WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 


«© 1992 г. Е. ВЯТР ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА: СУДЬБЫ ДЕМОКРАТИИ* ВЯТР Ежи — профессор Варшавского университета, автор многих работ по актуальным проблемам политической науки и ...»

Социальные реалии вчера и сегодня

© 1992 г.

Е. ВЯТР

ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА: СУДЬБЫ ДЕМОКРАТИИ*

ВЯТР Ежи — профессор Варшавского университета, автор многих работ по актуальным проблемам политической науки и социологии. В нашем журнале публикуется впервые.

Кризис тоталитарного режима в Советском Союзе и Восточной Европе поставил в повестку дня ряд вопросов о будущем этого региона мира. Означают ли перемены, произошедшие здесь на переломе 80—90-х годов, крушение определенной, исторически обусловленной формы социализма или дискредитацию социализма вообще? Появится ли на месте системы, опирающейся на монополию экономической, политической и идеологической власти, какая-либо, не известная ранее, модель организации общественной жизни или же преобразования приведут к реставрации капитализма? Не окажется ли низкий уровень экономического развития, являющийся уделом этой части Европы, в соединении с последствиями многолетнего общественно-экономического кризиса, препятствием для формирования современной, способной к соперничеству на мировом рынке свободной рыночной экономики? Станет ли «Восток» частью объединенной Европы или же он разделит судьбу капиталистической периферии, превратившись в нечто вроде второй Латинской Америки?

В связи с этим возникают вопросы и о судьбах демократии. Опыт порывающих с авторитаризмом государств в других частях мира учит, что создание прочной демократической системы требует выполнения ряда политических и общественно-экономических условий, что оно не гарантируется самим фактом устранения партийной монополии, падением прежнего режима. Существующие тут опасности требуют четкого определения и тщательного анализа, ибо могут быть ликвидированы лишь при условии их своевременного распознавания.

Существенной для будущего может оказаться роль, которую сыграют левые силы, не отказывающиеся от самой идеи социализма и ищущие ответы на практические вопросы в условиях компрометации проекта «социалистического строительства». Имеет ли социализм будущее, в частности, в тех странах, которые накопили негативный опыт воплощения в жизнь планов коренного преобразования общества на основании могущественного вмешательства государства и сегодня отказываются от социалистического выбора? Существуют ли в настоящее время предпосылки возрождения социалистических сил и в каких социальных слоях они

•Фрагменты книги «Закат системы. История и перспективы демократического социализма в Восточной Европе».

Jerzy J. Wiatr. Zmierzch Systemu (Historia a perspertywy demokratycznego socjalizmu w Europie Wschodniej) Wydawnictwo Fundacji im. Kazimierza Kelles-Krauza, Warszawa, 1991.

могли бы найти поддержку? С какими идеями они должны связывать себя? В каких политических формах овеществляться?

На все эти вопросы сегодня не существует ясных и точных ответов. Но уходить от них нельзя.

Задачей общественной теории становится прежде всего выявление таких нерешенных вопросов, постановка проблем, поиск предварительных решений. Сюда не входит обоснование некоего нового видения совершенного мира вместо программ, не сдавших экзамен. Только постепенный и, по крайней мере в некоторых странах, длительный процесс отхода от коммунистической утопии, предполагающий признание необходимости прагматических реформ, является отправным пунктом на пути от тоталитаризма к демократическим концепциям. Вместе с тем, думается, что именно в условиях дестабилизации возрастает значение идеологических поисков. Они осуществляются и в направлении формирования новой утопии. Идея общества, избавленного от опеки со стороны государственных структур, реализующего освобождение масс от любого отчуждения, вновь завоевывает свое место в умах социалистической интеллектуальной элиты.





Не отрицая значения такого рода идей для пробуждения критического мышления, считаем, однако, что этот поиск должен исходить прежде всего из научного анализа складывающейся ситуации. Лишь на этой основе можно делать выводы относительно возможных практических действий.

Экономические перспективы Длительное время реформаторы были заняты поисками путей совершенствования системы через встраивание в нее рыночных механизмов. Дальше всех, начиная с реформы 1968 г., пошли в этом направлении венгры, и именно на их примере стало очевидным фиаско таким образом понятого «улучшения» социалистической экономики. Качественным скачком в существовавших до сего времени представлениях являются концепции, которые обосновывают необходимость полного переустройства хозяйственного организма, особенно отношений собственности.

Если в предыдущие годы они представляли собой лишь определенное направление теоретических изысканий, то после коренных политических перемен становятся частью правительственных программ. Югославский политолог Сава Живанов считает, что с этой точки зрения существует принципиальное различие между теми странами, где произошли «подлинные» народные революции, руководимые коммунистическими партиями, и теми, где государственные изменения были навязаны извне.

В одних, по его мнению, будет доминировать стремление к созданию нового видения «плюралистического социализма», экономически эффективного, демократического и динамичного, тогда как в других неудовлетворенность практикой навязанного «псевдосоциализма» приведет к неприятию всех без исключения социалистических решений. Опыт первых месяцев прошедших изменений, кажется, подтверждает этот тезис. В Польше, Венгрии, Чехо-Словакии новые правящие силы, вышедшие из рядов оппозиции, четко высказываются за радикальные преобразования, основывающиеся на далеко продвинутой приватизации, экономической интеграции с высокоразвитой западной экономикой, приведении в движение инструментов рыночной конкуренции. Желание ГДР быстро перейти к более эффективной капиталистической экономике сыграло в марте 1990 г. очень существенную роль, убыстряя движение к объединению обоих немецких государств. С этой точки зрения экономические реформы в СССР, Югославии, Китае, а также других неевропейских социалистических государствах менее радикальны и работают в рамках концепции перестройки, а не сноса экономики социалистического типа.

В пользу отказа от государственных принципов социализма в сфере экономики по мере перехода на оправдавшие себя рельсы рыночных отношений действуют различные факторы — экономические, политические и психологические.

Значимым является прежде всего то обстоятельство, что ни одна из социалистических стран не смогла достичь планируемых и широко обещанных экономических успехов, а цена, которую общество заплатило за осуществленное, была огромной. С течением времени эффективность системы падала, приводя к увеличению дистанции, отделяющей от высокоразвитых капиталистических стран и к осознанию того, что нужны серьезные перемены.

С этим связан еще один аргумент. Экономика социалистических стран развивается в значительной изоляции от интегрирующейся экономики капиталистического мира. Даже относительно открытая по отношению к нему югославская экономика оставалась вне этих процессов. А страны СЭВ просто были неспособны к созданию собственной интеграции. Стремление к выходу из изоляции оказалось важной предпосылкой программ реформирования общественно-экономического строя. Этот фактор может иметь меньшее значение для СССР (в связи с тем, что это государство, по крайней мере потенциально, являет собою великую экономическую мощь), но играет большую роль в мышлении экономической элиты восточноевропейских обществ. Руководящие ими новые политические лидеры видят в изменении экономического строя своего рода пропуск в процесс экономической интеграции с преуспевающими экономиками Запада.

Политические соображения в пользу экономического переустройства также весомы. Огосударствленная и централизованно управляемая экономика — одна из основ могущества «коммунистических» стран. В отличие от традиционных авторитарных диктатур они не преобразовывали предреволюционных отношений собственности, а радикально изменяли их, сосредоточив большинство экономических рычагов в руках господствующей политической элиты. Устранение элиты порождает стремление к ликвидации экономических механизмов, которые могли бы стать источником возрождения ее влияния. Эта опасность связывается зачастую с ролью, которую мог бы исполнять слой управляющих экономикой (номенклатура), в свое время формируемый в значительной мере на основании критериев политической лояльности. Поскольку новые политические силы не обладают своими управленческими кадрами, они опасаются, что оставление экономики в руках прежних управляющих может привести к возрождению политического влияния побежденных элит. При этом неважно, существенны ли эти опасения.

Можно считать, что номенклатура состояла в значительной мере из людей, чья связь с партиями, к которым большинство из них принадлежало, была формальной, если не сказать конъюнктурной. Как профессионалы, эти люди, наверное, служили бы любому правительству, которое позволило бы им и впредь руководить государственной экономикой. Но политические соображения, усиливаемые нажимом снизу радикализированным рабочим движением, которое зачастую имеет собственные поводы не симпатизировать управляющим, приводят к тому, что руководящие кадры могут не получить шансов для демонстрации своей лояльности.

В пользу изменений экономической системы работают и психологические соображения. Разочарование, возникающее как следствие плохого функционирования социалистической экономики, идет обычно об руку с восхищением внешними проявлениями вообще-то плохо известной капиталистической экономики. Восточная Европа долго жила в изоляции, которая была максимальной среди менее зажиточных и менее образованных социальных слоев, т.е. именно там, где теневые стороны капиталистической экономики должны были будить больше всего беспокойства. Идеализация капитализма среди рабочих — парадоксальный эффект неудач в соревновании социалистических государств с западными. Поэтому неважно, насколько мифологизировано общественное сознание, насколько сильны настроения, предполагающие, что принятие рецептов капиталистического строя в короткое время результируется в зажиточность населения и эффективность хозяйствования. Гораздо существеннее то, что такое состояние массового сознания, подпитываемое пропагандой, служит социальным фактором немаловажного значения. В совокупности с описанными выше политическими и экономическими обстоятельствами оно становится силой, работающей против государственного строя. Вырисовывается беспрецедентная ситуация. Почти все классы и социальные слои высказываются за коренные изменения, ожидая, что это принесет им улучшение жизни. И хотя существуют единицы и группы, демонстрирующие меньшую степень энтузиазма, мы не считаем, что общая настроенность масс является сегодня в странах Восточной Европы осью кристаллизации конфликта классового (или параклассового) характера. Даже так называемая номенклатура исходит из того, что и в новой системе она сможет выполнить полезную социально-экономическую функцию.

Общественное согласие в необходимости преобразований в совокупности с поддержкой, оказываемой этому процессу западными политическими и экономическими кругами, должны были бы стать залогом успеха. Но дело осложняется обстоятельствами.

Первое из них — противоречие между предполагаемыми далеко идущими эффектами ломки отношений собственности и непосредственными экономическими результатами этого.

Польша 1990 г. испытала исключительно сильные последствия радикальных экономических нововведений, которые по своим темпам и смелости опередили все, что делалось в это время в других государствах Восточной Европы. Высокий внешний долг и уровень инфляции в период, непосредственно предшествующий образованию правительства бывшей оппозиции, привели к тому, что его экономический радикализм вызвал к жизни социальное напряжение и негативные результаты, какие не предвиделись авторами экономических планов. Трудно все-таки считать польскую ситуацию совершенно нетипичной. Из логики перемен следует, что в первой фазе они должны вести к снижению душевого дохода и уровня жизни.

Чем больше это снижение и чем дольше оно длится, тем заметнее общественное давление в направлении модификации экономической политики, введения охранных механизмов, а значит, замедления темпов продвижения. Если источником всеобщего согласия на изменение социального строя становятся ожидания того, что это принесет быстрое благополучие, то задержка реализации ожиданий вызывает тем большее разочарование, чем оптимистичнее они были.

Фактор этот совсем не обязательно принимает форму возврата к старой системе. Разочарованные результами приватизации экономики и переходом к твердым рыночным правилам не станут сожалеть об ушедшей в прошлое централизованной и приказной экономике, разрушению которой они способствовали. Однако они могут потребовать таких частных мер, логика которых станет противоречить экономической дисциплине зарождающегося рыночного хозяйства. Рост безработицы может вести к требованиям не только государственной помощи, но и выработки экономической программы создания рабочих мест. Развал целых областей экономики будет порождать групповую напряженность, направленную на получение от правительства особых гарантий для них, как было летом 1990 г.

в Польше в ходе выступлений сельских тружеников. Необходимо также считаться с протестами против возникновения слишком явных «ножниц» доходов бедных и богатых. Все это вместе взятое способно создать обстановку, затрудняющую осуществление государственных реформ, выдвижение перед правительством, проводящим радикальную политику, дилеммы: идти вперед, не считаясь с сопротивлением разочарованных, рискуя взрывом открытого социального неповиновения и даже утратой власти или же отказаться от последовательной реализации перемен, модифицируя и задерживая их в целях предупреждения взрыва. Трудно предсказать, как поступят политические руководители отдельных стран, решая эту нелегкую проблему. Можно предполагать, что выбирая путь частичных уступок, они подорвут однозначность вводимых государственных преобразований и придут к тому, что окончательный итог будет равнодействующей между программами перемен и спонтанным натиском общества.

Так может случиться и в связи с другим фактором. Им является противоречие между логикой мероприятий по приватизации экономики и состоянием экономических ресурсов. Приватизация национализированных отраслей на Западе осуществлялась в условиях более благоприятных чем те, которые сопутствуют воплощению в жизнь аналогичных программ в Восточной Европе. Во владении государства находилась меньшая часть экономики, а финансовые средства, которыми владело население, были гораздо большими. Существовал также развитый рынок капиталов. Но и в этих условиях приватизация, скажем, британской экономики в 80-е годы проводилась постепенно и очень осторожно.

В восточноевропейских условиях она должна натолкнуться на дополнительные барьеры в виде отсутствия материальных средств, позволяющих выкупить государственные предприятия. Возможны различные способы разрешения этого противоречия, к примеру, низкопроцентные кредиты на закупку акций гражданами или даже бесплатная раздача их работникам предприятия. Такая стратегия не ведет, разумеется, к притоку необходимых средств, но изменяет отношения собственности, вызывая рост заинтересованности эффективностью приватизированных предприятий. Правда, эта стратегия слаба изнутри. Дело в том, что полученные в результате приватизации субсидированные государством акции должны быть предметом свободного биржевого обмена. Можно предположить, что покупатели будут стремиться заменить их на наличные тем активнее, чем труднее будет экономическая ситуация. Раздавая акции всем, государство передаст большинство их в руки людей, материальные потребности которых настолько не удовлетворены, что они постараются избавиться от акций. Поэтому государство или само станет выпускать акции по номинальному курсу (что приведет к одноразовому финансовому вспомоществованию бедным слоям) или согласится продавать таковые по рыночным ценам, намного дешевле в связи с превышением предложения над спросом. Вся операция, понятно, грозит закончиться крахом.

Есть еще один путь — направление усилий по приватизации на поиск чужих капиталов. Однако прилив последних зависит не только от воли правительства.

Чем больше государств становятся на этот путь, тем сильнее конкуренция между ними. Соперничая, они могут создавать чужим капиталам все более благоприятные условия. Такая политика подпитывает и без того сильное общественное сопротивление тому, что воспринимается как «распродажа» народного достояния.

Казалось бы, проблема становится неразрешимой. Но вообразим себе приватизацию (деэтатизацию) экономики, идущую в ином направлении. Австрийский опыт частичной национализации после второй мировой войны свидетельствует о возможности решения, при котором часть собственности остается во владении коммунальных властей. Израиль создал особую модель экономики, в которой важное место занимает собственность профессиональных союзов. Здесь находят свое выражение социально-демократические концепции обобществления через развитие таких форм хозяйствования, которые не ведут к частной собственности, но и не носят характер собственности государственной. Не исключено, что трудности, с которыми встретится приватизация экономики, пробудит инициативы, ведущие к поиску и каких-либо иных вариантов.

Во всяком случае нет оснований предполагать, что перед странами Восточной Европы стоит единственный выбор — между целиком национализированной или целиком приватизированной экономикой. Независимо от того, какой будет сегодняшняя или завтрашняя концепция руководящих экономических элит, превращения отношений собственности таят различные варианты смешанной экономики. Осознание этого политическими силами уменьшит экономическую и общественную цену преобразований собственности.

Несмотря на то, что эти преобразования имеют для экономического будущего стран принципиальное значение, вопрос не сводится только к ним. В игру входят также крайне осложненные проблемы реструктурализации экономики и изменения характера и объемов ее связей с заграницей. Каждая из этих проблем имеет свою логику и рождает собственные дилеммы. Структурные преобразования должны идти в направлении формирования такого рода связей страны с мировой экономикой, которые были бы наиболее полезны с точки зрения эффективности хозяйствования.

Это требует не только принципиальной перестройки существующих экономических связей, но и ликвидации одних, модернизации и развития других. Непосредственным эффектом от перемен должна быть ликвидация малорентабельных предприятий и целых отраслей экономики (в результате их конкуренции с эквивалентами в развитых странах). Либерализация внешней торговли и конвертируемость валюты создаст условия конкуренции, которые могут стать губительными для многих отечественных производств. Для того, чтобы это предотвратить, государственная власть может прибегнуть к более или менее традиционным средствам (таможенная тарификация и т.д.).

Чем более, однако, она будет использовать эти инструменты, тем менее эффективно пойдет разрушение монополистической структуры экономики, отдельные сферы производства которой были созданы на принципах общегосударственного концерна. В связи с этим реформаторы должны решиться на выплату очень высокой цены за преобразование структуры экономики, причем даже это не даст гарантии эффективности предпринимаемых мер. Может оказаться, что в результате разрушения монополии и по мере усиления упадка, экономика все же проиграет на мировом рынке. В то же время могут быть предприняты попытки спасения торгового баланса и экономического равновесия через создание такого рода внешнеэкономических отношений, которые типичны для периферийного, зависимого капитализма (сырьевой экспорт, производство в отраслях, требующих больших затрат низкооплачиваемого труда, вредные производства).

На другом уровне экономического развития и в условиях преобразованной общественно-экономической системы Восточная Европа возвратилась бы в таком случае к состоянию, которое она занимала свыше полувека тому назад, перед второй мировой войной. Следует ведь принимать во внимание, что тогдашняя задержка развития почти всех стран региона, за исключением Чехо-Словакии и той части Германии, которая после войны стала социалистической, имеет глубокие исторические корни. Период «реального социализма» можно трактовать как неудачную (или не в полной мере удачную) попытку прорыва из ситуации периферийности, но трудно возлагать на него ответственность за цивилизационное опоздание, предопределенное предыдущими столетиями.

В послевоенном мире несколько государств с очень низким уровнем развития произвели впечатляющий промышленный прыжок, не отказываясь от рыночной экономики, основанной на частной собственности, тесных контактах с развитой капиталистической экономикой. Южная Корея, Гонконг, Сингапур — вот наиболее часто приводимые примеры такого рода взлета. Нужно, однако, помнить о трех обстоятельствах. Во-первых, страны, которым удалось достичь этого успеха, составляют меньшинство в рамках периферийного капитализма, а поэтому с чисто вероятностной точки зрения расчеты на возможность повторения их достижений не кажутся очень обнадеживающими. Во-вторых, эти государства удачно использовали особо выгодные факторы, производные от почти фронтового положения на стыке конкурирующих систем (в случае Кореи это положение определялось разделом полуострова и военно-политическим присутствием США), что вело к льготам и различным формам экономической помощи. И, наконец, экономического успеха эти государства достигли в условиях авторитарных режимов, охраняющих их рыночную экономику от возврата собственности рабочим. Восточная Европа же не располагает предпосылками столь быстрого экономического развития.

В связи с чем аналогия с государствами периферийного капитализма, в которых рыночной экономике сопутствует хроническая нищета масс, поляризация богатства и бедности и низкая степень роста промышленности, кажется нам более уместной, чем оптимистическое приравнивание к азиатским «тиграм».

Нам кажется, что экономика Восточной Европы может развиваться в русле нескольких различных сценариев.

Сценарий первый, правдоподобие которого представляется не слишком высоким, предполагает гармоничную интеграцию с высокоразвитыми западными государствами и постепенное уподобление восточноевропейской экономики экономике менее развитых стран Западной Европы. Пойдет ли Восточная Европа испанским путем? Вопрос риторический. Нужно помнить, что Испания достигла относительно хороших экономических показателей еще в пору авторитарного режима, т.е. они подготавливались во времени. С другой стороны, не является образцом и рыночная экономика Ирландии, интегрированная в экономику высокоразвитых государств. Начиная с 1982 г., безработица в этой стране постоянно превышает десятипроцентный уровень; почти половина взрослого мужского населения не находит работы в течение более чем годичного периода. Последствие этой ситуации — высокий уровень эмиграции. В сравнении с экономикой, функционирующей в условиях глубокого кризиса, состояние ирландской экономики кажется более чем удовлетворительным, но перспектива превращения в «восточноевропейскую Ирландию» была бы равнозначна отказу от более честолюбивых планов и стремлений. Словом, ни Ирландия, ни Греция, ни Португалия не дают исходного материала для подготовки соответствующих экономических программ.

Второй сценарий еще менее оптимистичен. Он рассчитан на воссоздание в Восточной Европе социально-экономических отношений, типичных для бедных, периферийных и зависимых капиталистических государств. В случае реализации этого сценария, объектом сравнения выступает уже не Ирландия, а Мексика или Аргентина, Перу или Боливия.

Существуют ли причины, по которым этот сценарий может быть признан неправдоподобным или даже невозможным? Аргентина перед второй мировой войной была богаче, чем Польша, и польские мужчины искали работу также в Бразилии.

Рыночная экономика не спасла эти государства от циклов регресса и не предупредила формирование типичных для периферийного капитализма отношений зависимости. Не хотелось бы, чтобы сценарий Латинской Америки реализовался в Восточной Европе, но нет ни одного рационального довода для утверждения о том, что он тут не повторится.

Третий сценарий может быть следствием неудачных попыток перестройки восточноевропейской экономики в направлении реставрации капиталистических отношений производства. В этом случае возникла бы какая-то смешанная экономика, объединяющая в себе элементы государственного способа хозяйствования (там, где не удается провести приватизацию или где правительства сознательно не прибегают к ней) и элементы частного хозяйствования с участием зарубежного капитала. Нестабильные правила экономической игры, в значительной степени зависящие от изменяющейся политической конъюнктуры, обусловили бы цикличность возвращения государственного интервенциализма и цикличность отказов от него. Подобная экономика характеризуется отрицательными чертами обеих систем — государственно-социалистической и рыночной, а достоинства этих систем проявляются лишь в ограниченной мере. Как следует предположить, такая ситуация.;е способствует переустройству экономики и достижению лучших итогов хозяйствования. Очевидное следствие ее — хроническая социальная напряженность и массовые взрывы неудовлетворенности.

Четвертый сценарий — принятие группой стран какого-либо варианта демократического социализма. Демократический социализм означал бы, как минимум, сознательное, а не следующее из неудач политики приватизации, принятие многосекторной структуры собственности, умеренный государственный интервенциализм, реализуемый в стихии рыночной экономики, различные формы общественного согласия относительно принципов распределения доходов, развитую репрезентацию интересов производителей и потребителей, встроенные в экономическую систему элементы самоуправления, особенно там, где они могут быть употреблены для повышения эффективности хозяйствования. Такая экономическая организация должна иметь прочную опору в демократической структуре государства.

Среди сценариев будущего не назван тот, сущность которого заключается в возвращении к централизованной и огосударствленной экономике образца «реального социализма». Эта система явно сломана, и ее гальванизация (или торможение демонтажа, если он еще не доведен до конца) не сулит больших надежд.

Но это не говорит о том, что дорога в грядущее определяется однозначно.

Политические перспективы Восточная Европа находится на переходе от монополистически осуществляемой власти к плюралистической демократии. Первая часть этого утверждения значительно основательнее подтверждена фактами, чем вторая. Во всех государствах региона появились политические группировки, берущие власть коммунистической партии, исповедующие социал-демократические идеи. Отход от старых порядков несомненен, и его темпы нарастают. Многопартийность уже существует, хотя она еще не до конца окрепла и выкристаллизовалась.

Но ни один из приговоров истории не гарантирует победы демократии точно так же, как ошибочным было представление, что история ведет к неизбежной победе коммунистического переустройства мира. Опасности, перед лицом которых оказываются демократические институты, возникающие после падения или отступления диктатуры, многократно раскрывались западными политологами и социологами, особенно в свете латиноамериканского опыта.

И пусть европейские реальности отличаются, попытаемся сформулировать несколько общих гипотез:

1. Есть зависимость между способом отхода от прежнего режима и шансами упрочения демократки. Чем внезапнее и быстрее он, тем выше вероятность того, что молодая демократия не сумеет стабилизироваться, и после неудачных попыток из хаоса возникнет какая-то новая форма авторитаризма. Следует принять во внимание то, что в некоторых странах Восточной Европы коммунистические партии утратили власть в результате неожиданного взрыва общественного протеста (так называемая «бархатная» революция в Чехо-Словакии в ноябре 1989 г.).

Польша и Венгрия шли к этому дольше и медленнее, отчего процесс изменений выглядит лучше подготовленным. Однако здесь масса других проблем, способных осложнить будущее.

2. Утверждение демократии протекает успешнее там, где переход к ней вырастал из соглашения между реформаторским крылом бывшего лагеря власти и умеренным крылом бывшей оппозиции. Такого рода компромисс снижает жесткость схватки, ослабляет остроту политического конфликта. С этой точки зрения вновь отметим более благоприятные условия Польши и Венгрии. На противоположном полюсе находится Румыния, в которой кровавый антагонизм и насилие сопровождали политическую борьбу.

3. Наследие прошлого, то есть тип политической культуры, укоренившийся в обществе, имеет существенное значение для шансов демократии. Она нуждается в климате взаимотерпимости и уверенности, что побежденный противник будет уважать демократические правила игры. Прошлое стран Восточной Европы вообще-то не сулит в этом плане ничего хорошего. За исключением Чехо-Словакии периода 1918—1938 гг. ни одна из них не являлась стабильно демократической в течение сколько-нибудь длительного времени в XIX и XX вв. Во многих странах и перед установлением власти коммунистической партии были авторитарные режимы, при этом в общественном мнении ныне происходит их своеобразное прославление (скажем, новая волна культа Юзефа Пилсудского в Польше).

Преследование инакомыслия, подозрительность, фанатизм, восприятие политики в категориях «образа врага» — именно в таком духе воспитаны целые поколения.

Английский советолог Арчи Браун, подчеркивая роль традиции для судеб демократии в СССР, пишет: «В связи с тем, что политическая культура исторически обусловлена, авторитарный в длительной перспективе характер российского государства является важным препятствием на пути политических изменений, носящих плюралистический, свободный и подлинно демократический характер...

Такие элементы, как принятие жесткой политической иерархии, административные ссылки и ограничения в свободе передвижения, раболепие перед вождем, лояльность, адресованная скорее к личности, чем к политическим и правовым институтам, нежелание включаться в самостоятельную политическую деятельность, были подкреплены советским опытом, а особенно тем, что произошло в сталинские времена».

Необходимо помнить, что большинство стран Восточной Европы также имеет опыт, не способствующий укреплению демократии. Польша вправе гордиться тем, что спустя два месяца после завоевания в ноябре 1918 г. независимости, она провела демократические и честные выборы. Но уже через неполных четыре года первый всенародно избранный президент пал от руки политического фанатика, а через неполных восемь лет со дня объявления республики произошел военный переворот и была установлена авторитарная диктатура. Югославия пережила ужасы гражданской войны между народами, населяющими ее, между политическими лагерями, войны, которая поглотила больше жертв, чем гитлеровские преследования и потери в противостоянии оккупантам. И в других странах случалось подобное. Сталинская эпоха Внесла в политическую жизнь практику террора, попрание прав, неуважение к политическому противнику, причем явления эти, хотя и в меньших масштабах, бытовали и в последующие годы. Словом, существуют основания для предположения, что такое наследие истории способно стать препятствием в укреплении демократических систем.

4. Судьбы демократии зависят и от экономической ситуации. Острая социальная напряженность, которую порождает сложная экономическая обстановка, ведет к поляризации сил, что угрожает демократическим завоеваниям. В этом смысле Восточная Европа находится в плохом положении. Соединение перемен в экономическом устройстве со строительством новых политических структур — сложное занятие, поскольку на молодую демократию ложатся не только все трудности по преобразованию основ хозяйствования, но и ответственность за сопряженные с этим неизбежные лишения, испытываемые населением.

Изложенное не означает, будто государства Восточной Европы не имеют козырей в борьбе за стабилизацию демократической системы. Особенно важны два из них. Во-первых, сформировались общественные силы, которые демонстрируют волю и решимость в борьбе за то, чтобы на смену одному авторитаризму не пришел другой. Они выросли и пополняются из таких источников, как антикоммунистическая оппозиция и реформаторское крыло некогда властной структуры.

По историческим причинам эти политические направления разделены сегодня и будут разделены еще некоторое время. Но в случае усиления напора авторитаризма между ними вполне очевидно сформируется действенное взаимопонимание. Вовторых, эти государства стремятся участвовать в объединенной Европе. Не нужно, однако, забывать, что она построена на фундаменте демократических принципов.

Испания, Португалия, Греция и Турция подвергались остракизму до тех пор, пока не покончили с авторитарными диктатурами. Любое государство, устроившее у себя власть «сильной руки», не имеет шансов на прием в европейскую семью.

И здесь вырисовывается особая опасность, которая для Восточной Европы может оказаться грознее, чем что-либо иное, осложняющее процесс стабилизации демократии. Это народная страсть.

Национализм — издавна великая сила в Восточной Европе. Период авторитарного социализма не ослабил, а в некоторых случаях даже укрепил его. До тех пор пока существовали механизмы жесткого полицейского контроля, националистические проявления (правда, не всегда) скрывались. Изредка та или иная группа в лагере власти обращалась к оружию национализма, как это, например, произошло в Польше в 1968 г. во время проведения антисемитской кампании.

Однако коммунистические режимы не породили восточноевропейских национализмов. Они их лишь не уничтожили, а иногда приводили к укреплению. Падение централизованной империи усилило традиционные и создало новые национализмы.

Конечно, волна национализма не является чем-то присущим только этой части Европы. Антисемитизм, ксенофобия, направленная против иммигрантов, народный сепаратизм усиливаются и на западе континента. Но там, где демократия носит стабильный характер, экстремистские течения не имеют возможности победить.

Они отравляют политическую атмосферу, создают почву для национального и расового брожения, не обладая вместе с тем достаточной силой, чтобы представлять угрозу для государственных институтов. На востоке же Европы, где политические структуры пока лишь выделяются, движения, выдвигающие антисемитские и направленные против национальных меньшинств лозунги, объединяясь и поддерживая популистские тенденции и авторитарные позиции некоторых политиков, способны создать реальную альтернативу демократам — националистическую и народную одновременно власть вождя и его дружины.

Можно приблизительно определить политические перспективы Восточной Европы.

В наиболее вероятной версии формы многопартийной, плюралистической демократии смогут преодолеть конфликты и противоречия, свойственные стадии их становления, и государства этого региона уподобятся западноевропейским демократиям. Политическая жизнь будет постепенно эволюционировать в демократическом русле, предпосылкой чего станет расслоение существовавших ранее разнородных оппозиционных движений на нормальные политические партии. В начальной фазе этого процесса правые и правоцентристские партии будут пользоваться большей общественной поддержкой (в связи с разочарованием левыми), но со временем войдет в практику чередование власти между блоками, в той или иной степени соответствующими традиционному идеологическому разделению на основании критерия группового интереса. Нельзя исключать и того, что по крайней мере в некоторых странах политическим партиям долго не удастся консолидироваться в блоки сильных группировок, и потому окажется хронической нестабильность правительств. Опыт западных государств (Италии, например) показывает: такое положение, хотя и хлопотливое, не должно вести к упадку демократии. Оптимистическое описание консолидации молодых демократических систем предполагает, что противоречие интересов, возникающее вследствие многонационального состава стран региона, будет преодолено. В самой трудной ситуации находятся Советский Союз и Югославия, но и Чехо-Словакию беспокоит ряд национальных проблем. В первых двух сохранение федерации потребует глубоких конституционных перемен, очевиднее всего приближающих к конфедеративной модели суверенных республик. В этом же направлении идет ЧехоСловакия.

Другой политический сценарий исходит из неустойчивости демократических систем в силу постоянной общественно-экономической напряженности, своевременно не решенного национального вопроса, давления, оказываемого автократическими политическими движениями, особенно теми, которые развертываются под реваншистскими лозунгами. Дело может доходить до государственных переворотов, уличных столкновений, чрезвычайных положений. Латиноамериканский опыт (а также опыт отдельных государств Азии и Африки) свидетельствует, что подобное состояние политического хаоса и непрочности длится десятилетиями.

Порой не исключена даже «ливанизация» общества, когда стороны используют оружие, а политическая жизнь приобретает все черты хронической гражданской войны.

Еще один набросок политического развития имеет в виду установление самодержавного (автократического) режима. Теоретически тут возможны три разновидности: возрождение власти коммунистов (либо какого-нибудь производного формирования), военная диктатура или популистский, националистический авторитарный режим. Первая кажется маловероятной, но нельзя недооценивать ее возможности для СССР, если консервативные силы, враги демократических преобразований одержат верх. В дни XXVIII съезда КПСС (июль 1990 г.) комментарии мировой прессы признавали реальность именно такого рода опасности. В Югославии, Албании и Румынии также существует почва, благоприятствующая восстановлению и упрочению монополистического руководства коммунистических (или посткоммунистических) партий. Для других государств сие представляется неправдоподобным прежде всего из-за изменений, произошедших в самих этих партиях.

Вариант военной диктатуры был бы чем-то новым на фоне опыта европейских социалистических государств. Только в Польше начала 80-х годов армия взяла в свои руки руль государственной власти, но и тогда это делалось в рамках институтов, возглавляемых формально партией, при тесном взаимодействии военного и гражданского руководства. Допустимо предположить, что в условиях ослабления коммунистической партии и непрочности демократических структур, военные могут захватить власть. Высказывания советских и югославских военачальников, направленные против того, что они квалифицируют как демократические крайности, являются важным предупредительным сигналом. Военный авторитаризм наверняка имел бы преходящий характер, но трудно предсказать, как долго длилось бы это переходное состояние. Обращаясь к латиноамериканскому, афро-азиатскому, греческому, турецкому опыту, правомерно ожидать, что военная диктатура удержалась бы от двух до нескольких лет, после чего вновь начался бы процесс демократизации.

Третья разновидность воспринимается как более реалистическая, чем обе предыдущие. В лагере противников старой системы рядом со сторонниками демократии пребывали и те, кто одобрял авторитарные формы правления, но стремились вырвать власть у коммунистов. Вот почему нередко употребляемый термин «демократическая оппозиция» вводит в заблуждение, если его относить ко всем антикоммунистически ориентированным течениям, поскольку не все они являются демократическими. После получения власти поляризация бывшей оппозиции происходит во многом именно по этому признаку. Сторонники авторитарных, вождистских принципов имеют в руках немало козырей. На их чаше весов фанатическая преданность своим убеждениям, страстное желание отмщения побежденным. В их пользу может действовать неудовлетворенность экономическими результатами проводимых реформ. И, наконец, о чем уже говорилось, авторитарная настроенность правых делает их готовыми подхватить любые националистические призывы. Пожалуй, подобием этого варианта служит Испания генералиссимуса Франко, в которой авторитарный режим, порожденный гражданской войной, просуществовал до смерти каудильо, то есть более 35 лет.

Демократия не должна проиграть в Восточной Европе, но с возможностью такого поворота необходимо считаться. Его можно предотвратить благодаря достаточно прочному и эффективно действующему объединению политических сил — как тех, которые происходят из демократической антикоммунистической оппозиции, так и тех, корни которых находятся в демократических, реформаторских группировках ушедшей в небытие властной структуры. Однако создание скрепленной общей целью коалиции — дело необычайно трудное, ибо против нее будут работать обиды прошлого и значительные различия программ.

Возможен ли демократический социализм в Восточной Европе?

Еще недавно восточноевропейские реформаторы без колебаний утверждали, что будущее региона зависит от замены авторитарных форм общества социализмом демократическим. Сегодня же под влиянием общественной практики последних лет, в результате широко распространенного разочарования всякого рода социалистическими решениями, переоценки многих прежних идеалов зарождается сомнение и в плодотворности демократического социализма, его социальной и экономической эффективности.

Что мы понимаем под демократическим социализмом? Разумеется, не идеальное состояние дел, рай на земле, овеществленную утопию, а такую общественно-экономическую и политическую систему, которая значимо отличается как от либерального капитализма, так и от авторитарного социализма. Он предполагает смешанную экономику, в рамках которой важное место принадлежит общественной собственности (кооперативной, коммунальной, профсоюзной), опирающейся на свободно действующие законы рынка, но одновременно и на сознательно предпринимаемое государством вмешательство в хозяйственную жизнь для достижения максимально эффективных решений по макрошкале и выправления социальной несправедливости в плане обеспечения необходимой защиты обделенных слоев. В лоне такой экономики сохраняется государственная собственность, хотя она должна организовываться иначе, чем при «реальном социализме». Государство уже не предстает экономическим суперконцерном, а правительство — контрольным советом или правлением этого концерна. Общественные предприятия действуют автономно (вероятно, под общим контролем правительства), независимо от текущих государственных интересов и политической обстановки. Между правительством и субъектами хозяйственной деятельности ведется определенного рода экономическая игра, подчиняющаяся рыночным законам. Правительство исполняет в ней активную роль, прежде всего с помощью таких рычагов, как налоговая, таможенная службы, и через использование бюджетных средств, поддерживающих мероприятия, особо важные для государства.

Социально-экономическая, культурная и политическая жизнь в обществе демократического социализма опирается на принципы самоуправления и добровольные общественные инициативы, кооперативное движение, движения потребителей, профессиональных союзов и т.д. Неограниченная свобода создания политических партий, демократическая избирательная система, сильная позиция парламента (тем или иным образом скоррелированная с правильно организованной исполнительной властью), обеспечение гражданских прав, независимое судопроизводство, гласность — все это вместе взятое создает гарантии того, что экономический интервенциализм государства будет подчинен демократически выраженной воле граждан.

Такого рода система не является вымыслом, ее реализация возможна. На западе Европы под давлением социалистических партий и профессиональных союзов происходят перемены, которые частично обеспечивают приближение к демократическому социализму. Существенную роль сыграли в этом процессе выборы, становящиеся все более демократическими. Правда, требования политической борьбы все в большей мере превращают социалистические партии в избирательные машины, нанося ущерб другим формам их деятельности (местные коммуны, советы, кооперация). Но нельзя отрицать, что движение за демократический социализм заметно изменило обличье современных западных обществ. Сравнение Соединенных Штатов, которые по существу остались вне сферы его влияния, с Великобританией или Швецией делает очевидным огромное значение его в Европе.

Можно согласиться с представителями новых левых, что демократическим социализмом еще не реализованы все ожидания и не воплощены в действительность многие мечты. Критики особенно указывают на отсутствие решений (в глобальных масштабах) экологической проблемы, расовой напряженности.

Трудно возразить на это, но приводимые аргументы не свидетельствуют, думается, о неэффективности шагов, предпринимаемых социал-демократией, которая неизменно руководствуется мыслью, что последовательные и согласованные действия во имя утверждения свободы личности и социальной справедливости оправданы и неминуемо увенчаются успехом.

Возможность развития Восточной Европы в направлении какой-либо формы демократического социализма проистекает из следующих предпосылок.

Во-первых, социально-экономическая система «реального социализма», хотя и скомпрометированная во многом вследствие экономических неурядиц и недемократических методов управления, оставила глубокий след в общественной практике и в некотором роде может оказаться неистребимой. Путеводной звездой новых правящих сил, несомненно, является либерально-капиталистический выбор. Из этого, однако, не следует, что им удастся преодолеть сопротивление социальной материи. Приватизация экономики — более трудно разрешимая задача, чем ее национализация, которую можно провести просто посредством государственного принуждения. По природе вещей успех приватизации значительно больше зависит от желания и готовности самого населения. Отсутствие явного успеха в конструировании либерально-капиталистического общества будет создавать определенный вакуум, заполняемый демократически-социалистическими решениями.

Во-вторых, восточноевропейское сознание не полностью освободилось от некой раздвоенности. С одной стороны, в нем наличествует осуждение и неприятие существовавшей до сих пор системы (и даже самого термина «социализм»), а с другой стороны, жива еще память об известных ключевых ценностях, связанных с социалистическим экспериментом, таких, например, как ограничение социального неравенства, преследование несправедливых, т.е. чрезмерных или не заработанных честным трудом доходов, выполнение опекунской роли государством, особенно по отношению к обездоленным старым людям, многодетным семьям и т.д. Реализация этих ценностей не очень возможна в обстановке реконструкции экономики, испытывающей либеральные принципы свободного рынка. Поэтому чем сильнее будет разнобой между этими ценностями и экономической практикой, тем отчетливее проявится стремление к какой-либо промежуточной форме, которой как раз и может стать демократический социализм.

В-третьих, в Западной Европе, куда обращены надежды и ожидания восточноевропейских народов, демократический социализм имеет прочные позиции. Сильная в 80-е годы консервативная волна (Великобритания, ФРГ) ослабевает. Французские, испанские, австрийские социалисты одерживают победы. Серьезным фактором предстает ныне немецкая социал-демократия, роль которой в объединенной Германии нельзя недооценивать. Итак, выбор в значительной мере зависит от влияния социалистических партий и других левых группировок. В Восточной Европе левые переживают процесс внутренних перемен. Партии, до недавнего времени называвшиеся коммунистическими или марксистско-ленинскими, покидают политическую сцену (причем, на их место приходят новые партии социал-демократического типа) или реформируются так существенно, что утрачивают свои идеологические, программные, организационные черты.

Всем этим партиям предстоит определиться в оценке марксизма и ленинизма.

Понятийное соединение «марксизм-ленинизм» возникло тогда, когда наследники Ленина (не только Сталин, но и Зиновьев, Бухарин и прочие) старались представить совокупность его идей как единственно возможное развитие марксистского учения. Такое толкование принадлежит прошлому. Ленинизм не выдержал исторического экзамена ни в качестве общей революционной теории, ни как программа построения подлинно социалистического общества, ни, наконец, как принципиальная основа преобразующего творчества партии нового типа. Это, конечно же, не означает отрицания той великой роли, которая принадлежит Ленину как руководителю российской революции и создателю советского государства. Он, безусловно, относится к тем, о ком история не забывает. Ленина-революционера еще многие поколения будут оценивать по-разному. Как Робеспьера.

Ленинизм как систематизированная доктрина не в состоянии быть фундаментом деятельности современных левых сил, особенно тех, что выступают за демократический социализм. Отказ от ленинизма — одна из предпосылок интеллектуального маневра, который является основанием возникновения новых социал-демократических партий. Их же отношение к марксизму — более сложно и неоднозначно. В марксизме тесно переплетены удачный анализ действительности, точные общественные прогнозы с ошибочными оценками. Достаточно и пробелов, в существовании которых творцы марксизма не отдавали себе отчета. Самобытность периферийного капитализма, очень слабо рассмотренная в контексте всемирно-исторической ситуации,— это лишь один из примеров. Социал-демократия не связана с марксизмом доктриной, как коммунистические партии. Она не относится к нему как к изжитой теории, не отбрасывает его. Социал-демократы видят в нем одно из великих выражений социалистической мысли, склонны отыскивать синтез марксистского и немарксистского течений, готовы к пересмотру утверждений, противоречащих жизни, и усвоению новых, откуда бы они ни исходили.

Существует аспект социалистических рефлексий, к которому социал-демократия подходит с особой заботливостью. Это — гуманитарные ценности социализма.

Гуманистическая традиция — самое важное связующее звено между нынешней социал-демократией и марксизмом. Отдельные теоретические положения Маркса и сформулированные им рецепты революционных действий могут и должны критиковаться на основании осмысления объективных реалий. В то же время марксистская аксиология имеет неизменную ценность. Именно тут находится пункт возврата к забытым и преданным истокам социализма. Отсюда, а не из ложно понимаемой политической полезности, исходит ориентация социал-демократии на интересы тех, кто слаб, пребывает в опасности и оттого нуждается в поддержке.

Слабыми могут быть названы классы или социальные слои и группы (старики, инвалиды), национальные меньшинства, которым угрожают дискриминация и ненависть, ими могут быть и инакомыслящие.

Демократический социализм в нравственном плане выступает как движение, защищающее от зла, внедренного в отношения экономического соперничества и политического противоборства. В таком взгляде на собственное призвание социал-демократия особенно сильна и всего яснее отходит от «политической морали» бывших правящих партий, для которых цель зачастую оправдывала средства. Она не сулит утопий, а принимает за отправную точку трезвые экономические и политические оценки, предостерегающие от идеализации будущего.

Вместе с тем ей присуща романтическая вера в то, что человек своей деятельностью способен улучшать мир социальных отношений, делать их более справедливыми.

Перевод с польского И. В. ЛАДОДО © 1992 г.






Похожие работы:

«АДАПТИРОВАННАЯ РАБОЧАЯ ПРОГРАММА По учебному предмету "История западной России. Калининградская область" для 7 класса Таюрской Нины Алоизасовны, учителя истории и обществознания п. Калининское 2016 г. Адаптированная рабочая программа по учебному предмету "История Западной России. Калининграская область" для 7...»

«07.00.00 ИСТОРИЧЕСКИЕ НАУКИ И АРХЕОЛОГИЯ / HISTORICAL SCIENCES AND ARCHEOLOGY № 6 (54) / 2016 Нестерова Т. П. Региональное и трансграничное сотрудничество Испании и Португалии со странами Северной Африки и Ближнего Востока в рамках Европейской политики соседства в начале XXI века / Т. П. Нестеро...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЮ И НАУКИ УКРАИНЪ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ВЪСШЕЕ УЧЕБНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ "НАЦИОНАЛЫНЪЙ ГОРНЪЙ УНИВЕРСИТЕТ" ИНСТИТУТ ГУМАНИТАРНЪХ ПРОБЛЕМ им= П= ТРОНЫКО ИСТОРИЯ УКРАИНЫ В ВОПРОСАХ И ОТВЕТАХ Мзуп...»

«УДК Событийные интерактивные мероприятия как средство формирования интереса к истории и культурным особенностям родного края Т.И. Лыбина Муниципальное общеобразовательное бюджетное учреждения Тюкалинского муниципальн...»

«МБУК Ремонтненского сельского поселения "Ремонтненская центральная библиотека" Библиотечная статистика Методическое пособие с. Ремонтное 2016 г. ББК 78.34 К 53 Библиотечная статистика: методическое пособие/ МБУК Ремонтненского сельского поселения "Ремонтненская ц...»

«"Мир перемен".-2013.-№2.-С.142-156. ОСОБЕННОСТИ УКРАИНСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИФИКАЦИИ И ИХ ВЛИЯНИЕ НА ВНЕШНЮ ПОЛИТИКУ НЕЗАВИСИМОЙ УКРАИНЫ А. Ципко Понять зигзаги современных отношений России и Украины нельзя, не поняв идентификацию двух народов. Москва исходит из того, что это некогда один, но позднее разъединенный нар...»

«УДК 821.161.1-311.6 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 Е92 Серия "Эксклюзив: Русская классика" Серийное оформление Е. Ферез Ефремов, Иван Антонович. Е92 Таис Афинская : [роман] / И. А. Ефремов. — Москва : Издательство АСТ, 2016. — 640 с. — (Эксклюзив: Русская к...»

«Цельизучения дисциплины "История Украины": формирование научной системы знаний студентов о сущности и особенностях важнейших исторических процессов и явлений, об основных этапах истории Украины. Обучение технологии поиска и отбора необходимой исторической информации, формирование навыков работы с нау...»

«УДК 616.727.4-089.843 ЭНДОПРОТЕЗИРОВАНИЕ ЛУЧЕЗАПЯСТНОГО СУСТАВА: ОБЗОР ЛИТЕРАТУРЫ И АНАЛИЗ СОБСТВЕННЫХ НАБЛЮДЕНИЙ Александров Т.И.1, Прохоренко В.М.1,2, Чорний С.И.1 ФГБУ "ННИИТО им. Я.Л. Цивьяна" Минздрава России, Новос...»

«Сборник методических работ преподавателя Труновой Эльвиры Федоровны Содержание 1. Реферат "Развитие навыков самостоятельной работы у учащихся, в том числе, у малоспособных 2. "Начальное обучение на эстетическом отделении в класс...»

«Администрация городского округа "Город Калининград" ПАСПОРТ ГОРОДСКОГО ОКРУГА "ГОРОД КАЛИНИНГРАД" Калининград Сентябрь, 2014 г. СОДЕРЖАНИЕ 1. ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА 2. ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ 2.1. ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. 2.2. ТРАНСПОРТНА...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.