WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

«ИСТОРИЧЕСКАЯ КНИГА Алексей МАКУШИНСКИЙ СВЕТ ЗА ДЕРЕВЬЯМИ Стихи Санкт-Петербу рг АЛ ЕТЕЙ Я УДК 821.161.1–3 ББК 82(2Рос=Рус)6–4 Я77 Об этой книге Свет за деревьями, идущий, как снег, летящий, ...»

РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

КОЛЛЕКЦИЯ ПОЭЗИИ И ПРОЗЫ

ИСТОРИЧЕСКАЯ

КНИГА

Алексей МАКУШИНСКИЙ

СВЕТ ЗА ДЕРЕВЬЯМИ

Стихи

Санкт-Петербу рг

АЛ ЕТЕЙ Я

УДК 821.161.1–3

ББК 82(2Рос=Рус)6–4

Я77

Об этой книге

Свет за деревьями, идущий, как снег, летящий, льющийся свет, снег, всюду, сюда, всегда, не слабеющий свет. Это могли бы быть строки из Макушинский А.

стихов Алексея Макушинского. Близко, но не соЯ77 Свет за деревьями. — СПб.: Алетейя, 2007. 95 всем. Интонация, метод улавливаются. Но в томс. — (Серия «Русское зарубежье. Коллекция поэзии то и дело, что свойство настоящих стихов — их и прозы»).

летучесть, газообразность. Думаешь — поймал, но ISBN 5–89329–865–9 сведенная кисть руки сжимает, как обертку, пусВ книгу живущего в Германии поэта и про- тую оболочку улетевшего звука. В этом и есть заика Алексея Макушинского вошли стихи, в ос- оригинальность, неповторимость автора. Слышно новном написанные в последние годы и частично многое, отзвуки, «шум времени», но за ним — гоопубликованные в журналах «Арион», «Зарубежные лос автора. Голос Алексея, читающий тексты одзаписки», «Интерпоэзия», «Звезда», «Крещатик».

ного из своих лирических героев, слышится в Приверженность классическим русским и евкаждой строке: волнистый, волнующийся, мосропейским традициям сочетается в его стихах с ковский, акающий, но с германской интонацией поисками новых путей и неожиданных решений.

«безродного космополита».

УДК 821.161.1–3 Впрочем, столь же безродного, как и его «земББК 82(2Рос=Рус)6–4 ляк» Тютчев, как Набоков, Адамович, г-н Пнин, герр Кафка. Прочная, солидная языковая почва

–  –  –

отзвуками барабанной пальбы плаца российской Памяти Марка поэзии. Метафоры порой подвигаются ближе к краю — и замирают, боясь сорваться в метафизические пропасти Рильке.

Явный историзм поэзии Макушинского — это попытка противостоять потоку антивремени, очертить на карте наше поле истории, имеющей пока еще какой-то здешний смысл. Это — противоборство страху энтропии надвигающегося «заката Европы».

В этой исторической, а для поэта значит и личной, ситуации — стихи это единственное, что остается. Поэт Алексей Макушинский заметил свет за деревьями и поймал его отражение, вопреки законам физики, согласно беззаконию лирики.

<

–  –  –

читать сливающийся со снежным мерцаньем рассказ о давних бунтах и казнях. Никто не спросит, что ты читаешь. Все неизвестно куда ушли. И ты сам уходишь по этим строкам, еще не зная, в свои одиннадцать лет, что так и будет потом всю жизнь, что дальше и дальше будешь ты уходить куда-то и от чего-то. Над колокольней кричит ворона, выходят люди.

Так много снега, как снега только

–  –  –

Не потому что я знаю как. Я не знаю.

Не потому что я верю, что я смогу. Я не верю.

Но потому что ничего еще нет, ни Ее, ни младенца, ни даже вот этой комнаты с балдахином, с колоннами и выходом на балкон, ни балкона, ни тех, кто стоит там, ни реки, ни холмов, ни башен, ни меня самого. Все это хочет быть, я хочу быть. Она смотрит в сторону, с лунной улыбкой.

Не потому что я знаю. Не знаю. Не потому что верю. Не верю. Но потому что все начинается сызнова, все появляется, эти холмы, и колонны. Я сам появляюсь. Все это движется, звезды ходят где-то над нами, подземные воды текут в темноте. Все это хочет быть.





И потому мы начинаем сызнова, каждый раз. Она смотрит в сторону, улыбаясь.

Все движется, только Она неподвижна.

–  –  –

жезлы, тиары, раскрытые книги — посмотрим на эти удивленные лица, принимающие свое удивление, как должное, уверенные, что все это правильно, и то, где они оказались, и то, что они удивляются.

(Мы удивляемся тоже, глядя на них, мы хотели бы так уметь удивляться.) Они восстают и восходят, сходясь в вышине, над высокой, но, по сравненью с той вышиной, где они сходятся, низкою дверью, ведущей в собор. Они сразу все уже здесь. И у них много времени. Время разрушает их, разумеется.

Машины на площади обдают их, хрипя, выхлопными газами. Они уже забраны сеткой, еле видимой, все-таки

–  –  –

Сверяя даты, думаешь через десять лет уже сто, и к черной большой четверке приставляешь снова строгую единицу;

думаешь, как могло быть; видишь поля и лица, не тронутые траншеями, продолженье не продолженных жизней; думаешь если... если случилось бы то-то и то-то — как будто тени спасительных шансов проходят, смущаясь, перед тобой, разводя руками — все могло повернуться иначе... Видишь шляпы, взлетающие в восторге, темные толпы, верящие, что верят во что-то, чего уже не было, что они же и хоронили на залитых солнцем улицах, крича «С победой обратно!», забрасывая цветами счастливых солдат, из которых никто не выжил;

и серые шеренги парадов, последние эполеты, аксельбанты, плюмажи; убегающих из истории навсегда, под стрекот крапчатой киноленты,

–  –  –

Они играют (или делают вид, что играют) с лягушкой, ракушкой, рыбкой.

Их шестеро. Они каменные.

Только один из них, цапнутый раком, смотрит на небо, к небу же воздевши пухлую руку.

Все прочие смотрят тебе прямо в лицо.

Ты обходишь их по часовой или против часовой стрелки. Обходишь еще раз.

Они смотрят на тебя исподлобья, из-под круто-выпуклых лбов, пятен мха.

Они смотрят не отрываясь. Не видят.

Вода за ними, падая, плещет. Блики пробегают по тебе и по ним.

Они сидят неподвижно.

–  –  –

Уже прошлое похоже на материк, обведенный фломастером, cо штрихами дождя на западе, пустынями на востоке.

Но еще мы собираем сумку и едем в город, где до сих пор не бывали. Солнце бежит по каналу вдоль темных лодок, дворцов, атлантов, глядящих с грозной улыбкой в ту сторону, которая нам не зрима.

Часы на башнях отсчитывают чужое время, время трамвайных, кофейных, узких улиц, бутылок в баре, официанта в проеме двери, со скрещенными руками и в белом переднике, цезарей, конных статуй.

Вряд ли все уже было, но было все же уже так много, что бывшее уже больше нас. Мы сидим снаружи. Приморский ветер колеблет салфетки, страницы. Что там, за обведенными берегами? Громады

–  –  –

Прошедшее — мимо, как поезд ночной.

На Piazza Navona, смешавшись с толпой туристов, я Рима вдыхаю покой, как воздух, огромный, и легкий, как свет.

Руины, колонны, раскопок развал, времен основанья, и лестницы взлет на Piazza di Spagna (где Китс умирал).

Неважно, что будет, грядущего нет.

О страсти, о чуде и речь не идет.

Не трудно расстаться с великой судьбой, спускаясь на Piazza del Popolo, где народ неустанно следит за игрой

–  –  –

уходя от себя все дальше, каждым шагом зачеркивая прошедшее, по улице, медленно рассветавшей.

Ничего еще не было, нет еще.

И что будет, неважно. Но боль, но жалость.

Жалость, сжигавший его костер.

Над темными ветками колебалась и бледнела звезда. Он шел вдоль каких-то стен, мимо фабрики, мимо больницы с большими окнами, вдоль железной дороги. Он вышел на берег реки, где буксиры кричали грозными голосами, теряясь в необозримом пространстве, солнечном и туманном, и через мост уносились, слепя, машины.

Мир, искаженный своим страданьем,

–  –  –

Были не морды, но лица у лошадей, с человеческим взглядом и выражением, осмысленным не менее, чем у всадников, у горожан, подносящих королю, победившему их, ключи от города, видимого, конечно, на заднем плане с его башнями, шпилями, под густо-синим, в глубине светлеющим, небом;

и особенно у одной из них, единственной, повернутой не в профиль, но лицом к зрителю — грустное, насмешливое, смешное, и какое-то благосклонное (и к королю с его мантией, и к горожанам в их белых рубахах,

–  –  –

Выходя из камня и снова уходя в него — кто они?

Они идут, не двигаясь. Американцы, японцы окружают их, каждый день, сменяющейся толпой, голосами мира, в котором их нет, не может быть, щёлком фотокамер. Кто они? Выходя из камня, они идут, не двигаясь, друг за другом, огибая угол, не глядя на наши джинсы. Немецкая экскурсоводша с рюкзаком и в очках рассказывает шумно скучающим школьникам о парфянах. Вот этот, бородатый и толстогубый, с младенцем в больших руках и вон тот, кудрявый, грустный — кто они? Палатин поднимает вдали свои пинии, синий день стоит вокруг, удивляясь себе и Риму. Уже никто, они просто есть, вот сейчас. Они уходят обратно

–  –  –

под звук воды, упадающей в раковину, так ясно видишь все это, время, уводящее тебя прочь от тебя же, усталость, недостижимость счастья. Из тусклого зеркала — мой отец посмотрел в ту ночь на меня.

1 сентября 2004

СОРОК ПЯТЬ

–  –  –

Все прочее было круглым, как было и в предыдущую, Еще были живы те, кто помнил иное время, добродетельную эпоху: на фоне ее колючей до всех кровавых свершений, еще писались последние проволоки. Круглые абажуры, крутые крыши «Побед». воспоминанья о Павловске, в Париже была Россия, Не забудем и «Волгу» с оленем на бескрайнем капоте, и чистый прощальный голос проходил сквозь рок-нсплошным передним сиденьем, мягче которого рол, треньк гитар, сообщенья о спутниках, потом уже не бывало, кружившихся все быстрее. Зима затянулась. Снег ручкою передач на руле. И в пустом парадном пространстве любой ландшафт превращает, как известно, в страницу, дядей Джо построенного проспекта, вдруг — переведенную с русского. Примеряя лошадь с телегой, мужик в телогрейке, к себе и друг другу цифры четыре, пять, теребящий вожжи, уезжающий в никуда.

5 НА АВЕНТИНСКОМ ХОЛМЕ

–  –  –

В зеркало видишь женщину за рулем фольксвагена, с освещенным и грубым подбородком, исчезающими в тени глазами. Приближаешься к светофору, нажимаешь на газ, на тормоз. Громады облаков восстают друг на друга над белой и плоской фабрикой, автомобильными мастерскими, некошеною лужайкой, где тоже белые (уже) одуванчики убегают, еще не облетая, неизвестно куда, по блестящей, как вода на солнце, траве. Мгновенье твоей жизни, одно из единственных.

Ты входишь в него, как в чьем-то рассказе мальчик, вошедший в картину, не возвратившийся. Оно длится, растягиваясь, границы его отступают. Оно больше (ты знаешь) облаков и времени. Ты в нем дома. Вдруг женщина улыбается и машет рукой кому-то на улице, вот этому, в джинсах, тот кивает ей, светофор зеленеет, все едет, все движется, заканчивается, закончилось. Радио продолжает свой рассказ о погоде,

–  –  –

шею, то сверху, то снизу, и справа, и слева подбираясь к зернам. Колосья, наклоняясь вперед, отгибаясь назад, выпрямляясь, с беззвучной тоже, но не яростью — легкостью, ударяют его по клюву. Он один, он ужасен. Это все враги его, все это поле. Он рвет, и тянет, и дергает.

Что руно ему, что Медея? Сияющие, той же масти, что и он, облака стоят над ним неподвижно. Старик с лохматой собакой старается, волоча сандалии на синих ногах, пройти поскорее. Собака не лает, оглядывается, не лает. (В каком-то

–  –  –

Сквозь шуршанье осени радио говорило о землетрясеньях, о несчетных несчастьях. А кто-то, казалось нам, выбрал для нас эту осень — из скольких возможных? — вот эту! — с ее полыхающими шатрами на нескончаемом небе. «Любовь тоже есть приближенье к искомому, эти изгибы есть изгибы дорог, эти руки — реки». Но радио говорило по-прежнему (и в машине, и на кухне за завтраком). Наконец, мы нашли его, в глубине осени, на мусорном баке, у входа в парк — забытое кем-нибудь? «Странность жизни...» — с полувытянутой антенной. Уже не шуршали, но всхлипывали

–  –  –

каменный взгляд, на мгновенье темнея, смолкая под ним, умирая, в нем, под ним, на мгновенье, и не замечая этого, воскресая опять, продолжая свой путь по бульвару, к вокзалу, неважно. Каштаны перерастая их, окружают зеленым сумраком их щербатые шлемы,

–  –  –

Представь себе чью-то чужую жизнь, изумленный грозою вечер, похожий на этот, в таких же дымчатых клочьях, но из чужого окна, незнакомый вкус во рту, другие комнаты в памяти и снаружи, другие книги на полках, другую лампу, улицы, площади, железнодорожные станции, другое начало жизни, несбывшиеся, но другие надежды, какой-то самый лучший в жизни день, но другой, двадцать лет назад, деревья в лужах и облака на асфальте, прогулку с кем-то по воздушным садам, вдоль реки, других персонажей, выходящих на другую, иначе освещенную сцену, их реплики, их быстрые взгляды, нарастание действия, антракты с пирожным в буфете, знакомые, незнакомые страхи, любимую, но другую музыку, чью-то шутку, которую помнишь с юности, еще смеешься над ней по ночам, но не ту, полузабытое детство с другими обидами, тиной других прудов, чужую тяжесть в желудке, изнанку зубов под языком, заусеницы на пальцах и сами пальцы, их складки, первые желтые пятна на обороте ладоней, предсказанья чужого конца, который, пожалуй, тебе проще представить себе, чем твой. Но представь себе все это, на мгновенье, передвинь лекало, ломая грифель, смести рисунок, сбей линии, примерь на себя

–  –  –

Л.Щ.

Как в Pathtique, которую мы слушали вместе, только ад, ты сказала мне, и более ничего, ни чистилища, ни проблеска, ни прощенья, так в этот день только дождь, и рваное небо над взорванными деревьями, и на автостраде вообще никакого, но водные вихри, безумные брызги, но красные фары, вдруг страшно близко, и белые в зеркале, ниоткуда, в сплошном, летящем и грохочущем облаке, и конечно, печаль раздвигает границы, разрывает — отчаянье, и все плывет, наплывая, все путается, порывы ливня, никогда, нигде, на бульваре, и влага над орешником, и трава в том лесу, из которого я так и не вышел, до которого я никогда не дойду, не доеду, и не пробую больше, и души, обгоняя друг друга, мигают, и дворники скрежещут от ярости. Но, Лариса, прощенье есть, ты знаешь, всегда, и место, где все, что было, становится снова таким, каким было, и те, кто уже не вернется, кого мы не встретим

–  –  –

расслышать, все смолкает как мел, все молчит, как мыло, замело, заметало, неважно, но видно далеко по-прежнему, далеко и все дальше, и город, в который всю жизнь так хотелось поехать, поднимает свои башни над склянками, свое темно-синее небо над склянками, свои башни на темно-синем небе, вот они, все-таки, и ветки на небе, и конечно же свет за деревьями, этот свет за деревьями, вечером, в сумерках, по дороге куда-нибудь, он был, были станции, были названья станций, были ржавые буквы и треснувший асфальт на платформе, был ветер, был шарф, я люблю тебя, я тоже, был царский, пускай царапины, но царский подарок, как жалко, что дарить уже некому, прощать уже некого, все ушли, все уходят, все дальше, все яснее от этой койки, комнаты, и звонка не дождешься, дождаться звонка бы, телефонного, неважно какого, все тихо, все тише, все становится крошечным на краю зренья, в глубине этих улиц, но каждый, конечно,

–  –  –

Подписано в печать 29.02.2007. Формат 70х1001/32.

Усл.-печ. л.6,2. Печать офсетная. Заказ 894.

Тираж 1000 экз.




Похожие работы:

«Калашова Анна Самвеловна, Пантюхова Полина Валерьевна ОСОБЕННОСТИ ИСПАНСКОГО ЯЗЫКА В НИКАРАГУА В статье рассматриваются некоторые особенности никарагуанского национального варианта испанского языка. В этой связи изучаются исторические предпосылки формирования национального языка Никарагуа, влияние индейских языков на и...»

«МБУК Ремонтненского сельского поселения "Ремонтненская центральная библиотека" Библиотечная статистика Методическое пособие с. Ремонтное 2016 г. ББК 78.34 К 53 Библиотечная статистика: методическое посо...»

«Author: Шро Олег Иванович Семь ступеней в никуда (рассказы).: Принцесса, Принц и Дракон. Копаясь в архивах древнего королевского замка, молодой аспирант-культуролог Корнуэльского Университета Ричард Мортедрако наткнулся в одной из полуистлевшей летописей на хорошо сохранившуюся страницу содержавшую образец любопытной средневековой переп...»

«Коллектив авторов Строение и история развития литосферы Серия "Вклад России в Международный полярный год 2007/08" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8344484 Строение и истор...»

«"О текущем моменте" № 4 (111), ноябрь 2013 года Власть на Руси и Русь: возможности упущенные и возможности актуальные. В прошлом мы опубликовали ряд материалов, в которых речь шла о необходимости обеспечения взаимного с...»

«Вестник Томского государственного университета. Право. 2014. №2 (12) ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ И ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА УДК 34 (09) Д.А. Савченко ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА НАИБОЛЕЕ ОПАСНЫЕ ПРАВОНАРУШЕНИЯ ПО ПСКОВСКОЙ СУДНОЙ ГРАМОТЕ В ст...»

«КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ И ОСНОВНЫЕ ИТОГИ Программа имела междисциплинарный характер, в ней приняли участие исследователи научных учреждений Отделения историко-филологических наук, Отделения общественных наук, а также региональных отделений и центров Российской академии наук (СО РАН, УрО РАН, ДВО Р...»

«ОСНОВАНИЕ МОСКВЫ Исторический очерк На каждом шагу Москва эта первопрестольная столица России, сердце ее, так сказать, представляет столько замечательного, поучительного, священного, что, в силу весьма естественных движений души русской, хочется знать: откуда все это? как произошло? как зародилось? как возникало? Возник...»

«ИНСТИТУТ ИСТОРИИ АКАДЕМИИ НАУК РЕСПУБЛИКИ УЗБЕКИСТАН МИХАИЛ ТЕН СОВРЕМЕННАЯ ЭТНОКУЛЬТУРНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ КОРЕЙЦЕВ УЗБЕКИСТАНА (по данным социологического исследования) "EXTREMUM-PRESS" Ташкент – 2013 63.5 T-35 Тен, Михаил...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.