, но наоборот – является неким кристаллизатором, вынуждает его к некоторому экзистенциальному выбору. Таким образом, даже из «потерянной реальности» мы можем извлечь одинокую искру (стать искренним), подобно потерпевшему крушение и оказавшемуся на необитаемом острове «Робинзону», промокшему, голодному. Искру, от которой из жалкой и непригодной трухи нашей упущенной жизни ненадолго может разгореться жаркое пламя настоящего человека. И слово «может» здесь принципиально. Этот «кубический сантиметр шанса», на чем особо настаивает Кастанеда, когда-нибудь предоставляется каждому, но далеко не каждый оказывается в силах его использовать. И можно делать вид, что мы что-то планируем или к чему-то готовимся, прогнозируя и рассчитывая, но на обочине реальности для каждого из нас уже заботливо разлита золотистая лужица масла, и эта встреча всегда будет неожиданной, нежданной. И пока наша голова крепко сидит на плечах – самое время начать по-философски относится ко всему, с философской внимательностью и сосредоточенностью действовать и нести себя в мир. Тогда, возможно, нам повезет, и мы не упустим свой кубический сантиметр шанса; и философская голова, летящая с философских плеч – это уже совсем другая картина, совершенно таинственная, неоднозначная, оставляющая в своей неопределенности место для того, чтобы можно было отнестись по-философски, занять эту философскую позицию… Человек всегда одинок. Философствующий человек одинок с еще более четким, однако ситуативным, единичным осознанием – в эти мгновения он ясно понимает, что вместо него никто не предстанет, не реализуется, не высветится. Философствующий человек в осознании своего одинокого положения равен другому такому же. И вот, разделенные пропастью своего экзистенциального и метафизического одиночества, они в пустоте молча смотрят друг на друга понимающим взглядом, и пока от них не требует того суровая необходимость, они как порядочные граждане, глубоко прячут свое понимание в рыхлое тело повседневности с ее институтами, отношениями, частными мнениями, амбициями и т.д. В этом, пожалуй, и заключается первый уровень парадоксальности данной ситуации – мы, человеческие существа, способные на редкие прозрения и осознания своего одиночества, вместо того, чтобы лихорадочно впитывать в себя стоическую мудрость древних, с не менее жарким пылом сбиваемся в стаю и, хватая за пуговицы всех попадающихся под руку, навязываем иногда косвенно, а иногда и открыто, напрямую, приглашение разделить с нами априорно неделимые, непередаваемые и от этого не перестающие пугать состояния. На мой взгляд, наличие или отсутствие такого поведения и характеризует качество философского сообщества и ни что иное. И если нет качества, то, к сожалению, нет и философского сообщества, хотя всегда есть нечто другое – некое сообщество людей, объединенное любыми иными признаками. Парадоксальность этой ситуации на другом уровне выражается в том, что сам способ существования человека требует от него не только сообщества в частности, но и общества в целом. И вместе с тем, по «воле» все той же глубинной природной причинности, только человек может осознавать себя и бытие – и как следствие понимать себя, свое место, а следовательно, он одинок в самом изначальном акте своей родовой данности.

Однако это факт уже достаточно обговоренный, так что столь поверхностные рассуждения на данную тему обречены прослыть по меньшей мере тривиальными.

Когда говорят о философском сообществе, зачастую под этим понимают некую традицию, преемственность поколений, обязательно близкое отношение участников философского действа, профессионалов, выраженное либо через личное знакомство, либо как крепкая и непрерывная связь «ученик-учитель». Но и не только. Еще некое единство, определенным образом соотносящийся круг рассматриваемых явлений, диалектика, развитие через принятие, синтез или противопоставление тех или иных философских концепций. И конечно, когда говорят о сообществе, то всегда подразумеваются Личности – во многом за счет их авторитета выстраиваются течения

– генеральные и оппозиционные. Именно такой «сад явлений» и принято считать философским сообществом. Однако такое понимание кажется недостаточно глубоким именно в философском плане, не учитывающем и не берущем в расчет того одинокого и осознающего себя философствующего человека. И я не стремлюсь непременно «посчитать» и определить-ограничить его, вписать в систему, но лишь осознавая его влияние на общее рассматриваемое здесь пространство самим фактом своего существования, с философской осторожностью взглянуть на проблему сообщества свежим и свободным от предрассудков взглядом. И мне хочется это сделать не для того, чтобы проанализировать и расчленить или что-то констатировать, но напротив – осуществить некий продуктивный синтез, ведь, как хорошо известно, современное мнение о философском сообществе (например, см. статью В. Фурса «Нищета социальной философии») однозначно и меланхолично заявляет о кризисе этого образования. Говоря о недостаточности философской глубины подобного подхода к пониманию сущности философского сообщества, я прежде всего хотел бы обратить внимание на тот факт, что зачастую за словами о преемственности традиции, направлениями, школами и великими личностями молчаливо понимаются непременно выдающиеся представители такого явления, прочно вошедшие в историю не только философии, но и в историю самого человечества. Другими словами, необходимым и зачастую не проговариваемым критерием сообщества считают его общепризнанный статус, масштаб, резонанс его идей; и если при всех прочих качествах, не будет доставать именно этого, то сообщество не возникнет только потому, что никто не станет считать его таковым, никто не скажет ему, что оно есть. То есть как бы это ни прозвучало парадоксально, но, видимо, существует какой-то негласный порог – уровень статуса, авторитетности, не преодолев который, философское сообщество не сможет заглянуть в зеркало мнения, не сможет не только надеть на себя тот или иной ярлык, но даже не сможет себя узнать. Поэтому члены такого не артикулированного сообщества будут обречены на беспрерывное скитание, разочаровываясь в философии, растрачиваясь в постоянном стремлении к самоидентификации или медленно угасая от осознания своей отдаленности от «острия атаки», от периферийности своих позиций, теряя самообладание от окружающего их пестрого мещанства. Мы постоянно оборачиваемся назад и, в силу того, что живем в искусственном пространстве истории, можем мыслить себя только в ее контексте, что неизбежно приводит к оценке, соотношению ее проявлений, к построению и протяжению из недр исторического прошлого линейных связей и описательных, смыслообразующих конструктов. Как результат, создается эффект центральности или периферийности, следствием чего, в свою очередь, является переживание первостепенной важности или второсортности, ненужности того или иного явления. Таким образом, выстраивается не совсем удачная и заведомо проигрышная логика соотношения и преемственности, из которой всегда будет следовать некое клишированное «раз-умное» понимание, что современное нам положение дел весьма плачевно, что где-то мы не дотягиваем, а поколения все мельчают и тому подобное. Вместе с тем из виду упускается сама реальность.

Можно сказать, используя метафору Мамардашвили, что таким образом она тоже уходит в песок потерянного времени. И дело не сводится только к классическому «там не будет вечно здесь». Проблема в том, что в этой ситуации срабатывает политика двойных стандартов. С одной стороны, философ – это тот, кто занимается философией так же, как, к примеру, химик занимается химией. И с этой точки зрения можно быть плохим специалистом или хорошим, но так или иначе перед нами вновь разворачивается бездна ссылок, оговорок, связей, подтекстов – чистой философской формы не получается.

Другими словами, институциализированная форма философии как структура дает обществу его сцепление, является для него в некотором роде каркасом, но тогда она уже перестает быть собственно философией. И получается достаточно странное явление – человек пытается заниматься философией, и это процесс мучительный и растянутый в пространстве и во времени. Этот человек, со всем своим «слишком человеческим», ходит на работу, философствует и тогда получается «разруха в головах», как верно заметил профессор Преображенский. Хотя, если мне правильно понятна сущность философии, не может быть плохой и хорошей, сильной и слабой философии

– она просто либо есть, либо ее нет. И согласно этому пониманию, философское сообщество безотносительно и несравнимо ни с чем, кроме себя самого – оно, состоящее из философствующих единиц, осознающих свое принципиальное одиночество в тех пограничных моментах, о которых мы говорили, существует в конкретный момент, локально и тотально одновременно. Локально, потому что это лишь приходящий временный момент реальности. Но вместе с тем тотально – потому что как явление эмпирической реальности, оно занимает ее всю без остатка.

Говоря выше о явлении философии как о чем-то таком, что категорично либо есть, либо нет, нужно признать, что я выразился не совсем развернуто, что непременно будет воспринято как существенная погрешность в ущерб истине. Суть в том, что, когда философия есть, ее все равно нельзя ухватить как некоторую конкретную ограниченную данность. Поэтому даже когда она есть, ее все равно как бы нет.

Но что действительно существует, так это стремление к философии.

А стремление – это вещь неуязвимая для амбиций, важности самомнения и различного рода центрирования, соотношения и сравнения.

Что касается остальных критериев философского сообщества, то нужно сказать, что они всегда представлены в том или ином соотношении, и эта представленность существует с железной необходимостью, иначе философия закончилась бы с первым философом. Убедиться в этом несложно, т.к. читающий эти строки наверняка подтвердит, что он по праву может считаться учеником своего учителя и учителем своих учеников.

Литература

1. Мамардашвили М.К. Опыт Физической метафизики / М.К. Мамардашвили. – М.: Прогресс-традиция, 2009. – 304 с.

2. Коллинз Р. Социология Философий / Р. Коллинз. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002. – 1284 с.

3. Антропологическая соразмерность: сб. научных трудов. – Казань:

КНИТУ, 2011. – 303 с.

Маркетизация социальной реальности как феномен общества потребления М.С. Николаев, Е.М. Николаева На рубеже XX – XXI вв. особую роль приобретает безличная форма власти, формирующаяся под влиянием экономических, политических, культурных, информационных процессов – власть потребления. Эта власть есть результат экономической эволюции общества, которое, достигнув стадии развитой рыночной экономики, сталкивается с проблемой сбыта произведенных товаров. Как следствие, одной из основных проблем становится поиск новых рынков сбыта.

Примерно в 60 – 70-е годы ХХ века в ведущих капиталистических странах модель развития, основанная на удовлетворении нормальных (базовых), разумных потребностей на заработанные людьми деньги, исчерпала себя. У людей не было и не предвиделось ни роста наличных денег, ни роста потребностей. Бизнес мог расти только при условии роста населения, а оно к этому времени прекратило рост в развитых странах. Выход был найден в том, что новые рынки сбыта были найдены в сознании людей. С этого времени капитализм начинает уже не удовлетворять имеющиеся, а сначала формировать все новые и новые потребности и во вторую очередь с огромным успехом их удовлетворять.

С этой целью используется целая совокупность средств: психологических, культурных, которые всячески провоцируют людей почувствовать необходимость в приобретении тех или иных вещей. Подобная деятельность направлена на качественную трансформацию потребителей, которые служат средой, обеспечивающей необходимые условия для процветания потребления. Однако это уже не просто потребление как материальная практика, а его иная форма – потребительство. Если потребление есть отношение человека к вещи, то потребительство является системой общественных отношений по поводу вещи. Опыт потребления образует психосоциальное посредующее звено между индивидом и обществом [1].

Катализатором этих процессов становится маркетинг. Маркетинг – это стихийная философия, которая пронизывает все сферы жизни общества. Эту практическую философию используют сегодня повсюду: в бизнесе, политике, искусстве, образовании, спорте. Современный человек одновременно и жертва, и носитель этой философии. Центральной категорией философии маркетинга является человеческое желание. При этом желание не исходит от самого человека, его природы. Его желания умело создаются, взращиваются и в этом смысле человек уже не принадлежит себе. Подобная философия убивает в человеке самопознающую личность и культивирует ненасытного потребителя.

По своей сути, маркетинг – это учение о том, как принудить человека приобрести ненужное (при условии, что ненужное должно показаться нужным). Маркетинг понадобился бизнесу тогда, когда стало необходимо выдумывать ложные потребности. Идеология маркетинга не приемлет рационального поведения. Навязывание потребностей происходит строго на эмоциональном уровне, а потому рациональное сознание является препятствием в деле маркетизации социальной реальности.

Маркетинг стал индикатором качественного изменения потребления, он обозначил эпоху, в которой потребление уже не подчиняется рациональному удовлетворению потребностей, как это было представлено в классическом и неоклассическом вариантах экономической теории. Сегодня социальное пространство пронизано потребительскими знаками, которые активно использует маркетинг, запуская процессы коммодификации. Коммодификация (англ. commodity – продукт для продажи) представляет собой системный процесс овеществления, товаризации изначально нерыночных областей социального, когда происходит экстраполяция потребительских механизмов на такие области, как искусство, спорт, политика, наука, образование, медицина и т.д. Следствием коммодификации является то, что эффективность функционирования социальных институтов оценивается в терминах прибыли.

К примеру, образование переживает сегодня процесс активной трансформации из классического социального института в экономический субъект, занимающийся производством образовательных услуг. Маркерами этого процесса являются коммерческий характер обучения, использование экономических критериев эффективности, резкое сокращение образовательных компонентов, которые не имеют непосредственного отношения к профессиональной подготовке, а следовательно, являются бездоходными и т.д.

В сферу образования активно внедряются идеология, техники и практики, лежащие в основании частного сектора экономики. Чрезвычайно востребованным становится предпринимательский тип управления образовательным учреждением. Такой тип нацелен на максимальную коммерциализацию производимого продукта, активный поиск новых источников обеспечения ресурсами. «Из академического объединения образовательное сообщество превращается в экономическую корпорацию, функционирующую по правилам деятельности хозяйствующего субъекта и занятую производством особого вида продукта — научного знания, которое может быть успешно капитализировано в человеке» [2, c. 68].

Дискурс Истины, господствовавший в образовании начиная с Нового времени, уступает место дискурсу Полезности. В таком контексте актуальным является знание, успешно продаваемое и приносящее быструю экономическую выгоду. Образование становится одним из видов предпринимательской деятельности.

Стремительно возрастает роль маркетинговых инструментов управления в политике. Политический маркетинг стал частью повседневной деятельности для государственных и политических институтов и политиков. Рост влияния маркетинговых технологий, ведет к увеличению дистанции между «виртуальной» и «реальной» политикой. Символы и образы начинают оказывать большее влияние на сознание людей, чем реальные факты и события, что позволяет конструировать симулякр политического поля в соответствии с пожеланиями и чаяниями электората. При этом созданный симулякр может беспредельно далеко отстоять от реального положения дел.

Глубокое влияние потребительства как образа жизни претерпевает сегодня спорт. В этом плане характерны социально-культурные контексты спорта. Если некогда в увлечении спортом воплощалась идея активности, то теперь в большинстве своем любитель спорта – это пассивный потребитель зрелищ. Кроме того, сегодняшний болельщик имеет лишь формальные основания отождествлять себя со «своей командой». Современный спорт является огромным рынком капиталовложений, а спортивные клубы, равно как и игроки, являются товаром на этом рынке. Соответственно, исходя из соображений прибыли, они могут продаваться и покупаться. Спортсмен представляет и продает исключительно самого себя, свою квалификацию и профессиональную подготовленность, его сложно воспринимать как представителя национальной или региональной общности.

Значимыми видами спорта сегодня являются те, которые полноценно представлены в массмедиа и, соответственно, позволяют развертывать эффективные рекламные кампании. Организационные основы этих видов дрейфуют в сторону преобладания интернациональных коммерческих лиг. Кроме того, соревновательный процесс и его участники стремительно интернационализируются, становятся синкретичным олицетворением бренда. Сама природа спорта сегодня подчиняется коммерческой логике, а это подрывает его традиционный образ.

Сущность коммодификации заключается в превращении всего сущего в товар. В рамках капиталистической цивилизации весь мир предстает как глобальный супермаркет, в котором предлагаются любые товары и услуги. Не существует ни общественных групп, ни географических регионов, которые хотя бы теоретически не могли бы быть вовлечены в процесс тотальной коммодификации.

Чтобы «отобрать» деньги у потребителя, создаются мощные маркетинговые стратегии. Принципы их действия различаются, но они имеют один универсальный механизм consumer targeting – эффективная охота за потребителем, отмечают Л. Келли и М. Сазерленд [3; 4]. Основным инструментом подобной «охоты» уже давно является рекламная деятельность. По мнению многих исследователей, тотальный рекламный прессинг, кроме прямого непосредственного «вытягивания денег» из кошельков потребителей имеет серьезные латентные эффекты. Одним из наиболее опасных является снижение уровня эмоционального восприятия, что в итоге ведет к формированию «постэмоционального общества».

С. Мештрович вводит концепт «постэмоциональность», благодаря которому, на его взгляд, можно более точно схватить суть постмодернистской ситуации в современном обществе [5]. Согласно этому исследователю, современные западные общества, пройдя этап социокультурного постмодернизма, вступили в новую фазу своего развития, которая характеризуется тем, что «синтетические квазиэмоции стали основой для широко распространяющейся манипуляции собой, другими и культурной индустрией в целом» [5, с. 11].

Автор показывает, что «постэмоциональные типы» способны ощущать широкий спектр эмоций без реальной вовлеченности в конкретное действие. В постэмоциональном обществе эмоции не исчезают. Скорее всего, появляются «новые гибриды интеллектуализированных, механических, массово воспроизводимых эмоций, возникающих на мировой сцене» [5, с. 26]. Исследуя параметры постэмоционального общества, Мештрович показывает, что эпоха модерна принципиально отличается от постсовременности, для которой характерны постоянные колебания от хаотичных состояний к упорядоченным. Как результат, формируется новый гибридный мир, моделью которого может служить рационально организованная квазиэмоциональная микрокультура, сосредоточенная в ресторанах быстрого питания «Макдональдс».

С. Мештрович констатирует, что беспредельная эксплуатация эмоций различными индустриями массовой культуры неизбежно приводит к разрушительному эффекту. Психоэмоциональное истощение, сопровождающееся отчуждением, поскольку эмоции, подвергаясь гиперэксплуатации, отделяются от содержания самой деятельности. Отчуждение эмоций проблематизирует социальную солидарность. Квази-эмоции становятся средством тотальной манипуляции и ведут к политической безответственности [5, с. 150]. Теоретический конструкт «постэмоциональное общество», по мнению исследователя, позволяет глубже понять природу таких высокоэмоциональных трагических событий конца 90-х годов ХХ века, как этнические конфликты на Балканах [5, с. 33, 40].

Ф. Джеймсон среди черт, характерных для постсовременного общества (культуры), называет отсутствие глубины и поверхностный взгляд на мир, а также ослабление эмоций. Последнее, на его взгляд, связано с особенностями образа жизни, которая отличается фрагментированностью. Фрагментация, по мнению Джеймсона, приходит на смену отчуждению. Она порождается логикой существования человека в постсовременном обществе, когда социальная среда и сам человек как бы распадаются на части, лишаются качества целостности. Поскольку человек становится фрагментированным, его чувства также фрагментируются, не охватывают его личность целиком. На смену глубоким чувствам приходит постоянное возбуждение, то, что Джеймсон называет «накалом». Он проявляется, в частности, в поиске разного рода развлечений, в увлеченности чем-то новым [6, с. 544 – 549].

Существенно меняется структура стоимости товаров и услуг. К традиционным – меновой (рыночной) и потребительной – формам стоимости добавляется стоимость символическая, играющая все более заметную роль в ценообразовании. Это означает, что товар все больше ценится как средство коммуникации, позволяющее передать окружающим информацию о социальном статусе (реальном или желаемом), индивидуальности, других свойствах его обладателя на языке потребления. В итоге подлинным результатом производства становятся не только, а зачастую и не столько товары, обладающие какими-либо функциональными свойствами, а бренды – торговые марки, которые в массовом сознании ассоциируются с имиджем, оценкой, символами. Происходит замена экзистенциальной сущности вещи знаковой. «Эйдос вещи заменяется брендом, искусственно созданной «нужностью», делающей необходимой для потребителя не саму вещь, а ее знак (бренд)» [7, с. 165].

Производство и продажа брендов становятся наиболее эффективными видами экономической деятельности, поскольку человек оплачивает не только конкретные потребительские свойства товара, но и собственные представления и ожидания. Бренд – это программа поведения потребителя в отношении объекта брендирования. Если это товар или услуга – покупай, если это партия или деятель в политическом поле – голосуй, если представитель шоу-бизнеса – подражай. Бренд обладает свойством инвариантности, поскольку как универсальная структура работает в различных сферах – экономика, политика, культура и т.д. Брендирование, мифологизируя социальность, постепенно захватывает функцию формирования мировоззренческих установок личности.

Как отмечает С. Тихонова, «брендовые товары вызывают на время у потребителя ощущение приближения или даже достижения цели своего существования, приобщения к высшему. Затем оно неизбежно сменяется новым голодом потребления, когда для возрождения связи с сакрализированными ценностями требуется новое «причащение» брендом.

Глобальные бренды составили мощную конкуренцию религиям в реализации мировоззренческой роли. Они все больше настаивают на том, во что сами верят, и предлагают приобщиться к своей вере потребителям. Фактически сегодня бренд даже не обещает служить человеку, как наивные товарные имиджи раннего общества потребления. Он требует от человека служения себе…» [8, с. 49].

Брендирование осуществляется на основе массовой культуры, подвергшейся коммодификации. Оно носит глобальный характер, поскольку инвестиции зависят от степени прибыльности конкретного культурного продукта (проекта) или бренда. Некоторые авторы, например, М. Линдстром, говорят о философии бренда, которая занимается осмыслением «вездесущности» брендов, изучает феномен тотального брендирования продукта. М. Линдстром вводит понятие «сенсорный брендинг» и призывает маркетологов выйти за пределы привычного, двухмерного маркетинга и окунуться в пятимерное маркетинговое пространство, в котором визуальные и звуковые сигналы используются одновременно с вкусовыми, обонятельными и осязательными средствами воздействия. По мнению исследователя, информация о продукте, полученная потребителем через различные каналы сенсорного восприятия, остается в его долгосрочной памяти и используется при принятии решения о покупке [9].

Потребитель часто испытывает опустошение, приобретя объект, который он долго желал и на который копил средства. Предвкушение покупки, желание зачастую переживается как приносящее большее удовольствие, нежели сам акт приобретения. А это значит, что «У потребления нет пределов. Наивно было бы предполагать, что оно может быть насыщено и удовлетворено. Мы знаем, что это не так: мы желаем потреблять все больше и больше. Это навязчивое стремление потреблять не есть следствие некоторых психологических причин или чего-то еще подобного и не вызвано только силой подражания.

Если потребление представляется чем-то неукротимым, то потому, что это полностью идеальная практика, которая не имеет ничего общего (после определенного момента) ни с удовлетворением потребностей, ни с принципом реальности... Следовательно, желание «укротить» потребление или выработать нормы системы потребностей есть наивный и абсурдный морализм» [10, c. 24 – 25].

Итак, потребляются идеи, а не вещи, потребление связано с культурными знаками и отношениями между знаками. Поскольку это идеальная практика, у нее не может быть конечного, физического насыщения. Мы обречены продолжать желать при том типе социальной формации, которую принято называть обществом потребления. Перепотребление (сверхпотребление) – это избыточная социальная деятельность, которую можно зафиксировать как на индивидуальном уровне, так и на уровне массовом, где оно выступает уже как общественный феномен. Современное рыночное пространство, пестрящее бесконечными модификациями товаров и отличающееся огромным числом брендов, настолько расширяет амплитуду выбора, что зачастую превращает его в заведомо бессмысленный акт, в процедуру «сверхвыбора» [11, c. 487 – 531].

Перепотребление характеризуется чрезмерностью, превышением нормальных потребностей и, тем самым, приводит к резкому уменьшению ценности потребляемого. Оборотной стороной сверхпотребления, его «изнанкой» выступает недопотребление. Речь о том, что сверхпотребление детерминирует процессы редукции экзистенциального и социального, существенно снижают степень удовлетворенности человека процессами распредмечивания (извлечения и присвоения благ).

Суть феномена потребительства не в том, может ли человек, исходя из материальных ресурсов, которыми он располагает, приобрести товар, а желает ли он этого. Потребительство располагается не в сфере финансовых возможностей, а в сознании, где возникает желание стать обладателем некоего товара. Оно связано не с аксиологической проблематикой «мещанства», а скорее с особого рода культурными ценностями, символами, кодами. В обществе постмодерна потребление охватывает все слои населения, даже те, чья платежеспособность является очень низкой. Человек вовлекается в процесс потребления еще на этапе формирования желания. Это желание, вменяемое культурой и приобретаемое через социализацию. Состояние социальности сегодня таково, что по замечанию Л. Далакишвили, культура, «назначенная»

для придания смысла человеческому бытию, приостановлена в своем действии или даже выключена [12, c. 86 – 92]. Культура «потребительства» вытесняет личностно ориентированную культуру или нивелирует ее ценности. Поскольку это вытеснение санкционировано обществом, а потому не только не осуждается, а даже культивируется, поощряется, восхваляется, человеку сложно пойти наперекор социальным нормам и «вынести» себя за пределы происходящего. В этой связи можно говорить о возврате к мифологическому сознанию в условиях общества потребления. Однако генезис современного мифа не носит стихийного характера, поскольку современный миф целенаправленно создается маркетинговыми технологиями. Он не является как прежде когнитивным средством познания реальности, а, уводя человека от реальности, выполняет функцию ее сокрытия и трансформации.

Литература

1. Miles St. Consumerism as a way of life / St. Miles. – London: SAGE Publications, 1998. – 174 р.

2. Щелкунов М.Д. Образование в XXI веке: перед лицом новых вызовов / М.Д. Щелкунов. – Казань: Казан. ун-т, 2010. – 156 с.

3. Kelley Larry D. Advertising Media Planning: A Brand Management Approach. – Armonk N.Y. Publisher: M.E. Sharpe, 2003. – 152 p.

4. Sutherland Max. Advertising and the Mind of the Consumer: What Works, What Doesnt and Why. – Bel Air, CA. Publisher: Allen & Unwin, 2009. – 352 p.

5. Mestrovic Stjepan. Postemotional Society. – L.: Publisher: Sage Publications Ltd, 1997. – 192 p.

6. Ритцер Дж. Современные социологические теории / Дж. Ритцер. – СПб.: Питер, 2002. – 688 c.

7. Резник Н.Ю. Вещный мир постмодернизма / Н.Ю. Резник // Вестник Нижегородского ун-та, 2007. – №1(6). – С.163 –167.

8. Тихонова С. Мифология брэндинга в обществе глобального потребления / С. Тихонова // Власть, 2008. – №9. – С. 45 – 49.

9. Линдстром М. Чувство бренда. Роль пяти органов чувств в создании выдающихся брендов. – М.: «Эксмо», 2006. – 272 с.

10. Baudrillard J. Selected Writings / J. Baudrillard. – Cambridge: Cambridge University Press 1988. – 230 р.

11. Тоффлер Э. Шок будущего / Э. Тоффлер. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. – 557 с.

12. Далакишвили Л. Человек и нация в информационном обществе / Л. Далакишвили // Россия и Грузия: диалог и родство культур: сб. материалов симпозиума. – Вып.1 – СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2003. – С. 86 – 92.

Скучающий субъект как фигура социальной философии А.М. Сафина, А.М. Сафин В 1989 году А.И. Бродский, будучи преподавателем дармутского колледжа, выступил перед выпускниками с прощальной речью [1].

Выступление касалось столь повседневного в нашей жизни явления скуки. На первый взгляд может показаться, что его выбор темы не обусловлен соответствующими мероприятию причинами. Однако, как поясняет сам автор: «причина состоит в том, что ни один гуманитарный колледж не готовит вас к такой… встрече с психологической Сахарой, которая начинается прямо в вашей спальне и теснит горизонт» [1]. Конечно же, Бродский здесь говорит о скуке как об экзистенциальном феномене; готовить к нему необходимо постольку, поскольку он стал явлением повсеместным, неизбежным и крайне важным. На это уже обратила внимание философия Новейшего времени.

А. Камю считал, что скука есть один из источников философии: «Бывает, что привычные декорации рушатся. Однажды встает вопрос «зачем?». Все начинается с этой окрашенной недоумением скуки.

«Начинается» – вот что важно. Скука является результатом машинальной жизни, но она же приводит в движение сознание. Скука пробуждает его и провоцирует дальнейшее: либо бессознательное возвращение в привычную колею, либо окончательное пробуждение»

[2]. Скучность есть одна из наиболее сильных и распространенных экзистенций современного западного общества, отсылающих человека к Другому, к рефлексии.



Pages:   || 2 | 3 |
Похожие работы:

«Бакши Наталия Александровна ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО И РЕЛИГИОЗНОГО ДИСКУРСОВ: НА МАТЕРИАЛЕ НЕМЕЦКОЯЗЫЧНЫХ ЛИТЕРАТУР ГЕРМАНИИ, АВСТРИИ И ШВЕЙЦАРИИ В ПОСЛЕВОЕННЫЙ ПЕРИОД (1945-1955) Том I Специальность 10.01.08 – Теория литературы. Текстология...»

«КРЫМСКИЙ АРХИВ, 2015, № 3 (18) УДК: 821.161.1:908 ЮРИЙ ТЕРАПИАНО. НАЧАЛО. КЕРЧЬ: ДОКУМЕНТЫ, СЕМЕЙНЫЕ ПРЕДАНИЯ Шестакова Нина Дмитриевна, заведующая научной библиотекой, ГБУ "Восточно-Крымский историко-культурный заповедник" (РФ, Республика Крым, г. Керчь), e-mail: fialta53@yandex....»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ РОСТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ФАКУЛЬТЕТ ФИЛОЛОГИИ И ЖУРНАЛИСТИКИ РАБОЧАЯ ПРОГРАММА спецсеминара "История методики русского языка и ее современные проблемы" для студентов V-VI курсов заочного отделе...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФИЛИАЛ ФГБОУ ВО "ВЛАДИВОСТОКСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЭКОНОМИКИ И СЕРВИСА" В Г. НАХОДКЕ КАФЕДРА ГУМАНИТАРНЫХ И ИСКУССТВОВЕДЧЕСКИХ ДИСЦИПЛИН ИСТОРИЯ Рабочая программа дисциплины по направлению подготовки 38.03.01 Экономика профиль Бухгалтерский учет, анализ и аудит тип ОПО...»

«ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Предмет "Искусство" рассматривает общие закономерности развития искусств и их взаимосвязи в различные культурно – исторические эпохи, жизненные истоки искусства, роль искусства в жизни человека в разные периоды развития цивилизации. Программа рассматривает курс...»

«БОГОСЛОВСКИЕ ТРУДЫ XIV К. И, ЛОГАЧЁВ (Ленинград) КРИТИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ ТЕКСТОВ СВЯЩЕННОГО ПИСАНИЯ КАК ПРЕДСТАВИТЕЛИ РУКОПИСНОГО МАТЕРИАЛА Для библеиста в настоящее время неоспоримым фактом является то,...»

«РУССКАЯ РЕЧЬ 1/2011 О судьбе одного описания в воинской литературе XV-XVII вв. ©Н.В. ТРОФИМОВА, доктор филологических наук Поэтика батальных картин в древнерусском воинском повествовании исследуется давно. Выявлен круг так называемых "воинских формул": относительно постоян...»

«Социологические исследования, № 10, Октябрь 2009, C. 57-66 ЭТНОНАЦИОНАЛЬНЫЕ ДВИЖЕНИЯ В НОВОЙ СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ РЕАЛЬНОСТИ Автор: Ю. П. ШАБАЕВ, А. П. САДОХИН, Н. В. ШИЛОВ ШАБАЕВ Юрий Петрович доктор исторических наук, профессор, заведующий сектором этнографии Института языка,...»

«ИЮНЬ 2017 Contact-Контакт # 235 ПИШИТЕ НА НАШ ЭЛЕКТРОННЫЙ АДРЕС: PUBLISHER@CONTACТBOSTON.COM # 235 Контакт Contact JUNE 2017 2 TO PLACE YOUR COMMERCIAL AD, PLEASE CALL TEL: 617. 277. 1254 Ушла из жизн...»

«Ульянова Оксана Сергеевна ЕВРЕЙСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ, СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ ГОРОДА ТОМСКА (ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XIX – 20-е гг. XX СТОЛЕТИЯ) Специальн...»

«210 ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 2017. Т. 27, вып. 2 СЕРИЯ ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ УДК 82.0+82 (091): 821.161.1 Д.В. Баталов СЮЖЕТНАЯ ДИНАМИКА ЭПИГРАФОВ К ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЕ "ПОЭМЫ БЕЗ ГЕРОЯ" АННЫ АХМАТОВОЙ В статье рассматривается творческая история эпиграфов к...»

«ШАВАЛЕЕВА ЭЛЬВИРА НАЖИБАКОВНА Государственные реформы правительства Э. Блэра (1997 – 2006 гг.) Специальность 07.00.03 – Всеобщая история (новая и новейшая история) АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук ЕКАТЕР...»

«АННОТИРОВАННОЕ ОПИСАНИЕ МЕДИЦИНСКИХ ТЕКСТОВ ТИБЕТСКОГО ФОНДА ЦЕНТРА ВОСТОЧНЫХ РУКОПИСЕЙ И КСИЛОГРАФОВ ИМБТ СО РАН I. ИСТОРИЯ МЕДИЦИНЫ Сочинения по истории медицины освещают исторические аспекты тибетской медиц...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИСТОРИя КОРЕИ Специальность 41.03.03 "Востоковедение, африканистика" Прием 2017 года ВОСТОЧНЫЙ ФАКУЛЬТЕТ О кафедре ИсторИя И отлИчИтельные особенностИ отделенИя История си...»

«Егор Гайдар Анатолий Чубайс РАЗВИЛКИ НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ РОССИИ Санкт-Петербург УДК 330.837 ББК 63.3(2)632-2+65.03 Г14 Е. Гайдар, А. Чубайс Г14 Развилки новейшей истории России. – СПб.: Норма, 2011.– 168 с. ISBN 978-5-87857-187-6 В книге Е. Гайдара, А. Чубайса "Развилки новейшей истории России" на основе документов, фактов, экономи...»

«Национальный правовой Интернет-портал Республики Беларусь, 20.02.2013, 8/26740 ПОСТАНОВЛЕНИЕ МИНИСТЕРСТВА КУЛЬТУРЫ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ 22 декабря 2012 г. № 90 Об утверждении проекта зон охраны историкокультурных ценностей – археологических объектов Сморгонского района Гродненской области На основании Положе...»

«X ВОПРОСУ О ПРОИСХОЖДЕНИИ А Р Л 1 Я н е к о г о НАРОДА ПЛЕМЕННОЙ СОЮЗ ХАИАСА-АЗЗИ В СИСТЕМЕ ДВОИЧНЫХ ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЙ САРГИС ПЕТРОСЯН Одним из источников, позволяющих провести реконструкцию древнейших этапов истории человечества и выявить ряд закономерностей...»

«The article is an effort to study the opportunities that the steppe zones of European Russia, with their rich and variable archaeological and ethnographical heritage, can provide to ethnocultural tourism....»

«ДРЕВНИЕ ГРЕКИ Подъем и закат эллинского мира Подборка публикаций Профессор доктор Ганс Ф. К. Гюнтер Происхождение и распространение греков Прародину эллинов перенесли в восточную Венгрию, но в эллинских сказаниях нет даже самого слабого указания, позволяющего подтвердить гипотезу о самом далеком прошлом эллинов в Средней и...»

«Симакова О. А., Александрович С. С. История южных славян с древнейших времен до 1914 г. Учебнометодический комплекс для студентов исторического факультета специальности 1-21 03 01 "История". Мн., БГУ, 2007. – 163 с. Модуль № 2 Южнославянские народы в Новое время (конец XVIII в. — 191...»

«Дорошина Марина Михайловна ОПЫТ ИЗУЧЕНИЯ ХАРАКТЕРИСТИК ПЕРВЫХ СЕКРЕТАРЕЙ КОМИТЕТОВ ВЛКСМ Статья представляет результаты контент-анализа характеристик руководителей областного, городских и районных комитетов коммунистического союза молодежи Тамбовской области. Исследование проведено на основе документов Государст...»

«Артур Вейгалл Эхнатон. Фараон-вероотступник : Roland, OCR: MCat78 http://lib.aldebaran.ru/ "Эхнатон. Фараон – вероотступник": Центрполиграф; 2004 ISBN 5-9524-0953-9 Оригинал: Arthur Weigall, “Akhnaton: Pharaoh of...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР Серия "Из истории мировой культуры" А. А. МОЛЧАНОВ ТАИНСТВЕННЫЕ ПИСЬМЕНА ПЕРВЫХ ЕВРОПЕЙЦЕВ ИЗДАТЕЛЬСТВО "НАУКА" М оскзд 1980 76 М о л ч а н о в А. А. Таинственные письмена первых европейцев.— М.: Наука, 1980, 119 с. с ил. Книга посвящена уникальному памятнику древ­ ней письменности ос...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.