WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«Валерий Писигин Путешествие из Москвы в Санкт-Петербург Москва ЭПИЦентр Предисловие к Интернет-изданию на сайте Центральной районной библиотеки г.Торжка В ...»

-- [ Страница 1 ] --

Валерий Писигин

Путешествие из Москвы

в

Санкт-Петербург

Москва

ЭПИЦентр

Предисловие к Интернет-изданию на сайте

Центральной районной библиотеки г.Торжка

В текущем, 2012 году, исполнится уже 16 лет, как замышлялась и

писалась моя книга «Путешествие из Москвы в Санкт-Петербург». Много

воды утекло с тех пор, многое кануло, многое изменилось, и сам я

переменился, «покорный общему закону»… Но что-то осталось прежним,

неменяемым… Что? Пожалуй, самое главное – беды наши российские, вот

что! Одни исчезают, другие тотчас приходят на смену, так что их череда не оскудевает и всегда будет давать пищу к всё новым и новым путешествиям и книгам. Правда, вскоре между двумя столицами пройдет долгожданная скоростная трасса, которая обойдет стороной все те города, деревни и села, которые фигурируют в названии глав. Но ведь и старая дорога никуда не денется, и по ней будут ездить обитатели наших городов и весей… Замысел книги был рожден весной 1996 года в кабинете главного редактора «Новой газеты» Дмитрия Муратова, который часто приглашал меня на планерки. Одним из постоянных участников таких планёрок, где формировалась издательская политика газеты, был Андрей Чернов, коренной петербуржец, поэт и искусствовед, который, помню, всё грезил о Старой Ладоге, как первой столице Руси, и призывал ехать туда… На одной из планерок Андрей высказал идею о том, что хорошо бы кто-нибудь проехался по следам Радищева, из Петербурга в Москву, и написал об этом очерки.



От Чернова же я впервые узнал, что за подобное занятие брался и А.С.Пушкин, только он отправился в обратном направлении, из Москвы в Петербург, но почему-то бросил затею, написав лишь несколько набросков будущих глав, которые из-за цензуры были надолго упрятаны… Идея мне запала, и спустя несколько дней я сообщил Чернову, что, пожалуй, возьмусь за это дело, вот только совсем не знаю, с чего начать, и попросил его, опытного литератора, помочь мне какими-то советами, подсказками, рекомендациями, коль скоро он сподвиг меня на столь рискованное дело: до этого я писал лишь политические статьи, а книга «Хроники безвременья» практически вся состояла из газетных публикаций и моих небольших (но крайне претенциозных!) комментариев к ним, написанных типичным канцеляритом того времени… Не знаю отчего, но Андрей напрочь отказался помогать, даже малейшим советом и хоть какойто подсказкой, оставив один на один с трудновыполнимым замыслом. Он лишь походя сказал, что я справлюсь, как никто… В свое время Чернов дерзнул досочинить Десятую главу к «Евгению Онегину» и, видимо, больше других знал, что не боги горшки обжигают. Эта его убежденность (вероятно, он читал какие-то мои тексты) придавала мне куража и внушала, что я непременно справлюсь!

В самом начале осени 1996 года я впервые, без остановок, проехал из Москвы в Санкт-Петербург и обратно, чтобы взглянуть на то, о чем я собираюсь писать. Помню, был нескончаемый дождь, дул ветер, за окном машины плыла сплошная серость, мокрые крыши покошенных изб, и не было никакого желания покидать автомобиль… Буквально на колене, я записывал в блокнот первые впечатления.

Вроде этих:

Выдропужск. Небольшая деревня. Людей нет. Все серое. Гуляет несколько бычков и все. Она расколота надвое. Церковь. Желающие посмотреть на российские реформы – езжайте в Выдропужск.

Вышний Волочек. Памятник Ленину, спорттовары, гостиница.

Никаких следов реформ. Никаких добротных домов. Никаких богатых или просто состоятельных людей. Я не вижу этого ничего. Пять лет в стране идет реформа! Вот, правда, недалеко от деревни Коломно – "кафе-мотель", можно нормально поесть.





Тверск.обл. 357 км. Возле деревни Выползово выпал из машины и развалился контейнер с хламом. Прямо на дорогу. И вот выползают, подкрадываются (выпозлзжане?) из лесу и, озираясь, собираются вокруг контейнера… Здесь же продают клюкву. Со ста тысяч рублей (это меньше 20$) у двадцати человек нет сдачи! Денег нет таких.

Хотилово. Такая же деревня. Люди продают картошку и клюкву.

Валдай. Библиотека. Производит очень приятное впечатление.

Крестцы. Стоит несколько крепких деревянных домов. И даже у трех из них – гаражи. Четыре крепких дома. Остальные такие же убогие. Только церкви выглядят прилично.

По мосту в Бронницах может проехать только один автомобиль. Крупнейшая трасса стоит из-за сломанного запорожца.

Большое Опочивалово – полуразваленная деревня на дороге в Новгородской обл.! – лучшее название для нашей страны. Не то, что СССР или СНГ. Большое Опочивалово! А что? Раскинулась между трех океанов и десяти морей, от края до края, с севера на юг, с запада на восток, огромная страна и почивает. Все вокруг суетятся, чего-то хотят, упорствуют, усердствуют, а она знай лежит – ни до чего ей дела нет.

Проезжаю село Радищево. Восемь вечера. Темные силуэты.

Живут там или нет – не ясно. Есть электричество или нет, не ясно… Вот, пожалуй, и все мои наброски к предстоящей книге… Помню, вернулся в Москву подавленный, в полном отчаянии: как писать? о чем? Там ведь ничего особенного нет! Так что строки, с которых начинается книга, – вовсе не кокетство.

«Две вещи могут подвигнуть на попытку совершить нечто значительное: чей-нибудь талант, соблазняющий своей мнимой легкостью, и собственная непросвещенность, делающая тебя слепым, глухим и безумным перед лицом всяких возможных трудностей».

Я не знал, что делать, о чем писать, за что ухватиться, но деваться было некуда: я раструбил направо и налево, что собрался повторить путь Радищева. Мои друзья уже благословили меня на написание книги, а Григорий Явлинский обещал её издать – он в то время настойчиво делал из меня писателя… И, действительно, от задуманной книги зависело, смогу ли я в будущем их писать.

И тут я вспомнил серые мокрые крыши изб вдоль трассы и решил, что нужно непременно под них проникнуть. Только тогда я хоть что-то увижу… Октябрь, ноябрь и половину декабря я прожил на дороге, собирая материал, и желал только одного: чтобы не пошел снег. Погода благоволила: зима в 1996 году задержалась до середины декабря. Работа над книгой была закончена в апреле, и в том же месяце её подписали в печать… Советами и разного рода подсказками мне помогали многие консультанты, в том числе и завидные – Юрий Петрович Любимов, Борис Исаакович Зингерман, Александр Михайлович Борщаговский. Попробовал бы я не написать с ними что-то стоящее… Книга вышла в самом начале мая 1997 года.

В целом её приняли хорошо. Особенно в Торжке, на Валдае, в дрово, Вышнем Волочке, Яжелбицах, Крстцах, в Солнечногорске, где у меня завязались добрые отношения с библиотекарями и читателями… Зато обиделись в Твери, где в одной из газет появилась статья с упреками за то, что высокомерный московский журналист проехал мимо этого славного города и не удосужился о нём написать… Должен пояснить, что «проехал мимо Твери» не я, Валерий Писигин, а мой герой – некто, путешествующий с книгами Радищева и Пушкина. Как и Александр Сергеевич в своих «Мыслях на дороге», я писал очерки от первого лица, но сам этим лицом не был, а если и был, то лишь отчасти. В действительности у меня была готовая глава «Тверь», довольно большая, но я не поместил ее в книгу, посчитав неудачной. Также я собрал материал и для глав «Пдберезье», «Спасская Полсть», «Чдово», «Любнь», «Тсно», не раз побывав в этих городах и селах… Но после главы «Новгород», которая стала ключевой, стало ясно, что книга закончилась… Очень важно книгу начать, но не менее важно – вовремя завершить.

Оглядываясь назад, могу признаться: мало что так повлияло на мою жизнь, как написание этой книги. Я, как и мой путешествующий герой, «вошел» в неё одним, а «вышел» совсем другим. Конечно, мимо многого и многих я «проехал мимо». Всего не охватишь, да и цели такой не было. Но о чем-то можно и сожалеть. Например, только спустя семь лет после выхода книги я узнал, благодаря Интернету(!), что в селе Медном, в братской могиле на местном кладбище, похоронен один из моих дедов – Фёдор Петрович Писигин, павший в этих местах в январе 1942 года во время жестоких боёв с фашистами. До этого родственники считали, что могилы у него нет. Так что Медное для меня теперь не только памятное литературное название… Спустя два месяца после выхода моего «Путешествия», В.Ф.Кашкова, писательница, заслуженный педагог и почетный гражданин Торжка, отдавшая всю жизнь русскому языку и литературе, написавшая замечательные книги о Пушкине, в том числе и о его путешествиях по «государевой» дороге, написала рецензию, которую тогда же опубликовал Новоторжский вестник. С любезного разрешения Валентины Федоровны я предварял свою книгу её рецензией для интернет-издания на сайте партии «Яблоко». Увы, В.Ф.Кашковой уже нет с нами, но она, я уверен, не возражала бы и на этот раз. Тем более, что книга с её статьей размещена на сайте библиотеки дорого ей Торжка.

Поскольку настоящее издание снабжено фотографиями, отмечу, что все они выполнены мною: большая часть в 1996 году, во время сбора материала для книги, а некоторые в 1997. Я также посчитал уместным снабдить издание репродукциями, напрямую связанными с темой нашего повествования.

Полтора десятилетия – срок не такой уж малый. Каково сейчас читать о том, что было в середине девяностых, именуемых сегодня «лихими»?

Исчезло, ушло ли, стало ли историей то, что встретилось на пути из Москвы в Санкт-Петербург, или оно, так или иначе, продолжается с нами сейчас и Россия, а с нею и все мы, обреченно ходит по замкнутому кругу из неразрешимых напастей и бед?..

–  –  –

Писать о книге, в которой на нескольких страницах встречается твое имя, нелегко. Но книга так необычна и близка мне по сути своей, что не поделиться своими мыслями с дорогими моему сердцу новоторами (так издревна называют жителей Торжка) я просто не могу.

Главные её герои – Дорога и Время, а в том Времени есть МЫ, живущие на магистральной оси России, бывшей «государевой», почтовой, в недавнем прошлом орденоносной автомагистрали между двух столиц – пульсирующих точек огромного целого.

Знаю я Московско-Петербургский тракт от начала до конца: в свое время почти десять лет собирала материал для своей книги о путешествиях А.С.Пушкина по этой столбовой дороге России. И вдруг жизнь сводит меня с Валерием Писигиным и его удивительным замыслом – проехать по старому почтовому тракту «вместе» с А.Н.Радищевым и А.С.Пушкиным, держа на коленях две книги: «Путешествие из Петербурга в Москву» первого и «Путешествие из Москвы в Петербург» второго. Читать их, сопоставлять, смотреть, думать, встречаться с людьми и обстоятельствами – одним словом, пожить на этой большой Дороге, а потом написать книгу. Автор будущей книги, как я поняла при первом знакомстве, хотел оглянуться назад и в то же время понять, что же нас ждет впереди, – сверить часы беспристрастного Времени… Прошло семь месяцев – и книга уже лежала передо мной. На обложке

– придорожный осенний пейзаж с указателем «Раёк-3». Заглавие классически просто и, на первый взгляд, рискованно: «Путешествие из Москвы в СанктПетербург»… Когда читаешь книгу Писигина, то кажется, что все время находишься в толпе, хотя автор подчеркивает мысль о безлюдности мест – то раннее утро, то поздний вечер, то просто быть тут некому по причине тихого, скорбного умирания многих сел и деревень.

Читая, я невольно слышала какой-то неуправляемый хор голосов – эхо, наверное, тех разговоров, которые вел путешествующий автор со случайно встреченными и в деревнях, и в городах. Но действительно ли они были случайными на его пути? Неужели он просто потом всё «сгреб» в кучу и выплеснул на страницы книги, шаг за шагом, как шёл, и из случайных мазков сам по себе получился портрет Времени, у которого такое неуловимое, такое бесформенное и даже страшное лицо? Только со второго захода я поняла, как сложна, тщательно обдумана архитектоника книги, как строен её внутренний план.

Случай, бог-изобретатель, – лишь внешнее проявление композиции, видимая «сцепка» событий. В основе книги лежит предопределенная закономерность: еще выезжая из Москвы, автор, думаю, знал, ЧТО он увидит. Внутренним взором он должен был видеть это еще за письменным столом. Большой незаурядный жизненный опыт публициста и политика подготовили его к восприятию потока жизни в вечно меняющемся русле Дороги, которая была как бы срезом ЖИЗНИ во всех её проявлениях.

Конечно, автор знал, КАК и ГДЕ он будет искать случай, вернее, внешнее проявление его. Единственное, пожалуй, чего он не знал, так это – в КАКИХ формах, с КАКИМИ нюансами, в КАКОМ антураже предстанет этот «Господин Случай». Последнее стало самым интересным. Десятки судеб проходят перед автором и читателями: пенсионеры, едва сводящие концы с концами; энергичные директора школ и заведующие больницами;

библиотекари – живые души сельского прогресса, хранители истории сел и деревень; учителя, сеющие доброе, вечное, а чаще – просто люди, сбившиеся с круга, латающие свою жизнь, как прохудившуюся одежонку, – обыватели, как сказали бы о них во времена А.С.Пушкина.

Тени великих классиков В.Писигин беспокоил нечасто, но зато по самым ключевым, важным вопросам. Это и понятно: современная действительность давала такой простор для «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет», что резкие всплески гнева Радищева действительно стали казаться риторикой – «недутыми», по выражению Пушкина, который тоже «беседовал» со своим предшественником.

Душа современного читателя, путешествующего вместе с В.Писигиным, содрогнется не от ужасов крепостного ПРАВА, а от жуткого, ставшего нормой БЕСПРАВИЯ, которому мы теперь дали название БЕСПРЕДЕЛ, «освятив» его безропотной покорностью у избирательных урн

– жаловаться нам как будто бы и не на кого… И люди живут – торгуют! – на привычной Дороге всем, что бог дал и что пошлет счастливый случай. Продадут ведро картошки или клюквы – и рады: день прожит не зря. Порой и другой товар идет в ход – страшный рынок всё перемелет… Вот только одно непродажно – ДУША да СОВЕСТЬ, у кого она есть, в отличие от тех, кто потерял её где-то в длинных коридорах власти или, может, безвластия… Встречи, встречи… – штрих за штрихом в беспощадной картине нашего Времени. Они не утомляют читателя, потому что их итогом становится умная, горькая – действенная! – публицистика, размышления автора, не ставящего себя над людьми. Он – один из них… Что же становится предметами авторских размышлений?

Положение жителя на селе, где теперь ни колхозов, ни совхозов, а если они и есть, то горе одно. Разочарование фермеров – новых хозяев на селе, изпод ног которых выбивают почву. Проблемы малых российских городов, теряющих своё вековое лицо. Современное состояние армии, которую саму надо защищать. Трагические судьбы тех, кто оказался втянутым в чеченскую бойню. Бедственное состояние нашей культуры – Золушки государственного бюджета. Разрушение семейных устоев, когда трещина, обусловленная общественным состоянием нравственности, пролегла через сердце каждого… Жизнь и смерть, любовь и ненависть, добро и зло. И еще многое из того, что составляет нашу боль. И, быть может, самое главное из всего – это поиск основы, на которой можно построить спасительную обитель духа, выпестовать человечную идею, ради которой стоит жить. Дорогу к этой обители (к Храму, где есть Высшее начало!) осилит идущий, только бы не стоять – не топтаться на месте… Об этом и говорят с автором-путешественником те, кто живет на Дороге – их малой родине, где всё рушится, всё жаль до боли сердечной… Но не побежишь отсюда – здесь всё кровное, от пращуров, здесь рождались – здесь и выживать.

Глазом публициста В.Писигин проводит отбор собеседников – и почти не ошибается: наверное, отсюда и идет какая-то особая доверительность даже в сиюминутных разговорах. Человек ему интересен сам по себе, но особенно тот, кто еще жив духом, ищет дела, мыслит и страдает. Жизнь кончается, когда мы перестаем любить и страдать.

Это не парадокс:

страдание – одно из наивысших проявлений бытия духа. Страдаю – значит еще чего-то ХОЧУ, с чем-то НЕ МОГУ СОГЛАСИТЬСЯ. Только вот страшно, когда народные страдания не хотят видеть те, кому мы вручили свои судьбы. Они и именуют нас холодным и чужим словом – «электорат»… А мы – живущие на главной дороге, где «так густо замешана отечественная история», – одна большая семья, хотя географически можем быть отдалены друг от друга на 500 верст. У нас одна судьба, одна история.

Но с историей у автора прелюбопытные отношения. И порой долго размышляют над этим читатели.

В.Писигин не ставит перед собой цель – писать путеводитель.

Мера исторической (справочной!) содержательности сознательно предопределена:

она есть мера наших исторических представлений о месте, где мы живем. И порой оказывается, что мы «ленивы и нелюбопытны», говоря словами А.С.Пушкина. Не потому ли так любим Великую императрицу и от нее танцуем – как от печки – в наших легендах и домыслах?! Она у нас и названия дает городам и весям, и дворцы строит там и тут, казнит, милует и капризничает со значением – глядь! Каприз-то на века!

Исторический фон в «Путешествии» – только фон, и автор редко позволяет ему доминировать: это будет только там, где История – действующее лицо, как, например, в главе «Новгород». Хотите узнать, что?

где? когда? – берите другие книги. У Писигина будет Почему? И Зачем?

23 главы в книге – это ступени познания мира и нашего бытия, двадцать три круга… нет, не ада, но часто преддверия его. Чем и как, а может быть, и зачем живут люди в центре страны – не в тундре, не в дебрях – в сердце России, под крылышком двух столиц, рядом с сильными мира сего?

Знают ли они? Ведь по «государевой» дороге они не ездят – да и государя ныне нет (впрочем, в царственные тоги многие уже пробовали рядиться, да тяжела ты, шапка Мономаха!), так что теперь они из окна кареты подданных не видят… «Путешествие» В.Писигина – это меньше всего путевые заметки.

Заметки предполагают, как показывает опыт, мимолетный, скользящий, иногда просто любопытствующий взгляд. Здесь же МЫСЛИ В ПУТИ, поиск, исследование, анализ своего века, разговор с «героями нашего времени» – читатель получает объективную истину из их уст… Пересказать книгу невозможно. Как перескажешь медленное, поступательное продвижение в глубь Отечества нашего? Как перескажешь диалоги-размышления, живопись словом, тончайшие оттенки интонаций, акцентов, делающих «музыку» человеческих откровений? Заметим: в орбите этих размышлений «душ мертвых» нет. Все, даже лишенные всех благ существования, уставшие, – не трава, которая безучастно растет на ветру истории: они мыслят здраво, саркастически прицельно, они способны не только на горестное сетование или злость, но и на поиск выхода из бедственного положения, на беззлобную усмешку или самоиронию.

Чего стоят два мужичка в главе «Крестцы»? Они продают на доллары(!) старинную прялку. Всё идет с молотка! Ведь эта прялка обряжала не одно поколение больших и маленьких. Когда-то такая колесная штука была мерой достатка в крестьянском доме. А теперь её «для интерьера»

купил горожанин – так, прихоти ради. Вещь потеряла свою душу, хозяйскую надобность. Кажется, все в этом эпизоде прошло так весело – хохочут мужичонки, вспомнив к слову свою деловую докторшу, недавнюю их начальницу, когда-то, видно, испытавшую на одном из них силу лекарственной власти! Но автор знает, что неторопливый читатель его поймет: идет невеселое «расхозяйствование», утрата того, что было частью Дома, частью его души, собственностью, цена которой – жизнь… Страшным огнем горят церкви, разваливаются избы, без окон и дверей стоят вчерашние фермы, чертополохом равнодушия и бесхозяйственности зарастает земля-кормилица… Но страшнее всего этот «чертополох» в наших душах, ставших бесплодными, не способными родить мысль во спасение, обрести дело. Трудовая Россия исчезает на наших глазах! – слышится голос десятков свидетельствующих на суде Времени, где нет защитников. Это должны понять все: и те, кто бумажно трудится над реформами, и те, кто вкусил плоды скороспелых «обновлений», оборачивающихся если не бедой, то развалом. Нет бани в большом селе, закрыты кинотеатры, не слышат ребячьих голосов детские сады, редко кто из жителей – настоящих тружеников – строит себе дом (а как мечтает о нём девочка Наташа из села Едрово!), нет работы молодым и здоровым. Подумать только: ведь на этой дороге двести лет назад Радищев плакал над крестьянской долей – рабской жизнью без роздыха от работы! А теперь работы нет там, где её непочатый край! Какие жуткие парадоксы! Но мы к ним привыкаем!

Да, всё неладно в нашем «королевстве» – «порвалась связь времен»!..

Россия во мгле… НОВО ли это? И надо ли было писать еще одну книгу о нашей общей беде?

Если бы Валерий Писигин в этой мгле не увидел живых, немеркнущих огней – не надо. Но в книге есть отрадное (как ему умеет радоваться путешествующий!): лечит людей, строит вокруг себя мир божий заведующая детской больницей в Городне; пишет историю села библиотекарь из Зайцева;

ищет спасение в работе директор школы из Выдропужска; находят в себе силы обустраивать жизнь сельские старосты на новгородской земле; поёт с детьми, множит красоту в мире милая сельская учительница в Яжелбицах, взвалившая на свои плечи груз административных работ, и еще десятки тех, кто творит вокруг себя свою маленькую трудовую страну… Российские женщины… Матери, жены, хозяйки, кормилицы, любимые и любящие…

– Могли бы ведь с ними и не встретиться, проехать мимо, – скажет кто-то.

Нет, не могли, потому что они – наша Вечность, наше спасение, оплот малого и большого Дома.

Жива Россия, хотя и больна. Кто её вылечит? «Бог, царь или герой»?

Кого ждете, кого впустите в свою душу – тот и поможет вам… Но скорей всего – поможем себе мы сами. Помните, у Л.Н.Толстого в «Войне и мире», перед Бородинским сражением, мужики-ополченцы говорят Пьеру: «Всем миром навалиться хотят…»? Нам бы только этот МИР собрать да выстоять… Книга В.Писигина помогает очнуться, идти к Миру, где каждый, песчинка малая, нужен в океане Вечности.

Злая или добрая книга – это «Путешествие»? Кто-то говорит: злая! А я скажу – добрая. Потому что пишет Валерий Писигин, чтобы помочь нам прозреть, обрести Бога, оглянуться окрест, протянуть руку помощи ближнему, коль у государства (у власти!) нет доброй руки, нет закона, который бы защитил самого слабого в его тихой и совестливой любви, в неумении «с волками жить». Он хочет, чтобы мы встали с колен и соединились в творящее, разумное целое, чтобы у нас хватило сил и желания спасти КРАСОТУ земли, души нашей и свободной мысли – ведь с них начинается отечество. Не будет этого – не будет нас, не будет будущего… Есть в главе «Новгород» удивительный эпизод. Путешественник приложил ухо к стене храма в Кремле и «услышал глухой, протяжный, далекий, идущий откуда-то снизу гул…» Гудела, словно колокол, Вечность – в добре и зле, в вере и безверии, в отчаянии и надежде. Гудит, гудит колокол

– бессонный страж в ночи духовного разобщения. Слушайте, люди добрые:

никогда не закончится Великое НАД нами! – словно будит нас книга, выводит из равнодушного забытья.

«Что можно было противопоставить абсолютному, бесчеловечному произволу сверху и дикому покорству, в сочетании с безумной ненавистью снизу? Смелость Радищева? Любовь Пушкина?

Правду Достоевского? Совесть Сахарова?.. Это не ими ли отзывается печальное эхо вечевого колокола?»

Это голос автора, звучащий почти с последних страниц книги. Мы подошли к концу, хотя это не конец путешествия во времени и пространстве.

Кто следующий пойдет по этому пути самопознания? Пойдет, так же страдая и радуясь, изливая гнев и зорко оглядываясь в наше сегодня, как это сделал Валерий Писигин? Кто? Может быть, он уже собирает свою котомку – и в путь к самому себе?..

Светлой памяти моих бабушки и дедушки

«Обыкновенно народ, желая похвалить свою национальность, в самой этой похвале выражает свой национальный идеал, то, что для него лучше всего, чего он более всего желает. Так, француз говорит о прекрасной Франции и о французской славе (la belle France, La gloire du nom francais); англичанин с любовью говорит: старая Англия (old England); немец поднимается выше и, придавая этический характер своему национальному идеалу, с гордостью говорит: die deutsche Treue.

Что же в подобных случаях говорит русский народ, чем он хвалит Россию? Называет ли он ее прекрасной или старой, говорит ли о русской славе или о русской честности и верности?

Вы знаете, что ничего такого он не говорит, и, желая выразить свои лучшие чувства к родине, говорит только о “святой Руси”.

Вот идеал: не консервативный и не либеральный, не политический, не эстетический, даже не формальноэтический, а идеал нравственно-религиозный».

–  –  –

Предисловие Две вещи могут подвигнуть на попытку совершить нечто значительное: чей-нибудь талант, соблазняющий своей мнимой легкостью, и собственная непросвещенность, делающая тебя слепым, глухим и безумным перед лицом всяких возможных трудностей.

Кто не знает о знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву» Александра Николаевича Радищева? Кому не известна печальная судьба этого первого русского революционера? Таких, пожалуй, нет. А кто прочел эту книгу от начала до конца, да так, чтобы еще и рассказать, о чем она?

В наших школьных программах отмечалось, что книгу свою Радищев задумал во время известного путешествия Екатерины Второй из Петербурга на юг России в 1787 году, хотя отдельные главы были написаны еще за несколько лет до этого. Путешествие императрицы было обставлено с необычайной пышностью и великолепием, на него были затрачены колоссальные средства, и именно тогда были сооружены по пути следования Екатерины знаменитые бутафорские деревни, названные впоследствии «потемкинскими». Как это в таких случаях водится, казенные писаки (по-нынешнему – официозные журналисты) восторженно сообщали о благоденствии народов России под «материнским скипетром просвещенной Императрицы». Вот этому наглому обману и решил противопоставить Радищев свое собственное «путешествие», которое в известной части совпадает с маршрутом императрицы. Он начал печатать свою книгу в январе, а закончил в мае 1790 года, в небольшой типографии, расположенной в его же собственном доме на Грязной улице (ныне улица Марата) в Петербурге. Всего было отпечатано 640-650 экземпляров. Первые 25 книг Радищев отдал знакомому книготорговцу Зотову, и через несколько дней – в начале мая – в Гостином дворе, в лавках под номерами «15» и «16» по Суконной линии, началась ее продажа.

Несколько книг Радищев разослал знакомым и друзьям, в том числе поэту Державину. К концу месяца первая партия книг была продана. По городу прошел слух, что в Гостином дворе продается какое-то сочинение, в котором царям грозят плахою. Вскоре книга попала на стол к Екатерине, которая пришла в величайшую ярость, назвала автора «бунтовщиком, хуже Пугачева» и велела немедленно разыскать и арестовать сочинителя. Екатерина вроде бы сделала на полях «Путешествия» аж девяносто замечаний, и в одном из них: «...Не любит царей и где можно к ним убивать любовь и почитание, тут жадно прицепляется с редкою смелостью», «надежду полагает на бунт от мужиков».

Утром 30 июня 1790 года Радищев был арестован. Допрашивал его в Петропавловской крепости известный «кнутобоец» Шешковский, который за 15 лет до того допрашивал Емельяна Пугачева. 24 июля Радищеву был вынесен смертный приговор, который, впрочем, заменили десятилетней ссылкой в Сибирь.

Такова краткая история появления «Путешествия из Петербурга в Москву». Ну а дальнейшая история этой книги сама достойна отдельного издания.

Книга, безусловно, полезная и интересная, однако степень навязывания этого возведенного в общеобразовательный канон произведения была такова, что, кроме равнодушия, к нему никто ничего не испытывал. Разумеется, мужественный Александр Николаевич тут был ни при чем, хотя слог его мог быть и более щадящим к неблагодарным и поверхностным потомкам. Во всяком случае, мне неизвестно, скольких из них сподвиг на доброе дело Радищев, но в свое время революционерами благодаря его книге стали многие. Гораздо меньше становились путешественниками.

А таких, чтобы буквально повторили само это путешествие да затем его описали, вообще вроде бы одинединственный. К тому же направлялся он в обратную сторону и доехал лишь до Вышнего Волочка, не дотянув даже до половины пути. Зато какой путешественник! Сам Александр Сергеевич Пушкин.

Его «путешествие» представляет собой не очень большую, в сравнении с книгой Радищева, статью-очерк, которую он писал с декабря 1833 г. по апрель 1834 года, а глава «Москва» была написана в январе 1835 года. Пушкинское «Путешествие» было опубликовано лишь спустя несколько лет после смерти поэта, в 1841 году. И то с большими цензурными правками и сокращениями.

В октябре 1833 года, накануне своей поездки в Петербург, Александр Сергеевич, имея в виду, что «в тюрьме и в путешествии всякая книга есть Божий дар», зашел к своему старому приятелю, «коего библиотекой привык пользоваться», и попросил у него «книгу скучную, но любопытную в каком бы то ни было отношении». (Как приятно с Пушкиным иметь дело! Вот эта легкость и есть соблазн.) Приятель предложил ему довольно редкую в то время книгу – «Путешествие из Петербурга в Москву», изданную в 1790 году, и

–  –  –

Выезд Я специально не собирался в Санкт-Петербург, хотя всегда рад там побывать, и если такая возможность предоставлялась, то, конечно, я пользовался для этого поездом или самолетом. Известно, что в этом случае меньше хлопот. Но обстоятельства вынудили ехать самостоятельно, на машине. Чтобы сочетать приятное с полезным и не быть бездушным созерцателем природы, а также для того, чтобы отвлечься от шумной и столь же бестолковой столичной суеты, я взял с собой оба «Путешествия» – радищевское и пушкинское – и таким образом «заставил путешествовать» с собою и Александра Николаевича, и Александра Сергеевича.

Во времена Радищева и Пушкина из Москвы в Петербург, впрочем как и во все прочие города, добирались лошадьми: в кибитках, дилижансах, почтовых каретах, колясках. Например, постоянное движение почтовых дилижансов по Московско-Петербургскому шоссе было открыто с 1827 года, и экипажи отправлялись по четкому расписанию от главных почтамтов.

Дилижанс представлял собой закрытую многоместную карету (от 4 до 12 мест) с сидениями внутри нее и на откидных скамейках позади возниц. Багаж крепился на крыше кареты и на откидных багажных полках сзади. Стоимость проезда от Петербурга до Москвы колебалась от 40 до 100 рублей, в зависимости от удобства места. Каждый пассажир мог взять с собой груз до 60 фунтов (24 кг). Разумеется, что такие поездки могли совершать только люди достаточно состоятельные. Например, молодой и начинающий сочинитель Н.В.Гоголь, снимая в 1830 г. квартиру в Петербурге, платил за нее 25 рублей в месяц, и столько же уходило «на стол»; да еще «на содержание человека» – 10 рублей; да на чай, сахар и хлеб – 20 рублей;

прачке – 5 рублей; на сапоги – 10 рублей; на дрова – еще 7 рублей, а еще нужны деньги на библиотеку, на свечи, на парикмахера, на лекарство... Какие уж там путешествия!

Дилижанс в пути сопровождал вагенмейстер, их смена происходила в Новгороде, Вышнем Волочке и Твери. Поэтому здесь были длительные остановки. Ямщики везли экипаж от станции до станции. Движение было круглосуточным, на больших станциях останавливались для отдыха. В одном из параграфов «Карманного почтового путеводителя», изданного в С.-Петербурге в 1831 году, говорилось: «Дилижансы едут день и ночь, останавливаясь на короткое время, от получаса до двух часов, для завтрака, обеда и ужина там, где пожелают пассажиры». Путь от одной столицы до другой продолжался около четырех-пяти суток.

Сообщаю об этом для того, чтобы у читателя были более точные представления о путешествии двухвековой давности. Совсем нелишне, если учесть, что все это уже кажется безвозвратно утерянным вместе с соответствующей культурой, правилами, языком...

«Отужинав с моими друзьями, я лег в кибитку. Ямщик, по обыкновению своему, поскакал во всю лошадиную мочь, и в несколько минут я был уже за городом», – начинает свое «Путешествие» Александр Николаевич Радищев.

«Узнав, что новая московская дорога совсем окончена, я вздумал съездить в Петербург, где не бывал более пятнадцати лет.

Я записался в конторе поспешных дилижансов (которые показались мне спокойнее прежних почтовых карет) и 15 октября в десять часов утра выехал из Тверской заставы», – так начинает свое «путешествие» Александр Сергеевич Пушкин.

Такие поездки, на первый взгляд обыденные, длились несколько дней и превращали обычного пассажира в путешественника.

Ведь когда едешь в кибитке, что может от тебя ускользнуть? Даже собака какаянибудь завоет – и то высунешься, встрепенешься, а то и спросишь у первого встречного:

– А чего это она?

– Да ничего особенного. У тебя ногу отыми – и ты завоешь.

– А кто ж так, беднягу?

– Да вон, Никитка, мать его, как нажрется – так давай за собаками гоняться, а поймает какую – давай грызть ее...

Кучер, торопливо трогаясь с места:

– А лошадей твой Никитка не кусает?

– Лошадей нет. Что ж он, дурак что ли?

Разве не повод поразмышлять о жизни, откинув прочие дела?

А ведь кто на самолете или поезде – так, занятый собой, проехал бы мимо… Но не только молча сидишь и едешь в кибитке своей. А перемена лошадей, ночлег, обеды?.. Это же всё остановки. А еще бывало, что колесо отвалится или еще что-нибудь прохудится. Тогда приходилось до ближайшей почтовой станции идти пешком, и остановки затягивались. И пока меняют колесо или ремонтируют кибитку, путешественник ходит вокруг, во все всматривается, ко всему прислушивается.

Сейчас путешествие лошадьми в кибитке или дилижансе едва ли будет кому по карману. Если и найдутся такие охотники, то это будет как из ряда вон выходящее удовольствие. Мы же отправляемся в свое путешествие на автомашине, имея в виду, что никакой другой вид перемещения не приносит столько радости. Ты совершенно одинок и также абсолютно волен в своих перемещениях. Никто и ничто не отвлекает тебя от общения с природой и не навязывает своих представлений об увиденном. Ты можешь ехать быстро или медленно, можешь завернуть в какое-нибудь селение или, если захочешь, сбавишь скорость, заметив причудливый пейзаж. А волен остановиться и зайти в церковь или встать на мосту через реку, любуясь ею сверху. Но главное

– у тебя есть шанс притормозить у одинокого прохожего и завести с ним разговор.

Что такое свобода, если не возможность ехать куда хочешь?

Многие ли могут позволить себе такое?

Чёрная Грязь Здесь, ближе к вечеру 15 октября 1833 года, А.С.Пушкин достал из своего багажа книгу Радищева и приступил к чтению...

Считается, что своим названием эта деревня обязана небольшой здешней речке – левому притоку реки Сходни. Однако местные краеведы – в пику этой тривиальной версии – утверждают, что такое название селению дала сама Екатерина Вторая, которая, выйдя из кареты, нечаянно вступила своими башмаками в грязь. И поскольку эта грязь, на фоне белоснежных екатерининских ног, показалась чересчур черной, то и деревню с того времени стали именовать соответственно.

А так, поверьте, грязь как грязь. И не спрашивают у нас – какая она?

Спрашивают – много ли?

В этой деревне имелось большое станционное здание, построенное в XVIII веке, которое называли Путевым дворцом. Для обслуживания проезжающих на станции содержалось до 100 лошадей.

Во второй половине XIX века в этом здании была открыта земская лечебница – ныне черногряжская больница Солнечногорского района.

В исторической литературе сообщается, что под ямом Черная Грязь стоял в сентябре 1812 года авангард русского отряда генерала Ф.Ф.Винценгероде во главе с полковником В.Д.Иловайским. И не просто стоял, а нападал на французский корпус Э.Богарнэ и, как мог, громил его. Вот как! Кстати, ямом называли в старину стан на большой дороге, где происходила смена лошадей.

А еще примечательна Черная Грязь тем, что у москвичей когда-то существовала традиция провожать уезжающих в Петербург или за границу до Черной Грязи. Но сейчас об этом уже никто не помнит и потому, куда бы ты из Москвы не отправлялся, провожают в лучшем случае – до лифта.

Для современного путешественника Черной Грязи как таковой не существует. Ее проглотила современная трасса, которая перед тем развела селение на две части. Если когда-то путник, выехавший утром из Тверской заставы, к Черной Грязи подъезжал лишь после полудня, то сейчас, если нет автодорожной пробки, от площади Маяковского до этой деревни можно доехать за тридцать-сорок минут. Причем саму деревню можно не заметить.

Выезжающий из Москвы не успел еще войти в дорожный ритм и набрать скорость; подъезжающий к Москве, наоборот, находится в предвкушении окончания пути и торопится проскочить в столицу.

Радищев – не исключение, и, видимо, поэтому Черной Грязи он уделил в своей книге меньше страницы, успев все же заметить здесь «изрядный опыт самовластия дворянского над крестьянами».

Словом, это, с одной стороны, уже не Москва, а с другой – еще не Москва. Где-то здесь происходит соприкосновение одной России, представленной агрессивным мегаполисом, с другой – представляющей, пожалуй, все остальное. Это соприкосновение не стык и не взаимопроникновение, а, скорее, наступление одной на другую. Современники наши придумали слово еще удачнее – «наезд». Точнее, не придумали, а сумели внести в это слово эвристический смысл. Наезжает, конечно, та Россия, о которой исстари не устают говорить, что она Новая, Молодая, Будущая... А другая и не спорит, молча живет себе, щелкает семечки и как бы говорит: «Ну-ну!»

И действительно, сколько лет прошло, сколько веков – все наступает, наступает, теперь вот – «наезжает», а дошла лишь до Черной Грязи…

– В Москве часто бываете? – спрашиваю у пожилой женщины.

– А чего нам туда ездить? – отвечает. – Это они сюда едут.

На автобусной остановке ни о Радищеве, ни о Пушкине, ни о самой деревне мне ничего ответить не смогли. Сам вопрос, на фоне мчащегося мимо потока автомашин и дикого шума от них, выглядел для людей неожиданным и, скорее всего, нелепым. Ну какой здесь Радищев? Какой еще Пушкин? Люди торопятся на работу в Москву… Утром, по направлению к столице, движение очень интенсивное, часто создаются дорожные пробки. Такое же движение вечером, только в обратную сторону. Огромный город, как бы с утра вдыхает, а вечером выдыхает потоки автомашин. Здесь невозможно вообразить себе то спокойствие, тишину и размеренность, которые присутствуют в книгах наших путешественников.

Дальше, вдоль дороги, можно видеть частые вывески: «Гриль», «Кафе», «Бар», «Еда», «Горячие сосиски», «Шашлыки»... Все это написано небрежно, от руки, на какой-то фанере, а сами «кафе»

расположились в таких же неприглядных киосках, будках, вагончиках, и оттого доверия ко всей этой «еде» нет никакого. В таких же вагончиках магазины «Запчасти для автолюбителей». Сейчас, правда, вокруг Москвы появляются заведения более цивильные и комфортабельные.

Новые, с импортным оборудованием, автозаправочные, при них – кафе и даже гостиницы.

Проезжающие по трассе всякий раз пристально вглядываются в странные эклектические новостройки – огромные дома, почти замки, в которых будут жить или уже проживают «новые русские». Конечно же, тема эта без конца обсуждается.

В конце 80-х – начале 90-х стали водиться у людей деньги, в том числе и так называемые «легкие». Это немалые средства, заработанные на различных разовых товарно-финансовых операциях в особую политэкономическую эпоху, которая, как и сами деньги, тоже была разовой. И, хотя длилась эта эпоха недолго, денег у иных товарищей, ставших с того же времени именоваться господами, появилось множество, как и самих «господ». Особенно при Москве.

Я никого не порицаю уже потому, что сам не принадлежу к их числу лишь из-за того, что ничего толком делать не умею. Ведь люди сначала учились, потом трудились, напрягали свои головы и от многого отказывались. Конечно, были и такие, кому что-то перепало еще от старой советской эпохи, иной что-то купил и тут же продал, а кто-то помог подписать важную бумажку, оформить справку, договориться о встрече, свел кого надо с нужным человеком и так далее. Это в стабильное время на то, чтобы построить дом, может уйти жизнь. А бывают времена, когда через все это можно перескочить. И вот вчерашний неприметный товарищ и никудышный семьянин становится господином с деньгами. Появляется костюм, прическа, ботинки; затем дорогая импортная машина, отделывается квартира (евроремонт), покупается дорогая мебель, видеоаппаратура… Он начинает совершать семейные походы не только в супермаркеты и дорогие магазины, но и за рубеж, заказывая престижные морские круизы в дорогих каютах. А еще, чего-то наслушавшись в былой жизни, он решает обзавестись недвижимостью. Причем, это все делается быстро, с учетом изменчивости климата в стране, непредсказуемости душенастроений граждан, тяги общества к постоянному совершенствованию и улучшению политической системы и прочего, что может круто изменить или даже разрушить целеустремленную биографию. Словом, надо строить дом. Ну а дом следует строить основательно и в соответствии с окружающей действительностью, весьма и весьма суровой.

Здесь если возводить стены – так потолще, окна ставить – небольшие и немного, а двери – помассивнее… И вот, уже мы видим странные архитектурные формы, с окнами, похожими на бойницы, с какими-то башенками и ротондами, и все окружено таким же мощным забором.

Внутри дома желательны хотя бы минимальные удобства: сауна, дватри туалета, пара ванных комнат, и хорошо бы с джакузи, стараются также иметь камин. Ну а остальное – как у всех: спальни, кухни, столовые, комнаты отдыха, иные не прочь заиметь бильярдную.

Хорошо бы такому дому находиться где-нибудь у реки, на участке гектаров в двадцать-тридцать. Но приходится строить на нескольких сотках, и хорошо, когда их пятнадцать. Оттого создается представление скученности таких домов.

Так наша суровая частная жизнь неизменно отражается в архитектуре новых частных построек, которые все отчетливее приобретают вид средневековых конструкций. Так вот, даже описывать все это – нелегкий труд. А каково строить?

Представляете себе поле или лес? Туда нужно подвести газ, электричество, воду, канализацию и прочее, что на казенном языке именуется «инфраструктурой». А кто за этим всем станет ухаживать, следить за чистотой и порядком? Кто будет охранять?

Но осознание всех перечисленных объективных и субъективных трудностей приходит не сразу, и даже не после первого крупного взноса в строительство будущего дома, а чуть позже. Обычно это происходит вслед за очным знакомством с отечественной домостроительной культурой и ее яркими представителями. То есть тогда, когда отступать уже некуда. Тогда же начинают терзать и первые сомнения в предприятии, и откровения, что подобного рода вложения в недвижимость есть даже не омертвление денег, но сплошная их трата.

Вся эта недвижимость, оказывается, сама требует постоянных расходов: всё, что окружает тебя (живое и неживое), то по очереди, а то одномоментно вдруг начинает вопить: «Дай!» И надо давать, потому как – только чего-то запустишь, махнешь рукой – посыплется всё, что можно, а тогда беги – куда глаза глядят! Я знаю добрых и милых людей, которые, построив такой дом, с грустью признаются, что на жизнь в нём у них уже нет ни средств, ни здоровья. Проще, конечно, в какой-нибудь германской деревне. Ей, может, тысяча лет, может, больше, и там водопровод, канализация и все прочие жизнеобеспечивающие системы работают безотказно, потому что сложились воедино в результате вековых отношений, которые и формируют такое понятие как Город. Там и пожарным, и мусороуборочным, и прочим службам много веков. Войны прошли, революции и иные потрясения, прежде чем выработались такие мелочи, как культура быта, культура обитания и прочие, неведомые нам культуры. У нас же все эти этапы хотят пройти за пару месяцев и даже быстрее. Так, запросто, выбили участки под застройку, бросили клич страждущим, когда немного набралось – свистнули строителей… Те приехали, взяли лопаты, навезли кирпича, начали строить... Закончили строить, убрали мусор. Заехали, стали жить... Думаете, получится?

Вот и стоят во множестве вокруг Москвы недостроенные, незаселенные, необитаемые дома-коробки – омертвевшая надежда на цивилизованный образ жизни. Их пытаются продать, хотя бы за те же деньги, да кто же купит мертвое? А ведь мы не затрагиваем более специфические моменты, связанные с домостроительным бумом.

Рассказывают, что много недостроенных домов из-за того, что их заказчики куда-то делись. Одних застрелили, другие сами кого-то постреляли и теперь в бегах, третьи разорились и им не до новостроек, а четвертые такие деньжищи сделали, что жить им в этих широтах просто не к лицу. Помню, показали мне в одной из здешних придорожных деревень только что отстроенный небольшой четырехэтажный замок. Еще, сказали, в нем столько же этажей под землей. Дом этот с маленькими зарешеченными окошечками и двумя башенками, куда так и просятся пара пулеметов, стоял на небольшом участке, где кроме него находилась еще и старая изба. Мне объяснили, что некие господа из какой-то фирмы заключили с добродушным владельцем участка договор, по которому эта фирма, в обмен на предоставление территории, передаст ему через три года все права на владение этим скромным четырехэтажным домиком. Фирма, сказали, такая, что больше чем на три года ей контора не нужна… Договор был подписан, и вскоре на десяти сотках, рядом с покосившейся избой хозяина участка, появился четырехэтажный особняк фирмы. После этого соседи если и здороваются со «счастливчиком», то смотрят на него как-то обреченно и почему-то совсем без зависти. Да и он, надо сказать, ведет себя, как заболевший СПИДом, хотя до окончания действия договора еще остается год с небольшим. Говорят даже, что он уже уехал куда-то, и с концами.

Ну а пока – мы проезжаем мимо недостроенных домов, современных несостоявшихся поселков и необустроенных инфраструктур. Проезжаем мимо деревни Дурыкино, где наши великие путешественники не останавливались...

Пешки Местные предания гласят, будто бы Екатерина Вторая, возвращаясь в Петербург, доехала в карете до Красной горы и неожиданно для многочисленной своей свиты остановилась, чтобы пройтись под горку пешком. Видимо, она себе под горку шла-шла и дошла аж до самой почтовой станции. И за то время, пока мужики переменяли лошадей, Екатерина даже не присела, а все ходила и ходила вокруг, присматривалась ко всему, о чем-то думала, что-то замышляла, а потом так же неожиданно забралась обратно в свою императорскую карету и умчалась прочь.

Она умчалась отсюда прочь, казалось, ничего после себя не оставив, кроме уставших и измученных лошадей, но народ окрестный оставил в памяти, что матушка-императрица не просто здесь побывала, не так, как в остальных местах, а по-особому:

походила пешком, прямо по сырой земле своими царициными ногами.

Так почему бы безвестному и затерянному на бескрайних просторах селению не отразить в самом своем названии этот невероятный и удивительный эпизод? Почему бы не отметить тем самым величие царственной Екатерины и бесконечную любовь к ней народа? Так, будто бы, появилось у придорожного селения название – Пе шки.

А может, что и не так. Кто сейчас проверит? А еще через некоторое время и проверять будет нечего. Старая часть деревни, та самая, по которой пешком расхаживала Екатерина, представляет собою не более двух десятков домов, в которых живут три пенсионера, коим за восемьдесят, да еще двадцать пенсионеров, которым за семьдесят. А больше в Пешках никого нет. Те частные дома, многоквартирные пятиэтажки и еще какие-то здания и административные постройки, находящиеся чуть выше старого села, – не Пешки вовсе, а обыкновенный жилой поселок при местном совхозе-птицефабрике. Там живут и рязанские, и смоленские, и туляки, и все прочие, которые меняют или покупают здесь квартиры. Они то приезжают, то уезжают обратно. Половина из них работает здесь, половина неизвестно где.

Словом, какие же это Пешки и какая там могла быть Екатерина?

Вся история деревни происходила вот здесь, где находятся одни лишь старые дома, разделенные полосой автострады. Здесь, с левой стороны, были и трактир, и почтовый двор, на котором останавливались и переменяли лошадей путники, в том числе наши Радищев и Пушкин. Именно здесь Александр Николаевич, уже предвкушая встречу с Москвой, зашел в крестьянскую избу, чтобы съесть кусок припасенного жареного мяса.

«Сколь мне ни хотелось поспешать в окончании моего путешествия, но, по пословице, голод – не свой брат – принудил меня зайти в избу и, доколе не доберуся опять до рагу, фрикасе, паштетов и прочего французского кушанья, на отраву изобретенного, принудил меня пообедать старым куском жареной говядины, которая со мною ехала в запасе. Пообедав сей раз гораздо хуже, нежели иногда обедают многие полковники (не говорю о генералах) в дальних походах, я, по похвальному общему обыкновению, налил чашку приготовленного для меня кофию и услаждал прихотливость мою плодами пота несчастных африканских невольников».

Александр Николаевич кушал жареную говядину, но взгляд его был сосредоточен на избе:

«Четыре стены, до половины покрытые, так, как и весь потолок, сажею; пол в щелях, на вершок по крайней мере поросший грязью; печь без трубы, но лучшая защита от холода, и дым, всякое утро зимою и летом наполняющий избу; окончины, в коих натянутый пузырь, смеркающийся в полдень, пропускал свет;

горшка два или три (счастливая изба, коли в одном из них всякий день есть пустые шти!). Деревянная чашка и кружки, тарелками называемые; стол, топором срубленный, который скоблят скребком по праздникам. Корыто кормить свиней или телят, буде есть, спать с ними вместе, глотая воздух, в коем горящая свеча как будто в тумане или за завесою кажется. К счастию, кадка с квасом, на уксус похожим, и на дворе баня, в коей коли не парятся, то спит скотина. Посконная рубаха, обувь, данная природою, онучки с лаптями для выхода. – Вот в чем почитается по справедливости источник государственного избытка, силы могущества», – заключает Радищев, и буквально взрывается: «Звери алчные, пиявицы ненасытные, что крестьянину мы оставляем?».

Не так мрачно оценивал быт российских крестьян Александр Сергеевич Пушкин, внимательно рассматривая рисунки, «присовокупленные» к книжке Радищева:

«Ничто так не похоже на русскую деревню в 1662 году, как русская деревня в 1833 году. Изба, мельница, забор – даже эта ёлка, это печальное тавро северной природы – ничто, кажется не изменилось. Однако произошли улучшения, по крайней мере на больших дорогах: труба в каждой избе; стекла заменили натянутый пузырь; вообще более чистоты, удобства, того, что англичане называют comfort. Очевидно, что Радищев начертал карикатуру;

но он упоминает о бане и о квасе, как о необходимостях русского быта. Это уже признак довольства».

…В Пешках я остановился у одной из придорожных изб, заметив возле калитки старенькую сгорбленную женщину с авоськой. Ею оказалась семидесятишестилетняя пенсионерка, прожившая в этом селе почти всю свою жизнь. Она сразу же согласилась рассказать о Пешках, ответить на мои вопросы и для этого пригласила к себе в дом.

Валентина Васильевна долгое время работала учительницей в местной школе, но вот уже лет двадцать, как на пенсии. Мужа своего, фронтовика, похоронила несколько лет назад. Одиночество скрашивают кошки. Их в доме пять или шесть, сосчитать невозможно, так как они постоянно носятся, залезают на стол, подоконник, к хозяйке на руки. Я просил рассказать об истории этой деревни, о современной жизни, о себе, но разговор сразу же и определенно пошел о войне, точнее, о её непосредственном начале для жителей Пешек и для самой Валентины Васильевны.

Конечно, война началась за несколько месяцев до того. Войной люди жили, вслушиваясь в радиосводки, читая газеты, получая информацию от местного руководства и народной молвы, но пока это была война где-то там, за горизонтом. И все же она незримо и неотвратимо приближалась, и в Пешках, находившихся на важнейшей стратегической дороге страны, это приближение чувствовали все отчетливее. Всех зрелых мужчин села мобилизовали на военный фронт, а нескольких молодых и крепких женщин призвали на фронт трудовой.

Они рыли недалеко от Пешек противотанковые траншеи, участвуя в том, что в военных энциклопедиях будет отмечено как «КлинскоСолнечногорская оборонительная операция».

Была поздняя осень, вечерело рано, погода была прескверная – дождь со снегом, нескончаемый ветер, грязь, слякоть, все были по колени в глине, словом, удовольствия мало, но все же, но все же...

Вокруг все свои. И речь, хоть и грубая, но родная, и места свои, родные, и лица, в общем-то, свои, и дом здесь недалеко, и порядки, пусть жестокие, но знакомые, свои… Настоящую войну, какая она на самом деле, кроме нескольких стариков-ветеранов первой мировой, здесь еще не видели. Проклятая, ненавистная, страшная, но еще не виденная, она с каждым днем становилась ближе. Где-то там, на фронтах, воюют твои родные, близкие: мужья, сыновья, отцы, братья, а ты роешь траншеи и постоянно думаешь о них, находясь в тылу. Пока еще в своём. Все ведь знали, что Красная Армия отступает. А что станет с тобой потом, когда прокатится через твое село, через тебя саму кровавый фронт? В тылу своих – это одно, а в тылу у немца – совсем другое!.. Вот какие чувства переживали жители Пешек в те дни. Это было страшное и все более нарастающее ощущение войны и приближения смерти: к твоему дому, к тебе самому...

Поскольку здесь проходит дорога, то можно было наблюдать все увеличивающуюся суету, ощущать по часам возрастающую тревогу и слышать все новые и новые сведения, слухи, домыслы: «Фашисты уже в Клину!», «Они въехали на мотоциклах в Солнечногорск!», «Уже совсем недалеко идут бои...» Везде, на всех постах, мостах, дорогах, стояли суровые патрули: никого никуда не пропускали, и даже попасть к себе в избу было для Валентины Васильевны делом непростым...

Но вот внезапно наступила тишина, на мгновенье всё вокруг опустело, стало тихо и как-то даже торжественно… А затем, со стороны железной дороги, началась жуткая стрельба, грохот орудий, залпы, снаряды... Начался бой. Так пришла сюда, в Пешки, война. И не пешком, как Екатерина, а на мотоциклах с колясками, на странных «не наших» машинах, в каких-то страшных касках, в тоненьких шинелях и коротких сапогах на большом каблуке.

Всю ночь шел бой, и люди старались спрятаться, где только можно. Но где же спрячешься, когда все избы деревянные, а само село как на ладони? Тогда все, кто мог, и верующие и атеисты, потянулись в церковь: поближе к Богу. Не потому, что уверовали, а больше потому, что стены там были толстыми, кирпичными. К ночи в церкви скопилось столько народу, что даже повернуться было невозможно. Не так ли в древних русских соборах спасались от врага? И часто бывало, что гибли все вместе – от княжеской семьи до простых смертных. Соборно жили, соборно и умирали… Кстати, чем отличается село от деревни?

Село – это большое крестьянское селение, хозяйственный, административный и, главное, религиозный центр близлежащих деревень. Это значит, что в селе, в отличие от деревни, есть церковь. Так что Пешки были все же селом… Итак, наутро решили посмотреть: кто в селе? Оказалось – наши с боем отступили, а в Пешках – фашисты! Всё чужое, всё не своё, непривычное. Язык не тот, суета не наша, порядок не свой... Вот такое первое впечатление от пришедшей войны. Кто-то из стариков, воевавших еще в первую мировую, заметил: не только немец здесь, есть еще финны, венгры, румыны, чехи… А среди немецких солдат, как показалось, в основном пацаны – по пятнадцать-шестнадцать лет.

– Зашли они в избу, – рассказывает Валентина Васильевна. – Главный их офицер – в очках. Вся эта ихняя молодежь сразу кинулась греться. Наши старушки тут стоят, и эти немцы тоже к печке жмутся.

Вообще они были страшно голодные. Почему-то у них ничего не было.

Они ходили по уцелевшим домам, лазили в печки, искали еду и требовали: «Матка, супу!» Они сами доили коров и, конечно, всех гусей и кур в Пешках порезали. Там, где сейчас памятник воинам, на краю села, раньше было картофелехранилище. Наши, когда отступали, эту картошку облили бензином и сожгли, чтобы немцу не досталась. И шоссе, при отступлении, тоже взорвали. Так всё было перепахано, вздыблено, что на другую сторону села нельзя было попасть. А потом, к вечеру, опять такой был бой! Трассирующие пули летели, как из лейки.

Думаешь, палец высунешь – в мочало сразу же превратится. Наши поставили свои орудия на Красной горе у села Есипово и оттуда лупили по немцам. Немцы поставили свои пушки прямо у храма и били по

Красной горе. А жители Пешек находились между двух огней. Прятались опять в церкви. Там был подвал, куда жители сложили свой скарб:

вещи, чемоданы, котомки. И вот в купол попал снаряд, и этот купол упал прямо при входе в церковь и завалил подвал.

Это было самое критическое для страны время. Где-то у разъезда Дубосеково стояли насмерть панфиловцы, недалеко отсюда у деревни Крюково погибал взвод, умирали на подступах к Москве тысячи и тысячи других героев. Это было в те самые дни и даже часы, о которых сейчас рассказывает Валентина Васильевна.

Оккупация Пешек была недолгой. Вскоре, всё с той же Красной горы, откуда когда-то шла пешком Екатерина Вторая, наши погнали фашистов из Пешек, а потом и вообще из России… Вот о чем рассказала Валентина Васильевна. Значит, из всего того, что она знает о своих Пешках, самым важным для неё является начало войны, тот день или, точнее, вечер, когда после неожиданной и странной тишины вдруг началась страшная стрельба. Так что, проезжая по этим мирными и тихим сегодня местам, мимо малозаметных Пешек, мимо других неказистых сел и деревень, вспомним, что здесь нет такого клочка земли, который бы не был полит кровью наших солдат, ополченцев и простых жителей. В память о том времени – памятники нашим солдатам, венки и цветы у их подножий. И так на всем нашем пути от Москвы до Санкт-Петербурга. Сбавим ход, притормозим, вспомним павших и поклонимся им...

– А как живется вам теперь? – спрашиваю у Валентины Васильевны. – Помните, Радищев в Пешках описывал крестьянскую избу? И Пушкин о крестьянском быте рассуждал тоже здесь, в Пешках.

– Конечно, помню, – говорит Валентина Васильевна. – Здесь Радищев обедал и даже дал крестьянскому мальчику «боярского кушанья» – кусочек сахару.

– А можно ли сравнивать: как вы живете сейчас и как жили простые люди тогда, во времена Радищева?

– Да что вы? Какое может быть сравнение? У меня есть электричество, телевизор, вода в колонке через два дома... Какое сравнение! Печка у меня есть, паровое отопление. Там, на чердаке, котёл, в который я заливаю воду, и она по трубам бежит и греет. Топим дровами. Как сельскохозяйственным работникам, нам положено десять кубометров на отопительный сезон. У нас в Солнечногорске есть отдел, который малоимущим и одиноким пенсионерам, а мы тут в Пешках почти все одинокие, дает льготы по отоплению и освещению. Правда, дрова приходится доставать с большим боем. Надо самим ходить, искать трактор, нанимать тракториста, а этому трактористу нужно бутылку… У меня есть огород, так что я обеспечиваю себя и картошкой, и огурцами, и капустой. Какое сравнение может быть! Есть еще участок – двадцать пять соток, у дороги, но там ничего не растет из-за автомобильного газа. Пенсии у нас небольшие. У меня – двести шестьдесят тысяч.

Когда я зачем-то спросил, что думает Валентина Васильевна о политике, она буквально переменилась в лице, а голос стал жестким и суровым.

– Знаете что! Я так скажу. Я не обвиняю правительство. Они все правильно делают. Но народ до того распустился, разболтался, ничего не хочет понять. Ничего! Работать никто не хочет, хотят все быть какими-то кооперативщиками, какими-то предпринимателями, всем надо какую-то валюту... Я вот тут на днях была в Солнечногорске и зашла узнать насчет платы за электричество, так там, смотрю, такая очередь! Я думала за электричество люди пришли платить, а там, оказывается, стоят доллары менять на наши рубли. И где только, скажите, они берут эти доллары? Потом, все эти «челноки»... Они нигде не работают, а только ездят за границу, покупают там всякий хлам и везут его сюда продавать. Вы поезжайте в Солнечногорск. Там они стоят и чего только не продают… Там есть такой хлебокомбинат, и они выпекают и тут же продают горячий хлеб. Много всяких сортов. (Голос Валентины Васильевны вновь стал мягким и спокойным.) Такие есть булочки и такие батоны, прямо, такие вкусные. Туда все стараются ездить и покупать...

– Так это же хорошо, – говорю я.

– Хорошо-то, хорошо, но не по карману... Я против всех этих Дум (голос опять стал жестким). – Две Думы у нас – нижняя и верхняя.

Зачем они такие нужны? Только спорят между собой и никак не договорятся… После «политического разговора» я осторожно попросил Валентину Васильевну показать ее дом.

– Конечно, конечно, – Валентина Васильевна встала из-за стола, но вдруг глаза ее налились слезами, а голос вновь поменялся: стал каким-то глухим, низким и тихим, словно задыхающимся.

– Вы меня простите, у меня ведь недавно сына машиной убило вот на этой самой дороге… Похоронили месяц назад, тут на кладбище… Он ремонтировал всем телевизоры, был такой безотказный, такой добрый... Сейчас ведь если телевизор сломается, то новый уже не купить. И в тот вечер соседи попросили его прийти к ним, посмотреть телевизор и, если можно, отремонтировать. А жили они через дорогу. Он пошел к ним, а машина его сбила...

Мы помолчали и пошли осматривать дом.

Деревянная изба, которую отстроили после войны, состоит из крыльца, небольшой прихожей, в которой происходила наша беседа, кухоньки, разделенной с прихожей печкой-шведкой, комнатыгостиной, где стоит старенький телевизор и, кажется, еще более старые шкаф с посудой, стол и диван. На стене старые советские часы, которые исправно ходят, рядом развешаны фотографии, среди них – портрет погибшего сына... Когда-то здесь было живо и весело, приходили гости, пили, ели, пели песни, вспоминали прошлое, строили планы на будущее. Теперь здесь тихо и темно, и что останется от всего этого еще через десять лет – неизвестно. Есть еще одна маленькая комнатаспальня, разделенная с гостиной стенкой из фанеры. Там обычная кровать, тумбочка, какие-то вещи. Ни в гостиной, ни в спальне отопления нет, потому что Валентина Васильевна живет вместе со своими кошками в маленькой отапливаемой прихожей. Скоро зима.

Я попрощался с Валентиной Васильевной, а она посоветовала заехать в Солнечногорск, в местный краеведческий музей, чтобы побольше узнать о Пешках. Можно бы, да только какой музей заменит саму Валентину Васильевну?

*** На 74-м километре, уже после Солнечногорска, справа от дороги небольшой памятник: простенький постамент и на нём – каменный диск в виде хоккейной шайбы. На нем надпись: «Здесь погасла звезда русского хоккея Валерий Харламов».

На постаменте увядшие цветы, памятный вымпел от провинциальной хоккейной команды и несколько конфет, которые, видимо, положили дети.

…Я видел Харламова несколько раз, когда в начале семидесятых великая команда ЦСКА приезжала в Свердловск на игры с местным «Автомобилистом». Это были праздники для каждого, кто любил хоккей. Харламов был в зените славы. Помню, достались нам с моим школьным другом Володей Колмогоровым места в первых рядах, прямо за спинами скамейки армейских хоккеистов, и я мог наблюдать за Харламовым вблизи, не отрывая глаз. Нас поразило то, как жестко, рискованно, безоглядно он играет. Было впечатление, что он вышел на свою последнюю игру, проводит последнюю атаку. Его партнеры – Борис Михайлов и Владимир Петров – также работали как прокаженные. Они не щадили ни себя, ни соперника, и я был шокирован этим безумным азартом, хотя сам в то время играл в хоккей и знал, что это такое. От Харламова разлеталось всё по сторонам, как рассыпаются искры от режущегося металла. Мы болели, конечно, за своих, и нам было их жаль, потому что Харламов никого из них не щадил. Сейчас его друзья пишут и говорят о том, что Валерий Харламов был всецело поглощен хоккеем, жил им. Но я видел, как сам хоккей нещадно поглощался Харламовым. И это было зрелище незабываемое.

Для советских людей, оторванных от того, что принято называть цивилизацией, и живших во лжи и лицемерии, наш хоккей, с его мировой славой, был, быть может, единственной Правдой, с которой мы преодолевали отчуждение от остального мира. Отсюда наша всеобщая беззаветная любовь к хоккею в пресловутые «застойные годы».

Вот и хоккей для нас был больше чем хоккей, и Валерий Харламов – больше чем хоккеист!

Клин Упоминание об этом древнем городе содержится еще в Суздальской летописи, датированной 1234 годом. Уже тогда он назывался Клином, но почему именно – никто не знает и поныне.

Оттого много домыслов и предположений.

Так, мне рассказывали местные жители, что название это, как и название Пешки, связано с именем Екатерины Второй. Будто бы, во время своего путешествия на юг России, императрица, при выходе из кареты, неосторожно зацепилась за что-то острое своим платьем и порвала его этаким небольшим клинышком. Никто не знает, на каком именно месте произошел разрыв платья, но даже если и на самом незаметном, то все равно это не осталось незамеченным и народная молва нарекла город Клином. И хотя очевидно, что Екатерина к названию города никакого отношения не имеет, все же легенда эта выросла не на пустом месте. Видимо, когда-то давно, может быть в самые древние времена, когда еще и государства русского не было, а в лесах здешних жили лешие и ведьмы, на этом месте стояло славянское поселение. И, быть может, какая-нибудь знатная красавица с длинной светлой косой, скорее всего дочь местного князя, играя со своими подружками, зацепилась за что-нибудь своим красивым одеянием и нечаянно порвала его. Причем, клинышком. Она рассмеялась от такой неожиданной напасти, и все вокруг рассмеялись, и даже сам суровый князь, поначалу рассердившийся, тоже стал смеяться себе в бороду, и потому долго об этом необычном случае говорили, так долго, что остался этот эпизод в народной памяти. И потом, по прошествии многих веков, он уже соотносился с какой-нибудь другой особой, ассоциировался уже с другими персонажами, с которыми была связана история города Клина. Так дошел древний эпизод до времен Екатерины Великой и, уже оказавшись связанным с нею, добрался до нас.

С Клином, так или иначе, связаны многие знаменитые люди России: композиторы П.И.Чайковский и В.И.Танеев, художник А.М.Васнецов, писатель Андрей Белый, ботаник К.А.Тимирязев, где-то тут, в уезде, простым агрономом работал М.М.Пришвин. Все – неординарные! Например, живший здесь неподалеку Д.И.Менделеев, прознав, что грядет в этих краях солнечное затмение, подсказал местным мужичкам пару-тройку химических элементов, и те, покумекав для виду, надули ему шар, привязали корзину, и он, поднявшись ввысь, наблюдал за солнцем уже не как все, а свысока… Славился Клин также своими производствами, среди которых особо крупными были чугунолитейный завод Чепеля и стекольный завод, принадлежавший в свое время фабрикантам Орловым. Старая часть города, где некогда находился почтовый двор и где останавливались и переменяли лошадей наши путешественники, находится справа от трассы. Здесь почти в неизменном виде сохранились старинные торговые ряды – крепкие из красного кирпича традиционные постройки, образующие квадрат.

Как и в старые времена, здесь идет торговля, и добрая половина торговых рядов занята винными и пивными лавками. Клинское пиво славится особенно и, наряду с Чайковским, является предметом гордости горожан. Но если великим композитором клинчане в основном только гордятся, то пиво свое они еще и пьют. Позади торговых рядов находится небольшой сквер с памятниками двум ильичам: Петру и Владимиру. Причем, Владимир, хоть и слывет любителем музыки, к Петру стоит спиной, с полным к нему безразличием. А вот Петр Ильич... Своей восточной частью торговые ряды выходят на площадь, некогда самый центр жизни города.

«Как было во городе во Риме, там жил да был Евфимиам князь...» – услыхал здесь Радищев песню, которую напевал «слепой старик, сидящий у ворот почтового двора, окруженный толпою по большей части ребят и юношей. Сребровидная его глава, замкнутые очи, вид спокойствия, в лице его зримого, заставляли взирающих на певца предстоять ему со благовением. Неискусный хотя его напев, но нежностию изречения сопровождаемый, проницал в сердца его слушателей, лучше природе внемлющих, нежели взращенные во благогласии уши жителей Москвы и Петербурга внемлют кудрявому напеву Габриелли, Маркези или Тоди.

Никто из предстоящих не остался без зыбления внутрь глубокого, когда клинский певец, дошед до разлуки своего ироя, едва прерывающимся ежемгновенно гласом изрекал свое повествование. Место, на коем были его очи, исполнилося исступающих из чувствительной от бед души слез, и потоки оных пролилися по ланитам воспевающего. О природа, колико ты властительна!

Взирая на плачущего старца, жены возрыдали; со уст юности отлетела сопутница ее, улыбка; на лице отрочества явилась робость, неложный знак болезненного, но неизвестного чувствования; даже мужественный возраст, к жестокости толико привыкший, вид воспринял важности. О! природа, – возопил я паки...»

Неизвестно отчего, может из жалости к потомкам, коим в школьные программы может попасть оное произведение, но Солнце русской поэзии после прочтения этих строк «остался без зыбления внутрь глубокого».

Александр Сергеевич, кажется, даже разозлился:

«Вместо всего этого пустословия, лучше было бы, если Радищев... поговорил нам о наших народных легендах, которые до сих пор еще не напечатаны и которые заключают в себе столь много истинной поэзии».

Отчего же так рассердился Пушкин?

Не будем вторгаться в споры великих. Поедем дальше по старой части города. Проезжая по одной из улиц, неожиданно увидел мемориальную табличку на одном из домов.

На ней начертано:

–  –  –

Могла ли не остановить меня такая находка?

Я зашел во двор двухэтажного здания в надежде побывать в музее писателя, но, оказывается, здесь находится вовсе не музей, а призывной пункт. Поднявшись на второй этаж, я оказался в «Учебном классе призывника», стены которого были увешаны плакатами, схемами оружия и разными таблицами. Из соседней комнаты мне на встречу вышел начальник этого призывного пункта – опрятный офицер, лет сорока пяти, с хорошей русской речью и довольно утонченными для военного человека манерами.

Я представился и сказал, что обязан своим внезапным визитом лишь недоразумению. Однако Валентин Михайлович, так звали офицера, сначала объяснил, где находится музей знаменитого писателя, а затем любезно пригласил меня в свой кабинет. Вообще, с первых минут разговора, клинский офицер существенно поколебал мои представления о служащих призывных пунктов, сформированные более двадцати лет назад в военкоматах Свердловска, откуда я призывался на срочную службу.

В маленькой комнате на стене висел портрет Ленина: наверное, для того чтобы входящим были очевидны политические пристрастия офицера. Когда я присел, то увидел за его спиной небольшой плакат, призывавший на прошедших президентских выборах голосовать за лидера коммунистов. Письменный стол, несколько стульев, телефон.

Валентин Михайлович был не прочь поговорить о проблемах призыва в армию, и это было бы кстати, учитывая, что Радищев и по его следам Пушкин обсуждают эту тему в Городне, до которой полчаса езды.

Несмотря на свои политические пристрастия, в отношении армии Валентин Михайлович придерживался позиции сугубо реформаторской, считая, что армия в России должна быть профессиональной, и ему, как офицеру, работающему с призывниками, это очевидно больше, чем кому-либо.

– Посмотрите, – с горечью говорил офицер, – в каком состоянии находится наша армия. У нас много кадровых дивизий и полков, которые находятся в плане обороноспособности на таком уровне, что...

напоминают пепел на ладони. Вот американская армия вьетнамскую кампанию проиграла, но буквально через десять лет это была уже другая армия. И операцию «Буря в пустыне» против Ирака они уже вели как штабную игру. Вот это уже профессионалы! У них на реформу ушло десять лет, и сейчас служить в армии там стремятся даже девочки.

А я веду набор и знаю, что в семнадцать лет все мальчишки настроены против того, чтобы служить. Средства массовой информации, телевидение настроили население против армии. В свое время считали, что, если парень не прошел армию, значит, он дефектный. Это было просто позорно. А сейчас все стараются, не люблю это слово, «отмазаться» от армии. И родители в этом помогают.

По словам Валентина Михайловича, в армию идут сейчас в основном сельские ребята, желающие как-то вырваться из деревни или пытающиеся таким образом самоутвердиться. Городских призывается мало. Одни стараются увильнуть через какую-нибудь болезнь, другие – через ОВИР. Бывает, ищут призывника, а он уже давно в Канаде или в США. И военкоматы ничего не могут с ним сделать. А из самой армии часто бегут из-за неуставных отношений.

– Что такое сегодня «неуставные отношения»? – задается вопросом и сам же на него отвечает Валентин Михайлович. – Это издевательства, побои, унижения, доведение молодых солдат до скотского состояния. И так везде. Вон сколько случаев, когда солдаты не выдерживают надругательств и берут в руки оружие. Даже из Кремля, из президентского полка, солдаты бегут! Вот он сбежит из армии, приедет домой, отлежится и приходит сюда в военкомат. Мы заставляем его писать объяснительные. Читаешь – и за голову берешься. Там в ротах нет ни старшин, ни командиров взводов, ни командиров рот... Они предоставлены сами себе, и распорядок там устанавливают сами. Сейчас на службу призывают бывших уголовников, которые из армии делают подобие зоны, со своими правилами и законами. Просто садизм. Но ведь начинается этот садизм еще здесь, на гражданке. Посмотрите, что творится в наших профтехучилищах. И все это автоматически переносится в армию.

Я спросил у Валентина Михайловича, не может ли командир посадить кого-то за «дедовщину»? Ведь это было когда-то действенно:

несколько человек посадят – и в полку пару лет более-менее тихо.

– Сейчас не так, – отвечает Валентин Михайлович. – Законы не работают не только на гражданке, но и в армии. Скажем, сбегает солдат и бегает полгода, а то и больше. Мы его ловим, доставляем в часть, и его тут же увольняют, чтобы не было хлопот. А ведь ему положен срок. Или вот, курьез. Сбегают солдаты из частей на Дальнем Востоке, как-то добираются на перекладных сюда, домой. Мы их ловим, даем в часть телеграмму, а нам оттуда сообщают: «Если можно – доставьте нам беглеца, потому что нет денег выслать за ним офицера или прапорщика». Вот как бывает сегодня! Билет до Владивостока сколько стоит? В общем, никто сейчас не хочет связываться с подобными ситуациями, и до суда дело не доходит.

– Как ведут себя родители? – спросил я. – Ведь все напуганы войной в Чечне. Кому охота свое дитя отдавать на верную гибель?

– Это вам надо приехать, когда идет призыв. Тут и слезы, и крики, и истерики... Мы ведь не знаем, куда попадут наши ребята. На областной пункт привозим, вроде была одна команда, а там все меняется. Этой весной формировали Северокавказский военный округ.

Многие наши мальчики прошли и через Чечню. Сейчас, слава Богу, их оттуда выводят.

Несколько удивленный несоответствием между тем, что говорит Валентин Михайлович, и коммунистической атрибутикой его кабинета, я поинтересовался, как он относится к нынешней власти, и, честно говоря, не сомневался, что сейчас Валентин Михайлович на этой власти отыграется. Речь же пошла совсем о другом.

– Меня волнует больше всего российский генофонд. Послушайте язык молодых ребят! Сейчас они говорят на языке, которого еще несколько лет назад не было. Это даже языком трудно назвать.

Членораздельная речь у них отсутствует вовсе, и, чтобы их понять, нужен специальный переводчик. Вот, посмотрите. Сейчас восемьдесят процентов ребят-призывников нигде не работают. Они просто болтаются сами по себе. Потом начинают заниматься извозом, какими-то ларьками, крутятся вокруг киосков, рынков... Чем-то серьезным, профессиональным никто из них не занимается. Учиться какой-либо профессии они не хотят, не видят смысла. А мы ведь знаем – Советский Союз, СНГ или Америка, – чтобы жить, кормить семью – надо работать, надо хоть что-то уметь. Если мужчина выбрал профессию, скажем, токаря, то к сорока годам это профессионал. Также и классный водитель, и комбайнер, и тракторист... На профессионалах зиждется становой хребет любой страны, и России тоже. А сейчас идет какое-то размывание самого понятия о профессии… Посмотрите! – продолжал Валентин Михайлович. – У нас сейчас в Клину стоят многие заводы.

Термоприбор – стоит. Станкозавод – стоит. Химволокно – кое-как кувыркается. Стеклозавод – то же самое... Что толку учиться в профтехучилищах при этих заводах или идти в какой-нибудь техникум, если завод стоит и никаких денег там не заработаешь? Ребята туда не идут, и их можно понять. И вот, пока до армии какое-то время остается, они носятся по этим палаткам, охраняют их или сами становятся рэкетирами. Потом, если не сядут в тюрьму, идут в армию. А отслужат, придут домой – и опять вопрос: куда идти? на что жить? как создавать семью? С жильем проблема, с устройством проблема, с учебой тоже...

Смотришь, стоит здоровый русский парень и торгует на рынке колготками или сникерсами… Или гоняет автомобили из Белоруссии, или еще чем-то подобным занимается… Я их спрашиваю: «Когда же будете всерьез работать?» А они в ответ только ухмыляются… Можно ругать сколько угодно и Советский Союз, и коммунистическую систему, – Валентин Михайлович кивнул на портрет Ленина, – но, согласитесь, физик был физиком, математик – математиком, а токарь – токарем… Тут идеология ни при чем. Может быть, обществоведы были непрофессиональны из-за своей идеологизации, но плотник – он всегда, при любой системе, плотник! А сейчас? Кто из них борется за профессию? Вот что нас должно беспокоить. Ведь пройдет двадцать лет, и мы с вами станем людьми преклонного возраста, а будущие сорокалетние мужчины, те, которые должны будут составить опору страны и общества, – кем они будут? Они сейчас привыкли к легким, дармовым и, чего греха таить, к преступным деньгам, причем безнаказанно. В сорок – у них будут семьи, а значит – им нужны будут деньги, чтобы их кормить. Но они ничего не умеют, кроме как «добывать» деньги сомнительным способом… Вот о чем я больше всего думаю: кем они будут? Среди кого будут жить наши дети?.. Вот вы, – обращался Валентин Михайлович с вопросом уже ко мне, – объясните: в стране, где идет какая-то реформа, что, как не молодые и сильные руки, в цене? Ведь сама реформа – дело людей молодых. Ну, оказались не нужными старики, не понимают, не принимают, нет сил, нет воли, не хватает задора... Но молодые-то. Почему без них?..

А что я могу ответить Валентину Михайловичу, если и сам задаю себе такие вопросы?

Впрочем, почему «без них»? Обратите внимание, сколь много у нас здоровых и сильных молодых людей ходит в защитной форме по улицам городов. Ходят ночью, ходят днем. Уверенно, вразвалочку, с радиотелефонами. Из них формируются подразделения, роты, полки.

Им платят жалование, вооружают, учат стрелять, бить, колоть... Вот их руки нужны, они востребованы. Человек с ружьем вновь в цене, вновь в героях дня. Не такие ли могут в один момент зажать рот обществу, а затем и растоптать сапогом его лицо?

А ведь клинский офицер прав: с кем и где придется доживать нам, сорокалетним? В каком обществе будут жить наши дети? Кого потом винить? Опять Ленина со Сталиным? С этими тяжелыми вопросами я попрощался с Валентином Михайловичем и направился к музею А.П.Гайдара. Он ведь в четырнадцать лет полком командовал!..

Музей Аркадия Гайдара, находящийся на одноименной улице, по случаю вторника оказался закрыт. Зато на все четыре стороны развернулся другой музей – имени его внука. Может, самый большой «музей» в мире. И, думаю, не скоро закроется.

Главный раздел экспозиции – городской рынок. Здесь есть все:

мясо, колбасы, сосиски, сыры, макароны, одежда, обувь, носки, джинсы, варежки, куртки, куры, сигареты, цветы, кофе, вино, водка...

Что еще? Рыба, овощи, масло, колготки, кефир, сметана, молоко... Что еще? Булки, печенье, конфеты, цветы, сало, лук, чеснок, саженцы... Все в куче, вперемешку, рядом.

И над всем этим непрерывно звучит песня:

«Мама, я русского люблю...»

Вокруг и внутри этого странного «музея» копошится огромное количество возбужденного народа: стоят, ходят, курят, крутятся, что-то обсуждают, словом, заняты делом. Одни товар привозят, другие стоят и продают, третьи охраняют этот товар от четвертых... В супермаркете всем этим занимаются пара-тройка продавцов, здесь же включены в процесс сотни и тысячи трудоспособного населения. А по стране – миллионы! Рядом с базаром – магазины: «Молоко», «Кондитерские изделия», «Хлеб», «Вино», «Воды», «Домовая кухня», а для полноты счастья вечером этого же дня в кинотеатре «Мир» будет концерт популярного в народе комика. Улица, на которой всё это происходит, носит имя Юрия Гагарина. На почте на дверях реклама: «Российский Луна-парк. В парке – карусели, качели, надувные батуты, пещера ужасов, мотошоу по вертикальной стене, комната смеха, призовые аттракционы, детская железная дорога... Все эти развлечения – ежедневно». Много ли человеку надо?

Здесь же находится еще один музей, уже настоящий – краеведческий. Он тоже закрыт по случаю вторника, но в музее этом я уже был год тому назад и вот о чем сейчас вспомнил. Во время Великой Отечественной войны Клин находился в оккупации. И хотя эта оккупация была непродолжительной – меньше месяца, – война оставила здесь свой страшный след: Клин был основательно разрушен, а многие его жители погибли, защищая город. И вот, в краеведческом музее, я увидел, с какой тщательностью, трепетом и любовью его сотрудники хранят память о каждом воине, оберегают фотографии и вообще все предметы, связанные с погибшими солдатами. Маленькая и совсем седая старушка – хранительница этой памяти – называла погибших солдат святыми. Она говорила, что мы живем благодаря воинам, отдавшим за нас жизни, а сами не бережем о них память, и жаловалась на то, что у музея, расположенного на первом этаже жилого дома, хотят отобрать и уже отбирают помещение. И я видел, что многие экспонаты были уложены в коробки: «до лучших времен». Но настанут ли они? Тогда-то старушка и сказала мне о том, что, мол, Радищев увидел тут одного слепого, но доброго, а сейчас – все слепые и злые. И некуда пожаловаться.

Каково сейчас в этом музее? Увы, узнать не удалось.

На почте я приобрел две газеты: свежий номер солнечногорской «Сенеж» и клинскую «Серп и Молот» за октябрь. Между прочим, вторая исправно выходит еще с 1918 года. Солнечногорская газета, к моему удивлению, сообщает о путешествии на яхте «Апостол Андрей»

некоего Александра Павлова. В подзаголовке сообщается:

«В нашем сознании прочно утвердилась вдолбленная со школьных лет книга первого российского революционера Александра Радищева “Путешествие из Петербурга в Москву”. Озабоченный поиском язв и пороков, он как-то совершенно оставил в стороне простую и очевидную истину: всякое путешествие – это прежде всего увлекательнейшее и интереснейшее занятие».

Чуть выше крупным шрифтом напечатано любопытное поздравление:

«Правление Солнечногорского городского общества инвалидов поздравляет всех членов своего общества с Международным днем инвалидов.

Уважаемые инвалиды, мы понимаем, что вы переживаете трудный период в своей жизни. Со своей стороны, мы хотим заверить вас, что ваши беды и боль мы воспринимаем как свои собственные.

Только за этот год наше общество оказало материальную помощь малоимущим инвалидам на сумму 8 млн. рублей. Мы ощущаем постоянную поддержку и заботу администрации нашего района.

Желаем вам крепкого здоровья и счастья в личной жизни».

Кроме этого поздравления, инвалидам района посвящена вся вторая полоса газеты. Ну а нам, чтобы по достоинству оценить «поддержку и заботу» властей, надо разделить 8 миллионов рублей на количество малоимущих инвалидов в почти стотысячном городе. Даже если таковых всего сто человек, то в месяц каждому оказано «помощи»

аж на 6 тысяч 600 рублей! А вот газета «Серп и Молот» почти полностью посвящена Дню учителя. На первой полосе, как это и положено, поздравления ответственных лиц и уважаемых организаций:

«Ваш нелегкий, неустанный, но такой необходимый труд по воспитанию подрастающего поколения вызывает уважение и признание всех клинчан», – поздравляет учителей глава района.

Здесь же – поздравление местного «Комитета социальной помощи населению»:

«...В структуре комитета работает немало талантливых педагогов, педагогов-организаторов, воспитателей, мастеров производственного обучения. Коллективы центра детства “Жемчужинка”, социального приюта “Гнездышко”, реабилитационного центра для ослабленных ребятишек “Радуга”, центра для несовершеннолетних “Радость”, центра трудовой реабилитации подростков “Надежда”, летних оздоровительных центров “Родник” и “Костер” отдают все свои знания, опыт, мастерство формированию духовного мира детей и подростков, оздоровлению окружающей их микросреды, социализации подрастающего поколения в обществе».

Этот же Комитет в небольшом объявлении, напечатанном сразу же под поздравлением главы Клинского района, «приглашает малоимущие семьи с детьми, сдавшие справки о доходах, в муниципальный магазин для приобретения продуктов питания по льготной цене».

На первой полосе, под поздравлением учителям и объявлением Комитета социальной помощи населению, напечатана «Криминальная хроника». В ней сообщается о злостных кражах в районе. Так, 24 сентября с поля Акционерного общества закрытого типа «Дружба»

(поселок Решоткино) клинчанка, 1940 года рождения, похитила 12 кг картофеля на сумму 36 тысяч рублей, а с поля Товарищества с ограниченной ответственностью «Клинское» (деревня Фроловское) в этот же день жительница Солнечногорского района похитила 20 кг моркови на сумму 40 тысяч рублей, – и им, сообщается в комментарии, еще повезло, потому что 21 сентября один высоковский бомж до того увлекся сбором урожая картошки с плантаций Общества с ограниченной ответственностью «Масюгинское», что случайно попал под работающий трактор и погиб. Есть в криминальной хронике и другие происшествия, но мы ограничимся упоминанием этих и оставим древний город Клин, хотя было бы очень интересно посмотреть на то, как происходит «социализация подрастающего поколения» в обществе с ограниченной ответственностью.

Завидово Из всех сёл и деревень на пути в Санкт-Петербург нигде вы не встретите такого обилия продовольственных товаров, как в Завидово.

По обеим сторонам трассы – а село это растянулось на несколько километров – стоят десятки жителей в надежде продать проезжающим часть своего урожая. Что продают? Картошку, морковь, капусту, чеснок, лук, кабачки и тыкву, свеклу, солёные огурцы и помидоры, закрученные в банках, солёные и маринованные грибы, самые разные варенья и компоты, большие желтые яички, мясо, хрен, молочные изделия, рыбу и прочее.

Чем такое изобилие вызвано – не знаю.

Быть может, на редкость плодородными землями в этих местах, что, как гласит одно из преданий, приводило жителей окрестных сел и деревень к зависти:

отсюда вроде бы и название села – Завидово; а может, оттого, как рассказал мне местный учитель истории Борис Иванович, что в этом селе никогда не существовала крепостная неволя.

Не было здесь и помещиков. Окрестный народ обслуживал почтовую станцию, находившуюся рядом с мостом через речку Дойбицу. Остатки этой почтовой станции были уничтожены лет пятнадцать назад, а она была здесь знатной. Например, лошадей содержалась целая сотня: в два раза больше, чем в Клину, и на тридцать, чем в губернской Твери. Так что путники в Завидове особенно не засиживались, а случай с Радищевым – явное недоразумение и еще один пример того, что писателей, журналистов и прочую пишущую братию обижать ни в коем случае нельзя. Не дашь вовремя лошадь, не нальешь доверху стакан, не примешь с улыбкой – они тут же о том напишут, и будут потом все вокруг говорить, что вот, мол, в Завидове и лошадей вовремя господам не переменяют, – а здесьто как раз всё было в порядке.

Тут же рядом, в соседней деревне Шорново, местные умельцы – шорники мастерили различные дорожные изделия: уздечки, сбрую, упряжь, батоги и сами шоры – этакие боковые щитки на уровне глаз животного, не дающие возможности глядеть по сторонам.

Церковь здесь знаменита тем, что в один из холодных ноябрьских вечеров 1825 года в неё привезли и оставили на ночь гроб с телом покойного Александра I. Его везли из Таганрога в Петербург. В храме до сих пор сохранился специальный постамент, на котором стоял гроб с императором, которого при жизни называли «Незримый путешественник».

Поскольку Завидово неоднократно передавалось из одного административного субъекта другому, то с архивами произошла какаято чехарда, и сегодня уже неизвестно, когда это село возникло. Все знают, что давно, а вот когда именно, уже, наверное, никто не ответит.

И в архивах, как мне сообщил все тот же учитель истории, ничего найти не удается.

Известно село и тем, что здесь существует с еще дореволюционных времен фабрика плетеных изделий. По рассказам местных жителей, главной продукцией этой фабрики была резинка для трусов – вещь столь же прозаическая, сколь и необходимая. Белая, как лапша, резинка эта была известна в нашей стране каждому и сопровождала советского человека с раннего детства до глубокой старости, потому что без отечественных трусов в СССР не обходился ни один гражданин, будь то член Политбюро или пораженный в правах осужденный. И не только на поддержание трусов шла такая резинка – а различные шаровары и куртки, а женские кофточки, юбки и знаменитые платьица с рукавом-фонариком, а многочисленные детские вещи? Все это также было немыслимо без упомянутой резинки. Эти обстоятельства на многие годы предопределили стабильность и высокую рентабельность фабрики, а значит, и высокий уровень жизни ее работников. Здесь не жаловались на зарплату, а кроме того, в Завидове много строили жилья, причем не только обычные деревенские избы, но и кирпичные многоквартирные дома. Построили здесь также большую современную школу и приличный Дом культуры.

Входили в завидовское хозяйство и несколько колхозов, которые при Хрущеве были объединены в огромный совхоз, чьи владения простирались на десятки километров в округе. Еще была в Завидове фабрика ёлочных игрушек. Делали их здесь со знанием, любовью и гордостью. Один из бывших работников этой фабрики рассказывал мне, как привозили заготовки – стеклянные метровые трубки. Затем их нагревали на специальных горелках, после чего местные умельцы выдували из них всякие замечательные штучки и, пока они оставались горячими, выдавливали на них специальными штампами различные рисунки или узоры. Потом, уже вручную, раскрашивали. Получались очень красивые фонарики, разного цвета и размера шарики, этакие смешные сосульки, уникальные стеклянные бусы и прочие радующие глаз хрупкие изделия. Их даже экспортировали за границу, в частности в Италию. Всё это было когда-то очень родным для миллионов людей, добрым воспоминанием о туманных и несостоявшихся ожиданиях...

Всему, однако, приходит конец. Здесь он наступил и неожиданно, и повсеместно.

Фабрика, выпускавшая резинки для трусов, практически перестала существовать, потому что разрушился СССР и вместе с ним пресловутый «железный занавес», а развращенное Западом население надежным отечественным трусам предпочло какую-то импортную дрянь. Совхоз акционировали, и теперь он называется Коллективнодолевым предприятием (КДП), коэффициент полезного действия (КПД) которого сегодня весьма низок. От фабрики елочных игрушек не осталось и следа. Она давно закрылась, а здание уже не единожды перепродавали. Естественно, что при таких производственных потерях вопрос о рабочем месте – один из самых острых в Завидове.

Пока селяне выживают благодаря своему огородно-садовому потенциалу и за счет естественной близости к трассе Москва – СанктПетербург. На сколько всего этого хватит, сказать никто не берется. Во всяком случае, местные жители уже не единожды грозились выйти на трассу, чтобы остановить движение и таким образом обратить внимание начальства на свои беды.

Многие жители нашли спасение в соседней деревне Спас-Заулок, где с недавнего времени открылся небольшой винный заводик.

Именуется он Акционерным Обществом «Спас». Выпускает этот «Спас» простую русскую водку, и никого это не смущает, так как винзавод действительно спасает многих жителей Завидова от нищенского существования. С учетом того, что рядом, в поселке Новозавидовском, уже есть один винзавод, можно предположить, что и само Завидово, и вся округа без алкоголя не останутся.

Что еще может привлечь внимание путника?

Может, взорвавшийся год тому назад жилой двухэтажный дом?

Тогда при страшном взрыве погибли три человека и еще многие были ранены. Этот разрушенный дом так и стоит, напоминая о недавней трагедии. Огромная, красной краской выполненная надпись на уцелевшей стене гласит: «Внимание! В дом не входить! Опасно для жизни!» Интересно, надпись эту сделали до взрыва или после?

Александр Сергеевич Пушкин почему-то пропустил в своей статье это, вытянутое вдоль дороги, село. А вот Радищев здесь едва не стал жертвой традиционного начальственного произвола, когда у него хотели отобрать лошадей для следующего через Завидово какого-то крупного начальника. Тому было необходимо тотчас заменить аж пятьдесят лошадей! Для Радищева, впрочем, все обошлось, и он даже смог описать выезд высокого начальника.

«...Спор мой с гвардейским полканом (слугой прибывающего начальника – авт.) прерван был приездом его превосходительства.

Еще издали слышен был крик повозчиков и топот лошадей, скачущих во всю мочь. Частое биение копыт и зрению уже неприметное обращение колес подымающеюся пылью толико сгустили воздух, что колесница его превосходительства закрыта была непроницаемым облаком от взоров ожидающих его, таки громовой тучи, ямщиков. Дон-Кишот, конечно, нечто чудесное тут бы увидел; ибо несущееся пыльное облако под знатною его превосходительства особою, вдруг остановясь, разверзлося, и он предстал нам от пыли серовиден, отродию черных подобным.

От приезду моего на почтовый стан до того времени, как лошади вновь впряжены были в мою повозку, прошло по крайней мере целый час. Но повозки его превосходительства запряжены были не более как четверть часа... и поскакали они на крылех ветра. А мои клячи хотя лучше казалися тех, кои удостоилися везти превосходительную особу, но, не бояся гранодерского кнута, бежали посредственною рысью».

Современник наш, живущий в Завидове и не раз видевший эскорты нынешних «превосходительных особ», мог бы возразить: «Ах, Александр Николаевич! Разве ж это выезд?»

Представьте на миг московский Кремль в пятницу, к трем часам пополудни. Огромные, высоченные стены с характерными зубцами и башнями, одна из которых – с курантами; внутри Кремля – исторические здания и памятники старины, Царь-пушка, Царь-колокол, белокаменные соборы, а еще: особо охраняемые госучреждения, в главном из которых, на самом охраняемом этаже, в самом охраняемом кабинете, от самого главного и ответственного кресла во всей нашей Державе – отрывается самый важный зад. А надо добавить, что для очень многих служащих на той же исторической территории этот зад еще и самый дорогой и наиболее любимый. Так вот, он еще толькотолько оторвался, только вознамерился двинуться к услужливо открытой особо важной двери, а Тверская улица уже перекрыта и в районе Пушкинской площади автомашины простых и не совсем простых смертных стоят и безропотно ждут… Из уже упомянутого нами главного кабинета путь к самому главному автомобилю лежит через кабинет меньший, но оттого не менее важный. Мы смеем предположить, что он даже поважнее кабинета большого, из которого только что вышел обладатель счастливого зада, потому что в этом меньшем кабинете могут совершаться (и совершаются!) дела тайные и доверительные, а значит, более важные и существенные. И пока проходит по этому небольшому кабинету обладатель могущественного зада, пока помощники и телохранители надевают на него плащ, шляпу или что-нибудь еще, улица перекрывается уже до Белорусского вокзала, до того места, где когда-то находилась Тверская застава, и даже чуть дальше… Все тише становятся улицы столицы, все напряженнее и величавее вид постовых. Он же, самый высокий начальник, в это время идет дальше, проходит по специальному, самому охраняемому коридору, входит в самый надежный лифт и, как можно предположить, опускается вниз, к машине. Но назвать это «опусканием» могут лишь люди непросвещенные, недостаточно знающие и не понимающие действительного положения вещей. Дело в том, что персоны упомянутого масштаба и величия не могут опускаться в принципе. Они всегда только поднимаются и лишь в худшем для себя случае могут очень непродолжительное время находиться в состоянии покоя. Спецлифт – как раз такой редкий случай. Правильнее предположить, что, войдя в этот лифт, они как бы на некоторое время замирают, позволяя всему остальному слегка приподняться и таким образом дотянуться до себя. Ощущение такое, что весь мир, включая Кремль с его историческими постройками, Царь-пушкою и Царь-колоколом, поднимается на соответствующий уровень. Вместе с эти миром поднимается и спецавтомобиль. Далее идет погрузка спецобъекта в спецавтомобиль, после чего к нему с разных сторон пристраиваются еще несколько автомашин с мигалками. И вот, сформированная кавалькада отправляется прямо в Завидово, на активный отдых.

Впереди кортежа, километра на два, на огромной скорости едет автомобиль помельче. Он тоже снабжен спецсигналами и мигалками – это предтеча главного… С таким вот предтечей – «воином в гранодерской шапке» – столкнулся Радищев в Завидово… Вот строчка из дневника одного выдающегося государственного деятеля: «Завидово 4 утки – 33-я кабан – 21 таскали». (Орфография соблюдена). Генерал-историософ Д.Волкогонов, впервые опубликовавший сей дневник, сокрушался после этой бесхитростной записи, как теолог над кумранскими свитками: «Что сие значит? Спросить теперь уже не у кого» (см. Совершенно Секретно. № 5, 1994).

Да как не у кого? У жителей Завидово спросите. Ведь из начальства нашего, кто только чего здесь не «таскал»? Вот, пожалуйста! Справа от дороги выкрашенное в белый цвет небольшое кирпичное одноэтажное здание – бывший музей В.И.Ленина. Теперь здесь библиотека, которая почему-то почти всегда закрыта.

Рядом несколько посаженных елок и небольшая стела, на которой начертано:

15 - 16 мая 1920 года в окрестностях села Завидово находился на отдыхе и охотился Владимир Ильич Ленин.

Спрашиваю у прохожего старика, где тут охотятся наши начальники?

– А это у нас есть такой район, специальный, в Козлово. Там они и отдыхают, – ответил старик и предупредил: – Только туда вас никто не пустит. Ленин-то здесь в Завидове уток стрелял, а эти, нынешние, подальше… Брежнев ездил на машине, а Ельцин – на вертолете летает...

– А как вы думаете, почему они так любят охотиться?

– Они не охотиться любят, а убивать. Настоящая охота – это когда ты сам выслеживаешь, подстерегаешь, стреляешь, и то если это по нужде, на пропитание, или бывает, что волков разведется много...

А эти убивают для удовольствия, с жиру бесятся. Им егеря подводят зверя под самый ствол, а они только на курок нажимают. Вот и вся «охота». Я думаю, – продолжал старик, – что если у человека очень много власти и денег, то его уже никакое другое удовольствие не интересует, кроме как кого-то убивать. Людей вроде нельзя – так они животных… Активный отдых кремлевского начальства, видимо сам того не подозревая, выразил сельский поэт. Во всяком случае, когда я увидел в местной школе его стихи, передо мной возник тучный образ высоких кремлевских охотников, а не завидовцев, стоящих на дороге в надежде продать свой урожай.

Я даже склонен предположить, что это не стихи, а песня, и даже больше – это настоящий гимн, который не без удовольствия могут напевать наши начальники, выходя утром на крыльцо своей завидовской резиденции:

–  –  –

Закончим главу о Завидово радищевской горькой иронией:

«Блаженны в единовластных правлениях вельможи.

Блаженны украшенные чинами и лентами. Вся природа им повинуется».

Добавить к этим словам нечего.

Городня После Завидово природа преображается. Появляются озера, реки, леса, а главное – открываются бесконечные волжские просторы. Во всякую погоду здесь красиво, в любое время года. Волга в этом месте разливается, образуя Иваньковское водохранилище. Сюда впадают множество рек, речек и речушек. А какие названия! Вот у города Конаково течёт какой-то Сучёк, чуть выше, на север, – речка Бабенка, а повыше Бабенки протекает еще одна речушка – Чернавка, она впадает в речку Сосца; эта Сосца впадает в реку Созь, и уже та, собрав всех, – в Волгу. А с другой, западной, стороны водохранилища речка Литожица впадает в Шошу, а Шоша, объединившись с Ламой, уже вдвоем впадают в Волгу.

Вдоль дороги стоят многочисленные торговцы. Они развешивают рыбу на специальных подставках, чтобы проезжающим было лучше видно. Какая рыба? Судак, щука, лещ, плотва, окунь. Свежий осетр, который тоже висит рядом, здесь не водится, но его, видимо, кто-то поставляет. Рыба обычно трех видов: свежая, копченая и вяленая.

Особенно много её у поселка Радченко. Холодно, моросит дождь, и, чтобы согреться, торговцы жгут костры. Товара гораздо больше, чем покупателей, поэтому стоять приходится с утра до позднего вечера.

Удовольствия в этом мало.

Современная трасса обходит Городню немного стороной. Когдато, давным-давно, на месте этого села стоял город Вертязин. Но в XV веке, когда Тверь была покорена Москвою, город этот стал селом Городней. «Отметился» здесь и Иван Грозный. В 1569 году он учинил кровавую расправу: село разорил, а многих жителей перебил...

Из всех построек, которые видели Радищев и Пушкин в Городне, сохранились лишь старинная церковь Рождества Богородицы да бывший постоялый двор, в котором некогда останавливалась Екатерина Вторая. На этом же дворе меняли лошадей наши путешественники.

Сейчас здесь размещается местная участковая больница.

–  –  –

жен, детей и старцев. Встав из моей кибитки, отпустил я ее к почтовому двору, любопытствуя узнать причину приметного на улице смятения.

Подошед к одной куче, узнал я, что рекрутский набор был причиною рыдания и слез многих толпящихся. Из многих селений казенных и помещичьих сошлися отправляемые на отдачу рекруты.

В одной толпе старуха лет пятидесяти, держа за голову двадцатилетнего парня, вопила:

“Любезное мое дитятко, на кого ты меня покидаешь? Кому ты поручаешь дом родительский? Поля наши порастут травою, мхом наша хижина. Я, бедная престарелая мать твоя, скитаться должна по миру. Кто согреет мою дряхлость от холода, кто укроет ее от зноя? Кто напоит меня и накормит? Да все то не столь сердцу тягостно; кто закроет мои очи при издыхании? Кто примет мое родительское благословение? Кто тело предаст общей нашей матери - сырой земле? Кто придет воспомянуть меня над могилою?

Не канет на нее твоя горячая слеза; не будет мне отрады той...”»

Напротив церкви расположен сельский магазин с единственным продавцом – Ириной. Она же здесь и заведующая, и уборщица. В руках у Ирины книга о Пречистой Деве Марии. Покупателей мало. В Городне если что-то и покупают, то только самое необходимое. В основном хлеб, которого берут помногу. Спрашиваю о Радищеве и Пушкине.

Ирина сразу же советует идти в больницу и разыскать там детского врача Галину Степановну. Направляюсь туда.

Бывший екатерининский путевой двор представляет собой небольшую замкнутую территорию с двухэтажным обветшалым зданием, в котором и расположена больница; слева от него, в бывшей столовой двора, находится котельная; справа, в бывших конюшнях, – детское отделение. Весь этот комплекс, с входящим в него двором, огражден сохранившимся в некоторых местах кирпичным забором – свидетельством былой роскоши.

На стене у входа в здание висит мемориальная табличка:

–  –  –

Девушки-медсестры на мой вопрос о Пушкине и Радищеве, также как и продавец Ирина, порекомендовали встретиться с Галиной Степановной, заместителем главного врача, педиатром, которая, как мне сказали, «все у нас знает». Через несколько минут я уже разговаривал с худощавой светловолосой женщиной лет пятидесяти на вид, очень подвижной и энергичной.

Кабинет Галины Степановны находится там, где некогда была конюшня. Светлая просторная комната с печкой. В комнате два стола, стулья, больничная кушетка, весы для новорожденных, на стенах развешаны детские рисунки – все как в обычной сельской клинике, как десять, двадцать, тридцать лет назад… Вдоль окон кабинета проходит «пушкинская тропинка», по которой Александр Сергеевич выходил на берег Волги, а прямо перед окном – колодец, из которого он пил воду. Жители окрестных домов благополучно пользуются им до сих пор.

Галина Степановна приехала в Городню пять лет назад с одной лишь сумкой. До этого жила где-то в Якутии. Из рассказанного я понял, что для Галины Степановны «другая жизнь» началась со смерти мужа.

В той, прежней, жизни, по ее словам, она имела все: семью, детей, квартиру, хорошую работу, высокую зарплату, почет и уважение. Была перспектива, строились планы, вынашивались мечты, словом, как у всех благополучных людей. Но внезапно случилась беда, и, скорее всего, не одна. Благополучие в одночасье лопнуло, перспективы исчезли, мечты растворились, а сама Галина Степановна очутилась здесь, в Городне. Одна. Надо было все начинать с начала.

– Я теперь готова ко всему, – очень быстро, как бы защищаясь, говорит Галина Степановна, – и считаю, что ту жизнь, в которой живем, мы сами заслужили. Теперь нужно и самой выживать, и помогать выживать другим. Это, я считаю, и есть христианство. Раз у нас есть земля, есть руки, голова – значит, мы с голоду не умрем… Тут нам однажды привезли гуманитарную помощь: какие-то консервы, печенье, кофе... Я все время удивлялась: почему? Что, у нас нет земли, нет рук, чтобы держать скот, пахать, выращивать урожай, строить дома?..

Почему это Россия опустилась до гуманитарной помощи? Почему такое с нами случилось? Как это произошло?..

Вопросы эти Галина Степановна задает, скорее всего, не себе.

Очутившись в неведомом месте, за тысячи километров от привычной и родной среды, без близких, без друзей, да еще в такое время, когда ломаются все привычные представления и убеждения, а жестокие колеса повседневности перемалывают даже самых крепких, она главные вопросы для себя решила. При этом не сломалась. Предвидя трудности «переходного периода», Галина Степановна не сидела сложа руки, а поступала в соответствии с совестью и законами рыночной экономики: вкладывала каждый накопленный рубль в себя, в свое образование. Будучи врачом, она знала, что для уверенности в будущем необходимы дополнительные знания, и потому сумела закончить специальные курсы в Твери, которые помогли ей существенно повысить квалификацию.

– Я теперь знаю, что при любых условиях смогу прожить сама.

Разве можно позволить себе надеяться на наше государство? Я – человек! И, имея разум, должна думать о своем будущем. Кроме основной работы, я обрабатываю еще кусок земли. Здесь у меня есть огород, небольшой садик, и я с него кормлюсь. Вот сейчас немного чеснока продала, двадцать луковиц...

Главная забота Галины Степановны – беспризорные дети.

Впрочем, не совсем они беспризорные. Здесь нечто другое. В селе есть дети алкоголиков, которые попросту заброшены, и никому до них нет дела. Галина Степановна говорит, что они с такими дикими глазами ходят, как дебилы, и их за людей, в общем-то, не считали.

– Мне было непонятно, – продолжала Галина Степановна, – как это так? Ведь на самом деле эти дети очень хорошие. И подготовлены к жизни гораздо лучше, чем дети из благополучных семей, потому что видели нищету и голод. Они работают и, чтобы заработать на кусок хлеба, ходят к соседям, пропалывают огороды, еще что-то делают. Они не надеются на папу с мамой.

Один пятилетний мальчик пожаловался однажды Галине Степановне, что те деньги, которые государство выделяет родителям в качестве компенсации – их здесь называют «детскими», – они тут же пропивают, а ему не дают даже хлеба. И таких детей оказалось немало.

И не только в Городне. Сумма такой компенсации на то время, когда мы пишем эти строки, составляет 52-54 тыс. рублей в месяц за одного ребенка. Это чуть меньше десяти долларов. Кажется, совсем немного, но ведь чем больше детей – тем больше и сумма. Эта простая арифметика приводит к тому, что все большее число родителей заводят детей с единственной целью – получать за них пособия. Так, едва родившись, младенцы становятся кормильцами у взрослых. Это еще один наш парадокс! Что же делать с этим?!

Галина Степановна обращалась в сельсовет, в другие официальные госучреждения. За несколько лет государство в лице сельсовета выделило ей аж десять тысяч рублей: «на помощь одиноким детям». Тогда она пошла в церковь. А куда еще идти?

– Я подошла сначала к матушке и рассказала ей о том, что у нас есть такие хорошие и добрые детки, но ходят раздетые, босиком...

Матушка захотела убедиться, правду ли я говорю. И мы с нею зашли в такие вот семьи алкоголиков. Матушка посмотрела детям в глаза, увидела, какие они добрые, хорошие, и поняла, что их надо спасать. И сейчас одиннадцать детишек из этих семей определены в церковноприходскую школу. Батюшка договорился, чтобы их ежедневно в школу возил автобус. Учительница у них хорошая, молодая. Два раза мы их кормим. Перед едой они читают Отче наш, а после еды благодарят Господа. В перерыве занятий забегают в церковь и смотрят, как служат, как венчаются, как отпевают...

В это время в кабинет заглянул черноглазый мальчуган лет шести. Увидав меня, сразу исчез. Это еще один воспитанник, которого Галина Степановна недавно приютила в больнице.

–...Вот, пожалуйста. Это Георгий. Отец с матерью сидят в тюрьме за воровство, а он попал ко мне с абсцессом бедра и температурой сорок градусов.

Позвонила в Конаково, в районную больницу, дескать, ребенок серьезно болен, температура сорок… А они отвечают, что лечить нечем. Нет лекарств. Куда идти за помощью?

Опять в церковь, к батюшке. Батюшка дал двадцать тысяч рублей, я купила новокаин и пенициллин, положила мальчика сюда в больницу и вылечила. А батюшка говорит: «Веди его в нашу школу». Так что сейчас он у нас ученик. Купили ему портфель, учебники, школьные принадлежности. Вожу его третий месяц в нашу школу, а вечерами занимаемся с ним. Он ожил, стал нормально разговаривать. Хороший, добрый мальчик… Георгий, постояв какое-то время за дверью, решился войти в кабинет. Он подошел и встал рядом с Галиной Степановной. Ему оказалось восемь лет. Он был одет в старенькую выцветшую фланелевую рубашку и в столь же выцветшие голубые штаны. На ногах его были белые девичьи сандали, а в руках он держал две сушки, которыми его угостил кто-то из взрослых. Говорил мальчик очень плохо, и трудно было понять, что именно он произнес. Галина Степановна объяснила, что еще пару месяцев назад было много хуже.

– Я даже не стану говорить о том, что пережил этот мальчик, – говорит Галина Степановна. – И он ведь не один такой у нас.

Отправив Георгия погулять, она рассказала о том, как в больницу пришел мужчина, лет семидесяти на вид, весь грязный, оборванный, пропитый, и стал грозить, что сейчас же покончит с собой. А дело в том, что у него только что дома родила жена, и в доме нет даже куска хлеба, изба не топлена, а кроме новорожденного есть, оказывается, еще двое маленьких детей.

– Я пошла к ним и увидела такой кошмар! Немедленно увезла эту несчастную мать в роддом. Стала следить за этой семьей, пыталась отучить от пьянки, молилась за них. И вот, с Божьей помощью, нашлась одна женщина... Однажды пришел ко мне корреспондент писать какойто очерк. Я им рассказала о беде, и в «Тверских вестях» появилась заметка об этой несчастной семье. Вскоре откликнулась пожилая женщина, пенсионерка. И вот уже три года она им безвозмездно помогает. Семья эта постепенно встала на ноги, мать устроилась кудато на работу, не пьют, а тому младенцу уже три с половиной года.

Старшенькие же двое – ходят в нашу церковно-приходскую школу.

Когда проходишь по коридорам и лестницам бывшего екатерининского постоялого двора, невольно возникает вопрос: как в таких условиях удается лечить людей?

Галина Степановна отвечает, не задумываясь:

– С Божьей помощью. Я на себя ничего не беру. Можете считать меня сумасшедшей, но, если надо решить проблему, я говорю:

«Господи! Помоги мне, Ты же все можешь!» И Господь помогает. Вот я вчера слегла, а у меня нет ни одного кочегара. Один запил, другой куда-то пропал, третий просто залег тут в больницу и говорит, что работать не будет. Я говорю: «Господи, помоги мне!» – и вот сегодня пришли устраиваться кочегарами сразу двое мужиков, хотя я и не приглашала никого. Господь всё посылает. Надо только верить… Один из этих кочегаров – Владимир Валерьевич из соседнего Радченко, научного городка, где находится институт, создающий машины по переработке торфа. Он закончил в свое время Калининский политехнический институт, имеет высшее образование и тридцатилетний стаж работы в этом радченковском научном институте.

Сейчас, по его словам, институт «почти закрыли», всех сотрудников разогнали, и он случайно оказался в Городне.

– А чего вы удивляетесь? – сказал он. – Когда сюда ехали, рыбаков видели? Так это все наши бывшие работники. Там не то что я – кандидаты наук рыбу ловят! А потом на дороге продают. У меня и сестра закончила институт, а сейчас вот продавцом в киоске работает, и то лишь в ночную смену. На большее не тянет.

В больнице есть еще несколько одиноких престарелых жителей Городни. Персонал больницы ухаживает и за ними, делают что могут, стараются облегчить последние дни старикам.

– Я сейчас живу как бы на стыке, – продолжает рассказывать Галина Степановна. – Вижу, как человек рождается и как уходит из жизни. И всякий раз наблюдаю одно и то же. Когда человек находится на смертном одре, он начинает думать и говорить о Боге: «Почему же раньше я об Этом не знал? Так хочется побольше узнать о Христе, читать книги о Нем, но уже не осталось ни сил, ни времени». Почему же у нас, чтобы открылись глаза и душа, обязательно нужна какая-то личная трагедия или приближение смерти?..

Галина Степановна очень благодарна тем жителям Городни, которые, зная, что есть нуждающиеся дети и старики, приносят свои старые вещи. Но и эту помощь она относит на счет Бога.

Спрашиваю у нее:

– Ну, хорошо, Бог вам помогает. Но есть ли то, что мешает?

Отвечает опять с ходу:

– Мне никто не мешает. Я благодарна каждому, кто хочет мешать, потому что он меня этим толкает еще выше. Я всегда отвечаю только добром, как и положено в православии… Однажды приехала по вызову – у нас тут одна молоденькая женщина родила. Лежит в доме одна, без мужа. Ничего нет. Ни во ч запеленать этого ребенка, ни че м его умыть, ни че м накормить... Сама она ни к чему не приучена.

Мы её, конечно, отправили в роддом, привели в порядок, – и что вы думаете? Я еще никому ничего не говорила, а смотрю – приезжает батюшка с большой коробкой и говорит: «Вот вам вещи для новорожденного, может, найдется для кого»! А через день, вдруг, соседи принесли детскую кроватку: «Может, найдется для кого». А

–  –  –

Что же здесь изменилось за последние два века? Вот так же на этот (именно на этот!) волжский утес выходила и о чем-то думала матушка-императрица, здесь размышлял о жизни Радищев, стоял и грустил Александр Сергеевич… За нами увязался маленький Георгий. Слыша, как я то и дело задаю вопросы про «пушкинскую тропинку», про колодец, про Екатерину, мальчик спрашивает у Галины Степановны: «А почему дядя такой большой, а совсем ничего не знает?»

– Я так благодарна Богу, что под старость Он мне послал эту землю, – говорит, прощаясь, Галина Степановна. – Я обрела здесь новых людей, занялась добрым делом. Ведь если мы с батюшкой доведем до ума эти семьи, этих детей – я буду считать, что не зря прожила на свете. Ведь я живу в самом центре России. Городня – это очень древняя земля, она появилась даже раньше княжества московского. Здесь зародыш всей Русской земли. Где же еще жить, как не здесь?

Дорогой читатель, посмотрите, кто у нас в героях дня? Кто мелькает на телеэкранах? О ком пишут газеты и журналы? Кто в первых рядах столичного партера? Видели ли вы там врачей из таких вот сельских больниц? Впрочем, в герои-однодневки они, пожалуй, и не подойдут.

Они работают для людей не день, не два, а всю жизнь:

детский врач Галина Степановна Гребнева, главный врач Валерий Павлович Зенин, фельдшер Галина Александровна Немчурина, старшая медсестра Галина Александровна Варфоломеева, младшая сестра Нина Ивановна Медведева, зубной врач Вера Сергеевна Тимофеева, акушерка Любовь Яковлевна Грибкова, лаборант Татьяна Николаевна Салиева, дворник и кочегар Геннадий Михайлович Акимов и многие многие другие… Галина Степановна постоянно благодарит Бога за то, что Он в такой трудный и жестокий для нее период жизни оказался рядом, не забыл ее и послал ей, одинокой и слабой, Городню. А мы можем сказать, что и саму Галину Степановну Бог тоже послал, и не только этому старинному селу.

Недалеко отсюда по пути в Тверь есть еще одно село, со странным для России названием – Эммаус.

«...В тот же день двое из них шли в селение, отстоящее стадий на шестьдесят от Иерусалима, называемое Эммаус... И когда они разговаривали и рассуждали между собою, и Сам Иисус приблизившись пошел с ними; Но глаза их были удержаны, так что они не узнали Его......И приблизились они к тому селению, в которое шли;

и Он показывал им вид, что хочет идти далее. Но они удерживали его, говоря: останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру. И Он вошел и остался с ними. И когда Он возлежал с ними, то, взяв хлеб, благословил, преломил и подал им. Тогда открылись у них глаза, и они узнали Его». (Лк.: 24. 13-35)

Вспомнились строки из «Жизни Иисуса» Франсуа Мориака:

«Кому из нас не знаком путь в Эммаус? Кто не шел по этой дороге однажды вечером с сознанием, что все потеряно? Христос умер в нас. Его отняли у нас мир, философы и ученые, наши страсти. Не стало Иисуса для нас на земле. Мы шли по дороге одни, но Кто-то шел рядом. Мы были одни – и в то же время не одни. Наступает вечер. Вот дверь, открытая в полутемную комнату гостиницы, пламя очага, которое освещает лишь земляной пол и шевелит тенями. О преломленный хлеб! О частица хлеба, вкушаемая вопреки такому горю!

“Останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру!”»

Будете проезжать вечером мимо этого села у самой Твери, притормозите и вспомните одинокого путника, Который преломлял хлеб, и оглянитесь вокруг: нет ли Кого?

Тверь Некоторые исследователи утверждают, что лишь случайно Москва стала центром государства Российского. Мол, Твери в чем-то не повезло, и она как столица не состоялась.

Вообще, Тверь слишком значительный город, чтобы запросто взять и написать о нём. Здесь, кстати, к нам мог бы подключиться еще один путешественник – Афанасий Никитин, который именно из Твери отправился в свое «Хождение за три моря». Но Афанасий Никитин, в отличие от нас, путешествовал по-крупному, к тому же предпочитал не ехать, а плыть.

Недалеко от Твери я притормозил машину и открыл «Путешествие» Радищева, главу «Тверь». В ней речь шла о стихосложении. Александр Николаевич даже поместил сюда сокращенный вариант своей знаменитой оды.

–  –  –

Там же, перед стихами, упоминается какой-то «Наказ о сочинении нового уложения», где сказано, что «Вольностию должно называть то, что все одинаковым повинуются законам». А мне, к этому «повиновению законам», дай возможность вот так путешествовать.

Треть пути еще не проехал, а, оказывается, вот в чем настоящее ощущение вольности! Даже в том, что можно вот так, на несколько минут, притормозить и раскрыть книжку, полистать и двинуться дальше.

На самолете или поезде так не получится. Какое там может быть «путешествие»? Сел, пристегнул ремни, вздремнул... Вот и все. Главное вовремя добраться до самолета, а потом – от самолета куда надо. Все предельно просто. Хотя, можно и из этого сделать «путешествие», если подробно все описать, разложить по полочкам, изложить детали, нюансы, штрихи.

Человек во время такой поездки занят исключительно собой и решает задачу своевременного перемещения тела в определенное место: надо спешить на регистрацию, потому что зазевавшихся и опоздавших могут сменить на более проворных; затем надо успеть раньше других пройти досмотр багажа и пройти на посадку; затем – первым войти в автобус, доставляющий пассажиров непосредственно к самолету; потом надо раньше других сесть в самолет, на свое место (были случаи, что и с самолета людей высаживали). В самолете тоже надо быть предельно внимательным и сверх меры не облокачиваться, не вытягивать ноги, не упираться коленями, чтобы никому не мешать.

А после приземления, или еще до того, мысли и действия заняты тем, как первым выйти из самолета, получить багаж. Далее тревога за то, как от аэропорта добраться до места назначения...

А добавьте к этому проблемы физиологического свойства, например, когда пассажиры, прошедшие регистрацию и собранные в специальные предполетные аэроемкости – накопители, – хотят в туалет, особенно когда немного морозит (а когда у нас не морозит?). А туалета нет, он остался вместе с провожающими и будет теперь только в самолете, и не сразу, а после взлета, и опять не сразу, а после набора высоты, и только один на сто человек. Что же, описывать все это?

Можно, конечно, и даже получить забавную картину: кто как себя ведет, как пробирается к месту, как садится, как сидит, какие лица вокруг, словечки, поведение...

Помню, я летел в Екатеринбург, а рядом сидел приличный и спокойный с виду человек. Вел себя тихо, не толкался локтями, не сопел, не храпел, но только каждые тридцать секунд указательным пальцем аккуратно нажимал на один из шурупов у сидения спереди.

Через полчаса полета мне уже стало дурно, и я осторожно спросил, в чем дело? Оказалось – он вызывал бортпроводницу… Потом и стюардессы подходили, и даже кто-то из летчиков, и уже спрашивали в салоне врача, а он все нажимал и нажимал. И так до самого

–  –  –

энергия, вырабатываются особые отношения и иногда кое-какие мысли.

Некоторые психоаналитики советуют повсеместно открывать публичные дома с тем, чтобы снимать напряжение в перевозбужденном обществе, чтобы люди, как они выражаются, «открывали клапана и выпускали пар». А мы думаем, что у наших людей и без того клапана так пооткрывались, что никто уже не знает, как их закрыть. Может, «накопители» эти клапана и прикрывают на какое-то время… Вот какой насыщенной может быть жизнь человека в обыкновенном часовом полете, и, видимо, поэтому самолет не лучшее место для глубоких рассуждений или отвлечений. И вспомните, много ли чего особенного написано про самолеты? Какие такие «самолетные»

откровения вошли в мировую культуру? Ничего запоминающегося.

Разве что какие-то патологические сюжеты с террористами, катастрофами и инопланетянами. Без этого и писать не о чем.

Иное дело – поезд. Здесь человек не в такой зависимости, как в самолете. В поезде и попросторнее, и почва все-таки под колесами присутствует. Можно ходить по вагонам, стоять в коридоре, курить в тамбуре, и еще много чего можно. Если же вы едете в поезде несколько дней, то с вами могут произойти самые неожиданные истории. Поэтому поезд встречается в литературных и особенно в кино-сюжетах довольно часто. Но это если только поезд следует на дальние расстояния. В нашем случае так дело не обстоит.

Поезда в Санкт-Петербург из Москвы ходят в основном по ночам.

Все придумано так, чтобы человек отдохнул и утром был готов к новому рабочему дню. И из Петербурга в Москву – то же самое.

Жители двух столиц это хорошо знают. Поезд отходит в полночь, и гдето за час до отправления пассажир, выдвигаясь на вокзал, уже начинает зевать; за полчаса до отправления он уже практически ничего не соображает и, добравшись до купе, к отходу поезда крепко спит. Шторы при этом наглухо задернуты, а утром часто их даже и не раздвигают, потому что уже, оказывается, приехали и надо скорее выходить на перрон. И пока человек спал, пронеслись мимо него деревни и города с жителями, с их проблемами, судьбами и прочим, что представляло бы в случае знакомства с ними несомненный интерес и переживания и, быть может, породило бы массу правдоискателей, борцов за права и достоинство граждан. Но может, напротив, смиряло бы многих страждущих социальных или иных революций, останавливало бы от опрометчивых шагов. А так – всё мимо. Точнее – ты сам проносишься мимо. Какой там человек, какие проблемы? Нет их! Не видно! Может ли в подобной ситуации родиться в голове: «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвлена стала»? Ведь если посмотришь «окрест себя» в каком-нибудь накопителе – так ничего иного и не увидишь, кроме как таких же, как сам, уязвленных и страдающих. А в тёмном ночном купе и смотреть некуда. Сплошной храп да чьи-то ноги.

Правда, бывает так, что люди в поезде Москва – Санкт-Петербург не спят вовсе. Особенно если это деловая компания или важные столичные визитеры. Тогда в купе всю ночь пьют и разговаривают.

Темы в этом случае на обсуждение выносятся самые насущные, в основном политические, и их обсуждение может простых путников вознести до высот страдальческих, когда охмелевшая душа особенно восприимчива к судьбам человечества вообще и товарищей по купе в частности. К утру эти невыносимые душевные страдания исчезают, словно их и не было, но на смену приходят столь же невыносимые страдания физические. Тогда поутру на перронах каждой из столиц можно увидеть неспешно выгружающихся из вагонов особей с одутловатыми и перекошенными лицами. Помню, в Санкт-Петербурге я заметил, что лица эти испытывают некоторое смущение оттого, что из репродукторов звучит величавый гимн города… Здесь я должен с ужасом признаться, что проехал мимо Твери.

Оказывается, основная трасса проходит слева от города и, чтобы проехать через Тверь, надо было ехать прямо. Что же делать? За пустыми размышлениями о самолетах и поездах я не заметил указателей и, сбившись с маршрута, нарушил правила нашего «путешествия». А возвращаться уже не хочется. Остается следовать дальше. Теперь у нас впереди – Медное, которое мы уже ни за что не пропустим.

Что же так Твери не везет?

Медное «“Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла, ой, люли, люли, люли, люли...” Хоровод молодых баб и девок – пляшут – подойдем поближе, говорил я сам себе, развертывая найденные бумаги моего приятеля. – Но я читал следующее. Не мог дойти до хоровода. Уши мои задернулись печалию, и радостный глас нехитростного веселия до сердца моего не проник. О, мой друг! где бы ты ни был, внемли и суди.

Каждую неделю два раза вся Российская империя извещается, что Н.Н.

или Б.Б. в несостоянии или не хочет платить того, что занял, или взял, или чего от него требуют. Занятое либо проиграно, проезжено, прожито, проедено, пропито, про... или раздарено, потеряно в огне или воде, или Н.Н. или Б.Б другими какими-либо случаями вошел в долг или под взыскание. То и другое наравне в ведомостях приемлется.

– Публикуется:

“Сего... дня пополуночи в 10 часов, по определению уездного суда или городового магистрата, продаваться будет с публичного торга отставного капитана Г... недвижимое имение, дом, состоящий в... части под N... и при нем шесть душ мужского и женского полу; продажа будет при оном доме. Желающие могут осмотреть заблаговременно”».

А.С.Пушкин прочел главу «Медное», в которой рассказано о продаже семьи вместе с недвижимым имуществом, ужаснулся, и на этот раз согласился с Радищевым «поневоле».

Действительно, в этой главе Радищев писал о фактическом рабстве, в котором находились крепостные, приводил наглядный пример их бесправия и безысходности.

«“Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла, ой, люли, люли, люли, люли...” Хоровод молодых баб и девок...» – примерно такую картину я ожидал увидеть в Медном: какие-то зримые сюжеты из прошлого или хотя бы то место, где некогда кружил девичий

–  –  –

себя еще и рабами обстоятельств, предрассудков, традиций и всеобщей безысходности. Народ же всегда хотел на волю, не задумываясь особенно, что это такое. Поэтому, едва на эту волю выбравшись, люди наши не знали, что им делать дальше, и пускались во все тяжкие. Сама история «освобождения» нашего народа весьма занимательна.

Сначала покончили с позорящим страну крепостным правом.

Покончили «сверху» и не спеша – последний крепостной освободился в 1909 году, – под нажимом передовой общественности. Не успели освобождённые ощутить достоинства своей свободы, как народ наш «освободили» еще раз. Теперь от векового рабства и деспотии, но уже не под нажимом передовой общественности, а сама передовая общественность и освободила. С тех пор человечество раскололось.

Одна его часть так и осталась «человечеством», а другая, к которой посчастливилось принадлежать нам, стала именоваться человечеством «прогрессивным», и мы на протяжении десятилетий могли время от времени слышать: «Вчера, всё прогрессивное человечество проводило в последний путь такого-то...» Но внутри нашего человечества, пусть и считавшегося прогрессивным, все же возникали классовые противоречия и своя внутривидовая объективная борьба. В результате этих противоречий весь рабочий люд, иначе пролетариат, стал именоваться «передовой частью всего прогрессивного человечества». А поскольку руководила пролетариатом коммунистическая партия, то партия эта справедливо была собою же названа «авангардом передовой части всего прогрессивного человечества»… Шли годы. Десятилетия… Могилы презренных врагов народа зарастали чертополохом и бурьяном, и уже казалось, что вот-вот будет достигнуто заветное... Как вдруг выяснилось, что и внутри авангарда не все в порядке, оказалось, что и здесь есть отстающие, тянущие назад или, того хуже, увлекающие вроде бы вперед, но не туда... Так из «авангарда передовой части всего прогрессивного человечества» выпестовалось и выкристаллизировалось известное «марксистско-ленинское ядро», между тем как народ зажил, как ему казалось, еще вольнее, еще свободнее… Трудно было представить нечто более сплоченное, монолитное и единомышленное, чем упомянутое «марксистско-ленинское ядро». Однако эта всепобеждающая и жизнеутверждающая идиллия нуждалась в корректировке. Опять-таки под напором передовой общественности, мирового сообщества и объективных обстоятельств. Да, искренне думали и считали, что все идет как надо, как предписано классиками.

Ну и что? Физики тоже долгое время считали, что ядро атома единое и неделимое, а пригляделись – увидели там и протоны, и нейтроны, и еще бог знает что. И всё бы ничего, смирились бы, но… одни частицы оказались «положительными», а вот другие... То же самое и с «ядром марксистско-ленинским» – живем ведь с физиками в одном пространстве, по одним законам… Выяснилось, что отрицательных частиц в «ленинском ядре» намного больше, да что там – оказалось, что они там чуть ли не все отрицательные.

И потому уже внутри ядра нашлись силы, провозгласившие новый курс и выдвинувшие лозунг:

«Надо перестраиваться!» Эти силы были скромно аттестованы собою как «здоровые»… Сомневающийся может посмотреть прессу тех дней и без труда обнаружить эту замечательную дефиницию. Так и писали:

«Нашлись внутри партии здоровые силы, которые...» Еще свободнее вздохнул народ, еще радостнее и веселее стала его жизнь. Ну, думалось, наконец-то... Как, вдруг, обнаружилось, что силы эти вовсе не «здоровые», а совсем наоборот. Выяснилось, что «авангард» на самом деле не строил, а разваливал страну, держал в страхе и обмане людей, уничтожал их, а настоящую передовую общественность в лучшем случае выгонял из страны. Оказалось, что действительный «авангард»

был совсем в другом месте, как, впрочем, и «передовая часть». Да и «прогрессивное человечество», как стало известно, кто угодно, только не мы. Оказывается, когда в 1917-м освобождали народ от векового рабства и деспотии, то на самом деле его как раз в рабство и загоняли.

А то, что было тогда названо «вековым рабством», – на самом деле, как выяснилось, было «вольной и сытной мужицкой жизнью». То, что массы выводили рукой: «Мы не ра-бы, ра-бы не мы!», – ни о чем не говорит, потому что их рукой водили большевики. Сам бы кто до такого додумался? Одним словом, выяснилось, что мы не впереди планеты всей, как казалось, а по уши в дерьме, как было на самом деле.

И вот теперь, когда жителям Медного и всем прочим в России по телевизору об этом объяснили представители настоящей передовой общественности, – все наконец-то прояснилось, а дышать стало еще свободнее… И всё бы обошлось, если бы этими объяснениями дело закончилось. Но на этот раз людей действительно освободили. Всех от всего и сразу!

К таким вот «освобождённым» я и направился в Медном. В трикотажное ателье «Радуга», имеющее сегодня статус Общества с ограниченной ответственностью. Это ателье находится рядом с обуглившимися историческими развалинами и, значит, к путешественникам нашим имеет прямое отношение.



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
Похожие работы:

«штерферометргя дозволяе з допомогою чисельно! процедури обробки спеклкартин отримати кшькюну шформацгю про просторовий розподш зсувгв точок поверхнг в наочнш графГчнгй формГ, та зробити висновок про наявшсть, або вгдсутнють можливого каналу вит...»

«Копия Лист корректировки паспорт откорректирован на "_" _ 20 г. _ / / м.п. подпись паспорт откорректирован на "_" _ 20 г. _ / / м.п. подпись паспорт откорректирован на "_" _ 20 г. _ / / м.п. подпись паспорт откорректирован на "_" _ 20 г. _ / / м.п...»

«Типы телосложения женщин A H T O X I – нет, это не имя, написанное неправильно) Это типы телосложения женщин. Все люди разные и методики тренировки тоже бывают разные, как раз что бы тренировки были адекватными и подходили вам, сначала следует определить свой тип телосложения. Это не трудно,...»

«Глава 1 Как найти общий язык с теми, кто принимает решения Купить книгу на сайте kniga.biz.ua Речь не о вас Людям, принимающим решение, не интересны ваши проблемы. У них есть свои проблемы, вот они-то их и интересуют. И эти люди хотят знать, как ваши идеи помогу...»

«Microsoft® Lync™ Server 2010 РУКОВОДСТВО ПО ПРОДУКТУ Содержание Введение Подключение пользователей Объединенная унифицированная платформа Обмен мгновенными сообщениями и сведениями о присутствии. 5 Сведения о присутствии Обозначение устройств Пользовательские состояния присутствия Параметры конфиденци...»

«Вестник ММЦ ВЕСТНИК ММЦ № 6 29.12.2008 Муниципальное бюджетное учреждение С НОВЫМ 2009 ГОДОМ!Читайте в номере: Поздравляем с самым лучшим, Древним праздником веселым, • ИКТ компетентность пеСамым нежным и певучим, дагога Белоснежным годом новым.• Как установить психологиПусть придут в году грядущем ческий ко...»

«Весы электронные Scout Pro Руководство по эксплуатации SCOUT PRO 1 Содержание 1. ВВЕДЕНИЕ Меры безопасности 2. ПОДГОТОВКА ВЕСОВ К РАБОТЕ Распаковка Порядок сборки весов Освобождение транспортирово...»

«Система контроля и управления доступом PERCo-Web PERCo-WM-02 Модуль "Верификация"РУКОВОДСТВО ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ Версия ПО: 1.0.0.409 СОДЕРЖАНИЕ 1 Введение 2 Раздел "Верификация"2.1 Подраздел "Верификация" 2.1.1 Порядок работы с подразделом2...»

«Международное агентство по атомной энергии Информационный циркуляр INFCIRC/650 Date: 22 August 2005 General Distribution Russian Original: English Соглашение между Республикой Палау и Международным агентством по атомной энергии о применении гарантий в связи с Договором о нераспространении...»

«Дизайн ногтей, ногтевая живопись На сегодняшний день традиционное однотонное лаковое покрытие находит свое место у большинства мастеров нейлиндустрии, а классический френч остается, пожалуй, ногтевого самым распространенным видом дизайна.А жаль. Ведь вариации с цветом, бликами и яркими красками добавляют оригинальн...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "БЕЛГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" (НИУ "БелГУ) УТВЕРЖДАЮ И.о. декана социал...»

«Склярова Татьяна Васильевна СОДЕРЖАНИЕ Информация об опыте Технология опыта Результативность опыта Библиографический список Склярова Татьяна Васильевна Музыка Тема опыта: "Формирование познавательных универсальных учебных действий у учащихся начальной школы на уроках музыки в процессе анализа музык...»

«ИСТОРШ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1812 ГОДА, ПО ДОСТОВЪРНШІЪ ИСТОЧНИКА)!'!". Сошшші ГЕІІЕРЛЛЪ-МЛІОРА M. БОГДАНОВИЧА. Томъ II. САІІКТПЕТЕРВУРГЬ. 1859. *J33fe TE К ІдИСТОРШ V V ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОИНЫ 1В12 ГОДА, 110 ДОСТОВЪРНЬШЪ ИСТОЧНИКАМ". СОСТАВЛЕНА ПО ВЫСОЧАЙШЕМУ ОбВЕЛШЮ. ГЕНЕРЛЛЪ-МАІОРА M. Б О Г...»

«71 Первенство по туризму среди обучающихся образовательных учреждений системы Департамента образования Москвы Соревнования по виду "Горный туризм" Описание дистанций соревнований по виду "Техника горного туризма (дистанция связок)" Условия прохождения дистанций всех ур...»

«BestDVR-401 Light Руководство по эксплуатации Резенция ФСК (Федеральная комиссия США по средствам связи) Данное устройство соответствует части 15 положений ФСК. При эксплуатации должны соблюдаться следующие два условия: (1) это устройст...»

«Поездка в американские поселения русских менонитов в штате Канзас. (Из путешествия по Америке в 1878 г.). На самой границе штатов Канзас и Миссури, на берегу р. Миссури стоит город Канзас Сити, после Ст. Луи второй по числу жителей и торговым оборотам город Нового Запада...»

«Китайские народные сказки Как юноша любимую искал http://detkam.e-papa.ru Page 1/4 Как юноша любимую искал http://detkam.e-papa.ru В давние времена жижи в деревушке две семьи — Чжан и Ли. У Чжанов был сын Чжан Шуань. У Ли — дочь по прозванию Ли Хуа — Ли Цветок. Пригожими уродились юноша и д...»

«Аналитический отчет DISCOVERY RESEARCH GROUP Анализ рынка копченой рыбы тилапии, сома, карпа, угря в России Анализ рынка копченой рыбы тилапии, сома, карпа, угря в России Агентство DISCOVERY Research Group было создано в 2005 г. За го...»

«Инструкция по эксплуатации электрогенератора б2 25-03-2016 1 Недоразвившиеся разини умеют ронить из калинки. Исцеленная технофобия безвестно предлагает аранжировку нереально касавшимся соусниц...»

«"ЗДРАВСТВУЙ, ТЕАТР!" Консультация для воспитателей Уважаемые коллеги! 27 Марта. Международный день театра. И я хочу немного поговорить о роли театрально-игровой деятельности у детей старшего дошкольного возраста. Научить детей писать и читать мало, нужно научить их жить, а для этого ос...»

«Государственное бюджетное общеобразовательное учреждение средняя общеобразовательная школа № 19 Василеостровского района Санкт-Петербурга Адаптированная основная образовательная программа начального общего образования для обучающихся с задержкой психического развития (вариант...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.