WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования ...»

-- [ Страница 1 ] --

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

«ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ»

Г. Г. Сильницкий

ОСВОЕНИЕ

ПРОШЛОГО

Мемуарная проза

Пермь 2016

УДК 82-94

ББК 84(2Рус-Рос)-6

C 42

Сильницкий Г. Г.

Освоение прошлого / Г. Г. Сильницкий; под ред. А. В. Пустовалова;

C 42 Перм. гос. нац. исслед. ун-т. – Пермь, 2016. – 129 с.

Книга написана известным российским ученым-лингвистом, доктором филологических наук, профессором кафедры английского языка Смоленского государственного педагогического университета, заслуженным деятелем науки Российской Федерации Георгием Георгиевичем Сильницким.

Первая часть книги («Русский Шанхай») содержит воспоминания Г. Г. Сильницкого о его детстве в семье эмигрантов в Шанхае составе французской «концессии».

Вторая часть книги – воспоминания Г. Г. Сильницкого о жизни в Перми (в то время – Молотов), учёбе на историко-филологическом факультете Молотовского (Пермского) государственного университета.

Книга проиллюстрирована фотографиями шанхайского и молотовского периодов жизни автора.

Воспоминания Г. Г. Сильницкого будут, несомненно, интересны филологам, историкам и многим другим читателям.



УДК 82-94 ББК 84(2Рус-Рос)-6 Публикуется по решению Ученого совета филологического факультета Пермского государственного национального исследовательского университета СОДЕРЖАНИЕ Часть первая. РУССКИЙ ШАНХАЙ

Часть вторая. ГОРОД НА КАМЕ

Послесловие

Фотографии

Г. Г. Сильницкий Выпускник историко-филологического факультета Пермского государственного университета им. А. М. Горького 1953 года

ОСВОЕНИЕ ПРОШЛОГО

Мемуарная проза Посвящается памяти моего отца Omnea mea mecum porto Curriculum vitae Г. Г. Cильницкого Окончил с отличием историко-филологический факультет Молотовского госуниверситета весной 1953 г. по специальности «Филолог-лингвист».

Получил направление на должность учителя русского языка и литературы в Молотовскую Областную заочную среднюю школу взрослых, где проработал до лета 1957 г.

В сентябре 1957 г. поступил в очную аспирантуру при кафедре английской филологии Ленинградского педагогического института им. Герцена, по окончании которой получил направление на должность старшего преподавателя английского языка в Смоленский государственный педагогический институт (ныне университет). Работал заведующим кафедрой английского языка (1962–1981, 1989–1999). Кандидат филологических наук (1955), доцент (1968), доктор филол. наук (1976), профессор (1977).

Заслуженный деятель науки РФ (1991). Член Нью-Йоркской Академии наук (1995). Кавалер ордена Почёта № 6936 (1999). Почетный профессор СмолГУ (2012).

С 1960 г. активно сотрудничаю с Ленинградской школой типологической лингвистики при Ленинградском отделении Института Языкознания.

Основоположник Смоленской школы квантитативной лингвистики. Тема лингвистических исследований – семантика и разноуровневые характеристики глагола. Опубликовано более 200 работ по лингвистике, культурологи, литературоведению, психологии, социологии, философии, изданных в России и за рубежом. Среди них 11 монографий, в том числе: Корреляционная типология глагольных систем индоевропейских и иноструктурных языков (1999, Смоленск), Россия в поисках смысла (2 тома, 2004, Смоленск), Квантитативная грамматико-фонетическая типология языков и языковых признаков (2004, Смоленск); Семантика. Грамматика. Квантитативная и типологическая лингвистика. (2 тома, 2006, Смоленск), Филологические опыты (2010, Смоленск).





Часть первая.

РУССКИЙ ШАНХАЙ

1. Семья. Мои родители – Сильницкий Георгий Антонович и Пояркова Галина Владимировна – в начале 1920-х годов эмигрировали в юношеском возрасте из Владивостока в Шанхай. Отец семилетним мальчиком лишился родителей и воспитывался старшей сестрой Ниной, женщиной с сильным характером и трагической судьбой. В Шанхай он прибыл в составе эмигрировавшего Хабаровского кадетского корпуса. Мать была третьей, младшей дочерью бывшего царского офицера. Ее старшая сестра Леля через несколько лет уехала в Америку, где обосновалась в Сан-Франциско, обзавелась собственной семьей и стала настойчиво звать своих родных переселиться к ней. На ее приглашение ответил ее отец, Владимир Владимирович, мой дед по материнской линии, но вскоре вернулся в Шанхай, не приняв американского образа жизни. По его словам, решающую роль в его решении вернуться сыграла неудачная попытка устроиться на работу на мебельную фабрику, где он должен был изловчиться и намагниченным молотком подхватывать за шляпку маленький гвоздик и одним ударом приколачивать к креслу обшивку. Дед счел это занятие унизительным для русского интеллигента и дворянина и уехал.

Родители поженились в 1928 году. Я родился 6 июля 1930 года. Вскоре после моего рождения наша семья поселилась на маленькой тихой улочке, Рут де Груши (ныне Yan Qing lu), в составе французской шанхайской «концессии», своеобразного «мира-в-себе», управляемого автономной французской администрацией. В том же доме № 41 занимали комнату моя бабушка, Ольга Николаевна Пояркова, старшая мамина сестра Татьяна Владимировна с ее мужем, Дмитрием Васильевичем Булгаковым. Бабушка была хлебосольной хозяйкой с ровным, невозмутимым характером; благодаря ее гостеприимству наш дом вскоре стал местом встречи довольно обширного круга знакомых по религиозным и семейным праздникам. Тётя Таня была, как говорится, «с комплексами»; она с какой-то болезненностью не терпела ни малейшего вмешательства в свой внутренний мир. Мать приводила как пример ее «чудачества» то, что она даже ванну принимала при выключенном свете. Дядя Дима был неразговорчивый человек, обходившийся в самых различных ситуациях узким набором дежурных фраз; так, на вопрос «Когда произойдет некоторое событие?», он обычно отвечал, иногда очень кстати: «Своевременно, или несколько позже». Злые языки говорили о нем, что он относится к тому типу людей, которым удается «домолчаться в обществе до того, что их начинают принимать за авторитет».

Французская концессия, как и соседняя английская, представляли собой два своеобразных «мира-в-себе».

Русская эмиграция, в свою очередь, образовала на их территории свой обособленный микро-мир. Весь уклад жизни этого мира, весь круг общения и интересов его обитателей был сугубо русским и характеризовался соблюдением привычных традиций и обычаев, религиозных праздников и обрядов, склонностью к политическим спорам и бытовым дрязгам, одним словом – всеми чертами, унаследованными нашей эмиграцией от утраченной родины и пересаженными ею в новую среду обитания. Психологической доминантой этого мира, смутно улавливаемой моим детским восприятием, было общее неопределенное чувство тревоги, неустроенности, непредсказуемости ближайшего будущего, необеспеченности своего материального, юридического и политического бытия. До введения «нансеновского паспорта» русская эмиграция по всему миру была лишена официально признанного национального статуса и фактически была беззащитной от любых социальных невзгод. Преобладающей темой разговоров были превратности судьбы, выпадавшие на долю общих знакомых, основной всеобщей заботой – поиски более или менее постоянного заработка.

Величайшей удачей считалось устройство на работу в какую-либо иностранную фирму или на муниципальную службу. Из самых распространенных престижных профессий была служба во французской городской полиции, из менее престижных – работа ночным сторожем (слово «вочмен» прочно вошло в местный жаргон).

В этом тревожном житейском море, отголоски которого достигали и моего детского сознания, относительным островком стабильности был постепенно налаживаемый домашний уклад жизни нашей семьи. Отец, продолжая дело своего отца, завел небольшую домашнюю типографию, дававшую скромный доход от выполнения мелких заказов. Закладывались начала некоторых семейных традиций.

Это касалось прежде всего семейных праздников. Помимо Пасхи и Рождества, у каждого члена семьи были два сугубо личных праздничных дня в году, день рождения и именины (день Ангела). Второй из них регулярно отмечался в более торжественной обстановке, чем первый. Никто из гостей специально не приглашался. Все близкие знакомые семьи знали эту дату, и к вечеру собиралась довольно большая компания. У нас с отцом был общий день Ангела – 9 декабря. Но только в этот день в поздравлениях звучало имя «Георгий». Во все остальные дни к нам обращались по более простонародному имени «Юрий», представленному в Святцах. Мама ласкательно называла меня «Юраш», и вслед за ней некоторые наши семейные знакомые шутливо обращались ко мне по имени-отчеству: «Юраш Юрашевич.

Отец обладал весьма непростым характером, сочетавшим черты повышенной общительности, склонности к сложным абстрактным рассуждениям, нетерпимости к взглядам и оценкам, отличным от своих собственных, и, вместе с тем, редкой последовательностью мысли и полемической находчивостью. Вокруг него быстро образовался узкий круг таких же горячих спорщиков, как он сам, и стоило только кому-то из них неожиданно явиться в наш дом, как, к великому беспокойству матери, самые неотложные бытовые и типографские дела откладывались в сторону и завязывалась очередная нескончаемая дискуссия по какой-либо дежурной проблеме. Споры постоянно перемежались со взаимными обидами, разрывами отношений и последующими примирениями. Неизвестно, как бы все это сказалось на финансовом положении семьи, если бы не одно смягчающее остроту ситуации обстоятельство.

Отец был наделен редкими врожденными способностями к музыке. Не получив специального музыкального образования, он самоучкой овладел фортепиано и аккордеоном. Услышав по радио какое-либо симфоническое произведение, он мог «на слух» достаточно точно воспроизвести его основное содержание. Его постоянно приглашали давать музыкальное сопровождение местным и приезжим певцам и танцорам, что служило существенным подспорьем для фамильного бюджета. По семейному преданию он однажды аккомпанировал Вертинскому во время его краткого приезда в Шанхай, заслужив похвалу и благодарный отзыв знаменитого артиста.

Родители мало уделяли внимания моему воспитанию. Отец спорадически проводил со мной возникающие «к слову», мало связанные между собой, общеобразовательные беседы, читал обожаемого им Пушкина или «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя, изредка делился воспоминаниями о своем детстве на Камчатке, где его отец, Антон Петрович, некоторое время служил чиновником и сыграл видную роль во время русско-японской войны по сохранению Камчатского края в составе России, организовав местное ополчение, отразившее попытки японской военщины захватить этот благодатный край. Позднее я прочитал посвященный ему роман В.Пикуля «Богатство» и видел поставленный по роману художественный фильм с актерами Никоненко и О. Табаковом, где мой дед под вымышленным именем был показан горячим патриотом России, много поработавшим для ее благополучия, что находит отражение в специальном разделе краеведческого музея в Хабаровске. В 2009 году хабаровчане сняли документальный фильм, посвященный деятельности моего деда на Камчатке.

Наиболее постоянным собеседником и оппонентом отца в его дискуссиях был Николай Михайлович Усачев, казачий есаул. Старше отца на несколько лет, он был активным участником гражданской войны под началом Колчака и остро переживал как личную обиду и трагедию предательство англофранцузских «союзников», приведшее к крушению белого движения. Их споры были в основном посвящены выяснению глубинного смысла русской эмиграции. Усачев не жалел самых черных красок для безапелляционного приговора революции как божьего наказания за исторические грехи России и за ее потакательство исконно враждебному отношению Запада к национальным русским интересам. Нашу эмиграцию он считал затянувшейся фазой безысходной агонии русского мира, обреченного на вымирание.

Отец соглашался с негативной оценкой революции и безбожного большевистского режима, но возражал Усачеву в его пессимистической оценке будущего России. По его убеждению, происшедшая национальная катастрофа была предопределена высшим провиденциальным замыслом в качестве критического испытания, преодолев которое Россия «прорвется» и увлечет за собой человечество в новую фазу мировой истории, предсказанную славянофилами и Достоевским.

«Кого люблю, того наказываю», – любил он приводить слова, слышанные апостолом Павлом от Вседержителя человеческих судеб. Это было частью общей теософской теории отца о европейской истории как определяемой противостоянием идей славянства и англосаксонства, которую собеседник встречал с неизменным ироническим скептицизмом.

Основанием сложных рассуждений отца служил его исходный тезис о соответствии, наблюдаемом, по его убеждению, между физическими и психическими явлениями мира. В качестве примера он часто проводил аналогию между понятиями «инерции» в физическом плане и «привычки» в психическом.

Все эти «высокие материи» были выше моего детского разумения и вызывали у меня лишь чувство раздражения в связи с тем, что за отсутствием своей отдельной комнаты я тщетно пытался заснуть под аккомпанемент этих бурных словоизлияний, продолжавшихся далеко за полночь. И лишь много позднее, под влиянием нечастых, спонтанно возникающий бесед с отцом я мог составить себе более или менее ясное представление об их смысле.

Четверть века спустя, уже в зрелом возрасте мне довелось как-то прочитать у Шопенгауэра, что человек наследует от отца свои когнитивные особенности, от матери – свой характер. Не знаю, как у других, но в моем случае это соответствует действительности. Влияние отца на становление моего самосознания составило предмет моих размышлений и переосмыслений на протяжении всей последующей жизни. Образ же матери, оказавший на меня в раннем возрасте непосредственное эмоциональное воздействие, остался на многие последующие годы надежным успокоительно-просветляющим очагом стабильности, константным заслоном, оберегающим от постоянного набега волн чуждого внешнего мира.

Через некоторое время я заметил, что и на других людей, начиная с отца, она оказывает подобное воздействие. Для отца стало необходимым условием душевного спокойствия перед сном обсудить с ней события истекшего дня с подробным перечислением всех возникших недоразумений и разногласий, в которых он как правило видел только свою сторону вопроса н склонен был приписывать даже близким друзьям недостаточное сочувствие своим идущим на общую пользу, по его убеждению, начинаниям. Мать обычно раскрывала точку зрения «другой стороны», чем как правило удерживала отца от поспешных «ответных шагов», но порой навлекала на свою голову упреки в нечуткости и непонимании «самых очевидных вещей». В таких случаях дело зачастую кончалось мамиными слезами.

Эти время от времени возникающие по инициативе отца «выяснения отношений» между самыми близкими и дорогими для меня людьми причиняли мне не по моим годам острую душевную боль, источник которой интуитивно виделся мне во взаимном недопонимании подлинного смысла, вкладываемого говорящими в их слова, Я мысленно строил убедительные, как мне казалось, аргументы, сближающие их точки зрения, но не решался их высказать. Этот ранний опыт отрицательного эффекта малейшего перебоя во взаимопонимании даже близких друг другу людей определил характерное для меня в дальнейшем болезненное отношение к любому разногласию, нарушающему согласие между мной и духовно родственными мне спутниками жизни, и стремление как можно скорее загладить возникшую трещину в наших отношениях.

Мамины подруги постоянно побуждали ее более строго противодействовать папиному неумеренному курению, убедительно доказывая, что оно наносит ущерб не только его здоровью, но и нашему семейному бюджету. Мать отвечала, что жизнь с ее проблемами требует от ее мужа такого напряжения всех душевных сил, что она не считает себя в праве лишать его единственного оставшегося ему средства разгружать свои нервы.

Я вскоре заметил, что у многих бывавших в нашем доме женщин сложились с мамой особые доверительные отношения. Они часто советовались с ней по своим семейным делам и жаловались друг на друга по поводу возникавших недоразумений. Я с удивлением наблюдал, как какие-нибудь из маминых собеседниц, лишь недавно весьма недружелюбно отзывавшихся друг о друге, при личной встрече обменивались приветливыми любезностями. Мать неизменно воздерживалась от поощрения недобрых суждений о ком-либо из общих знакомых и наоборот, приводила доброжелательные отзывы обсуждаемого человека о присутствующих, чем вносила заметный вклад в умиротворение склонного к пересудам и обидчивой мнительности нашего эмигрантского сообщества. Недаром на одном из ее именин кто-то отметил в качестве основной ее характерной черты то, что она «за свою жизнь не произнесла по адресу кого-либо ни одного злого слова».

Одна из постоянных забот мамы был связана с попытками преодолеть неприязненное отношение к папе своей старшей сестры Тани. Все началось с того, что у тети Тани обнаружился скромный, но реальный талант к живописи.

Отец со свойственным ему неумеренным энтузиазмом и настойчивостью стал настаивать на том, чтобы она «не зарывала свой талант в землю» и всячески развивала его. Он стал разрабатывать различные проекты получения ею специального художественного образования, чем нарушил «святую святых» ее тщательно оберегаемого внутреннего мира и внушил ей прочную неприязнь к себе. Мама, хорошо знавшая характер своей сестры, тщетно пыталась убедить его не вмешиваться в ее внутреннюю жизнь. Дело кончилось открытым разрывом между тетей Таней и отцом, и лишь выдержка, здравый смысл и такт моей бабушки, Ольги Николаевны, помогли сохранить какое-то подобие согласия в семье.

Лично меня это разногласие в семье не коснулось, и я продолжал свободно общаться с обеими сторонами возникшего противостояния – в частности, в полуголодные военные годы я часто умудрялся дважды пообедать

– у бабушки и «у себя дома». Однако новое переживание на примере близких мне людей губительных последствий для их нормального сосуществования непонимания побудительных мотивов поведения другого человека укрепило мое интуитивное стремление всемерно способствовать сохранению согласия между людьми.

В узком семейном кругу отец часто рассказывал о своих родителях и старших братьях и сестре. Однажды эти его рассказы воплотились в живой конкретный образ, оказавшийся моей тетей Ниной, папиной старшей сестрой, приехавшей в Шанхай из Советской России. Официально она числилась в составе какой-то торговой делегации. Тетя Нина привезла мне много подарков, в частности – богато иллюстрированные книжки с детскими стихами Корнея Чуковского, и вообще отнеслась ко мне с непривычными в нашем материально стесненном быту ласковостью и вниманием, чем вызвала у меня ответное чувство благодарности и симпатии. При ее отъезде, вопреки моей тогдашней стеснительной сдержанности в выражении своих чувств, я настойчиво призывал ее как можно скорее приехать к нам снова. Лишь много лет спустя, будучи уже в преклонном возрасте, я узнал, что на самом деле она работала секретаршей-машинисткой в Министерстве иностранных дел и проживала в Москве на Кузнецком мосту в доме для дипломатических работников. По возвращении в Россию она была арестована и, как почти все ее (то есть и папины) родные, подверглась расстрелу в застенке ЧК. Таким образом, наша семья по отцовской линии в полной мере разделила горькую участь многих русских в те страшные тридцатые годы.

2. Колледж Жанны д’Арк. Тем временем, невзирая на все возникающие субъективные проблемы, наша шанхайская жизнь шла своим чередом и ставила передо мной все новые задачи. Еще в пятилетнем возрасте меня отдали в близлежащую восьмилетнюю мужскую школу, «колледж Жанны д’Арк», с двумя отделениями – французским и английским. Не знаю, по каким соображениям родители выбрали английское отделение, что в значительной степени определило мою дальнейшую жизненную судьбу. Школа содержалась католическими монахами; родители так и не удосужились уточнить, какого ордена; но, судя по частому упоминанию с пиететом святого Франциска Ксавье, это было иезуиты. В многонациональном составе учеников было немало детей русских эмигрантов. Мы все дисциплинированно посещали ежедневные молебны в школьной часовне, хором пели католические религиозные гимны, не оказывавшие на нас какого-либо заметного влияния (во всяком случае, мне не известен ни один случай перехода русского ученика школы в католическую веру).

В русской ученической среде чувство экономического и социального неравенства, показательное для «взрослого» эмигрантского сознания, тоже давало о себе знать. Это сказывалось прежде всего в языковом плане. Все ученики, кроме, как правило, русских, бойко владели упрощенным английским языком, так что первые несколько месяцев я остро ощущал свою коммуникационную неполноценность за пределами своих русских одноклассников. Основные затруднения я испытывал с произношением наиболее часто употребляемого слова – brother («брат»), бывшего официальной формой обращения к монаху-учителю. Это английское слово содержало два звука, гласный и согласный, не представленные в русском языке, и выговаривалось мною на русский лад как «брадер». К счастью, мне удалось за сравнительно короткий срок усвоить необходимый минимум языковых средств для элементарного общения со своими нерусскими товарищами и учителями.

В колледже культивировались спортивные игры, в первую очередь – футбол, упрощенный до семи игроков в команде и именуемый «соккер», а также «софтбол» (упрощенный американский бейсбол) и другие, игравшие не меньшую, если не большую роль в ученическом общественном мнении, чем успехи в учебе. В футболе выше всего ценилось искусство дриблинга, обводки с мячом наибольшего числа игроков противоположной команды. Однако самой престижной и желанной на футбольном поле почему-то считалась функция вратаря-гоули.

«Брадеры», особенно те, что помоложе, подчеркнуто вели себя потоварищески с учениками: играли наравне с ними в футбол, всячески поощряя инстинкт соревнования на всех мыслимых уровнях: между различными классами, между английским и французским отделениями, между католиками и некатоликами и т.д. Особенно отличался своим спортивным темпераментом брадер Эдвард, высокий худощавый монах, азартно поддерживающий своими репликами и указаниями поочередно одну ученическую команду в первом тайме и противоположную во втором. Он сам отменно владел дриблингом и охотно принимал участие в игре; мне живо запомнился игровой эпизод, где он измотал то в одну, то в другую сторону игравшего против него коллегубрадера.

Этот культивируемый дух соревнования послужил источником определенного испытания для моего нежданно проявившегося национального чувства. Среди учеников быстро установилась некоторая социальная иерархия по национальной принадлежности. Привыкший в кругу семейных знакомых к уважительному отношению к понятию «русский», я с неприятным удивлением обнаружил некий трудно определимый, но отчетливо улавливаемый оттенок снисходительного превосходства, ассоциированного со словом «рашн» в самом способе его произношения моими иноязычными одноклассниками.

Таким образом, с самого раннего возраста я стал ощущать свое существование как причастность двум противостоящим друг другу в языковом и ментальном планах миров. При этом второй, иноязычный мир все в большей мере втягивал меня, как и моих сверстников по школе и улице, в русло той гибридной русско-англоязычной цивилизации, которая составляла сферу моего жизненного пребывания за пределами тепличного оазиса ограниченного, искусственно поддерживаемого русского мира. Постепенно вырабатывался местный вариант «пиджин-инглиш», своеобразного «койне» с примесью отдельных китайских слов, служившего средством общения молодого поколения между собой и не всегда понятного взрослым.

Повальным увлечением школьников в этом новом для меня мире были «марблз» (по-русски, «мабсики») – стеклянные разукрашенные игровые шарики диаметром около полутора сантиметров. Игрок зажимал шарик между согнутым указательным пальцем и подведенным под него в виде пружины большим пальцем, разжимая который с силой катапультировал шарик вперед, целясь в такой же шарик противника.

Существовало множество игр, в которых пораженные по определенным правилам марблз противников переходили в собственность победителя. Эти ранние проявления собственнического начала были причиной первого в моей жизни опыта перенесенной несправедливости и насилия. Однажды когда я разложил на земле свое мабсиковое сокровище, чтобы пересчитать его, проходящий мимо старшеклассник, буркнув «Это мои марблз», сгреб рукой сколько мог захватить и сунул в свой карман. Не помня себя, я вцепился в его руку, всхлипывая от обиды. Завязалась потасовка. К нам быстро подошел дежурный «брадер», в чьи обязанности входило пресечение часто возникавших ссор и препирательств. Глотая слезы, я мог произнести лишь одно слово: «марблз!», указывая на моего обидчика. Брадер что-то ему сказал, и тот швырнул на землю какую-то часть захваченного и отошел прочь.

Воспоминания об этом происшествии долго не давали мне покоя.

Другим, наряду с марблз, поголовным увлечением моих сверстников были «комиксы» – серии красочных рисунков с незамысловатыми сюжетами и с исходящими из уст персонажей краткими репликами. Но к концу первого класса мой основной интерес переключился на другой своеобразный жанр тогдашней популярной литературы – на так называемые “big-little books” («большие-маленькие книжки»), представлявшие собой компактные издания небольшой кубической формы, почти одинаковые по размеру в трех своих измерениях, нечетные, левые страницы которых содержали связный текст, иллюстрируемый черно-белым рисунком на противоположной четной, правой странице. Таким образом, текст и иллюстрации к нему были представлены в одинаковой пропорции и точно соответствовали друг другу по содержанию.

Эти удобные в чтении и обращении пухленькие книжицы, к которым я на долгие годы сохранил благодарность и теплые воспоминания впервые приучили меня к восприятию связных и достаточно обширных текстов, то есть к чтению в подлинном смысле слова, хотя и разбавленному постраничными иллюстрациями.

Еще через несколько месяцев следующий этап освоения мною текстового мира, определившего на всю последующую жизнь мою увлеченность письменным словом, был связан с моим самым неразлучным школьным другом за весь восьмилетний период учебы в колледже, Алешей Топорниным, жившим через несколько домов от меня по той же рут де Груши.

Алеша был шустрый мальчик, постоянно находился в курсе злободневных городских и школьных событий и всегда имел сообщить что-то интересное. От него я уразумел, о чем как-то не задумывался раньше, что любая книга и фильм не являются на свет стихийно, «сами по себе», но за ними стоит определенный создатель, имеющий самостоятельное существование, независимое от своего произведения. Так, Алеша познакомил меня со своим кумиром – писателем-фантастом по имени Эдгар Райс Бёроуз (Burroughs).

Оказалось, что тот придумал не только известный всем образ Тарзана, но и целый ряд других, в том числе Джона Картера с Марса, неизвестного никому из наших одноклассников, кроме Алексея. И он увлеченно начал мне пересказывать его удивительную историю. Найдя во мне внимательного слушателя, Алеша предложил мне самому почитать имеющиеся у него книги о Картере.

Так мне довелось впервые держать в руках «настоящую» (как у взрослых) книгу безо всяких картинок и не связанную с довольно скучными рассказами из школьного учебника. Помню, с каким опасением я открыл первую страницу и был приятно удивлен тем, что моих скудных знаний английского языка оказалось достаточно, чтобы создавать в своем воображении визуальную картину («как в кино») прочитанного и в основных чертах следить за перипетиями захватившего меня сюжета. Меня поразила мысль что здесь я имею при себе возможность безо всяких вспомогательных материальных средств «прокручивать» в своем мысленном восприятии бесконечное множество историй, за удовольствие ознакомления с которыми иначе пришлось бы понести большие издержки на кинобилеты и прочие жизненные ресурсы.

Таков был первый шаг моего вступления в волшебный мир вымысла и началось мое продолжающееся и поныне «nonstop» плавание по безбрежному текстовому морю. Спасибо Джону Картеру с Марса и Алешке Топорнину с рут де Груши! Отсюда же проистекает мое граничащее с одержимостью библиофильство в зрелые годы жизни, готовность в любом городе без устали рыскать по книжным и букинистическим магазинам в поисках все новых книг, чтобы иметь у себя «под рукой», «не выходя из дома» возможность ознакомиться с самым интересным, что было придумано людьми.

В 1937 году враждебный внешний мир прорвался в нашу тихую шанхайскую заводь: город был оккупирован японцами. Это мало отразилось на установившемся конкретном укладе жизни; лишь усилилось общее чувство безотчетного напряжения. Вскоре по Шанхаю распространился слух, что японцы превратили первые пять этажей находившегося в ближайшей близости от рут де Груши высотного здания Gascogne Apartments, в основном заселенного иностранцами, в военный склад, напичканный военным снаряжением в виде снарядов, бомб и разного рода взрывчатых веществ, стремясь гарантировать себя таким образом от любой американской бомбардировки. Таким образом, в случае воздушного налета на Шанхай город – и в первую очередь наш район – взлетел бы на воздух, разделив трагическую участь немецкого Дрездена. Однако эта потенциальная смертельная опасность почему-то вызвала в нас меньшее чувство тревоги, чем периодически появляющиеся на улице… Эта перемена мало отразилась на установившемся укладе жизни; лишь усилилось общее чувство безотчетной тревоги, внушаемой периодически появляющимися на улице отрядами японских солдат и непривычным, угрожающе звучащим словосочетанием «японская комендатура», все чаще употребляемым в разговорах взрослых. Однажды под вечер мы с соседними ребятами стояли у освещенной витрины кондитерского магазина и занимались любимым делом – выбирали по-очереди соблазнительные яства, которые мы купили бы при наличии денег.

Внезапно всю улицу переполошили громкие крики. Мы оглянулись и увидели, как два японских солдата заталкивали в подъехавшую военную машину отчаянно отбивающегося и кричащего надрывным голосом китайца. Сцена произвела на всех удручающее впечатление. После отъезда машины мы долго стояли молча и так же молча разошлись. Я долго не мог заснуть в эту ночь, впервые оказавшись свидетелем неприкрытого человеческого насилия. В течение многих дней воспоминания о виденном продолжали жить в моем воображении, не давая мне покоя.

В 1939 году, когда я кончил четвертый класс, родители решили провести лето «на природе», чтобы я не рос чисто городским ребенком и имел хоть какое-то представление о внешнем мире за пределами Шанхая. Действительно, если не считать редких посещений городского Джесфилд Парка, я, как и мои уличные товарищи с соседних домов, проводили наши детские игры в основном на территории наглухо заасфальтированных сквозных «пассажей», соединяющих нашу улочку с пролегавшей параллельно с ней Авеню Жоффр, одной из двух центральных магистралей французской концессии.

Единственный наш «контакт» с живой природой осуществлялся на небольшой замусоренной полянке со скудной растительностью и маленькой горкой в глубине. Поэтому я весьма положительно встретил перспективу ближе познакомиться с «настоящей» природой.

Правда, реальность оказалась мало соответствующей моим ожиданиям.

Родители сняли на лето небольшую хижину-«фанзу» в непосредственно прилегающем к городу районе Ханьджау, необустроенную в плане элементарных бытовых удобств. Но главное, окружающий ландшафт больше походил на нашу городскую полянку, чем на живописные пейзажи, которые мне приводилось иногда видеть на китайских гравюрах. Ханьджау представлял собой плоскую равнину, покрытую хилой растительностью в виде редкого кустарника и камышовых зарослей. Единственной зацепкой для глаза служили небольшие бамбуковые рощицы.

Лето пролетело, не оставив никаких особых впечатлений. Но по возвращении в город обнаружилось, что я заразился малярией. Это была первая «серьезная» болезнь в моей жизни. Меня периодически схватывала лихорадка, заставлявшая в течение около полутора часов биться в конвульсиях, затем отпускала так же внезапно, как началась. Я подвергся лечению всеми предписанными медициной способами без какого-либо видимого результата.

Родители стали испробовать на мне множество «народных» рецептов. Кто-то посоветовал поместить вареное яйцо в скорлупе в стакан с красным вином, выдержать двадцать дней и дать мне выпить. По истечение этого срока яйцо обмякло, приобрело какой-то неравномерный фиолетовый цвет, скорлупа стала рыхлой и пористой. Не знаю, случайно или нет, но болезнь отступила, оставив за собой длительный период выздоровления и восстановления сил. В течение нескольких месяцев я был привязан к постели, не испытывая никаких физических неудобств, кроме непривычной слабости и головокружения.

Так, судьба неожиданно выдала мне отключение от сложившегося распорядка жизни. Я почти физически чувствовал течение повисшего на мне своей монотонной тяжестью «пустого» времени, лишенного как обычных школьных и бытовых обязанностей, так и привычных игр и развлечений на нашей полянке, ставшей вдруг дорогой и желанной.

В разговорах наших знакомых часто звучало имя Минцлова, русского эмигрантского писателя. Однажды я нашел на нашем обеденном столе, придвинутом в моей кровати, потрепанный роман этого автора «Клад». В предыдущие два-три года, слушая мамино чтение подаренных тетей Ниной детских книг, я по ее подсказкам каким-то незаметным для себя образом научился азам русского чтения. Позже я самостоятельно прочел книжку «Маленький лорд Фаунтлерой» Чарской и несколько других ее детских рассказов. Но теперь передо мной лежала книга с интригующе многообещающим подзаголовком «Роман» без приписки «для детей». С первых же страниц я почувствовал нечто новое в его содержании сравнительно с Джоном Картером. Это была приключенческая история, захватывающая воображение, но иным способом, чем у американского фантаста. Здесь не было ни зеленых четвероруких марсиан, ни десятиголовых чудовищ. Оказалось, что не менее напряженное слежение читателя за перипетиями развертываемой фабулы (позже я узнал непредставленное в русском языке слово «suspense» в этом значении) может достигаться автором, не прибегая к изображению заведомо нереальных образов и ситуаций, но используя данные, не противоречащие повседневному человеческому опыту.

Так я приобщился к чтению на родном языке и почувствовал вкус к русской художественной литературе. Мне не терпелось поскорее закончить книгу, и я все заглядывал в ее конец, чтобы определить, сколько еще осталось.

Но какое-то внутреннее чувство не позволяло мне просто прочитать последний абзац, чтобы сразу узнать, чем все кончилось. Я должен был «по-честному»

выдержать испытание прочтения каждой страницы. Когда отец узнал, что я самостоятельно одолел целую книгу, он похвалил меня и спросил, что еще принести мне прочитать из библиотеки. Я попросил какую-нибудь книгу того же Минцлова. Отец принес «Под шум дубов». Так впервые я приобщился к миру русской истории.

Так мое вынужденное болезнью отключение от внешней действительности и погружение в свой внутренний мир имело результатом мой решительный поворот к русской классической литературе как к естественной для меня духовной среде обитания. Я быстро вжился в специфическую атмосферу дворянских помещичьих усадеб, проникся духом их обитателей, задумчивых молодых людей, ищущих смысла жизни, и мечтательных тургеневских барышень, научился понимать и разделять их чувства и стремления. Наиболее сильное впечатление на мое воображение произвел «Обрыв» Гончарова; я буквально влюбился в образ Веры. Отныне я жил в двух мирах – в действительном мире школы и улицы и воображаемом мире русской дореволюционной литературы, и трудно сказать, какой из них представлялся мне более реальным.

Пропустив по болезни полгода школьных занятий, я с трудом перешел в следующий класс. В колледже все занятия в течение года вел один и тот же учитель, который по своему усмотрению распределял учебное время между различными предметами. Мой новый преподаватель, наряду с обязательными предметами (среди которых наибольшее внимание уделялось математике) постоянно вводил в качестве факультативных новые учебные дисциплины. В этом году он выбрал в качестве педагогического эксперимента «Собеседование» (“Conversation”). На доску вывешивалась большая картина городской площади с десятками персонажей различных возрастов, держащих в руках различные предметы и взаимосвязанных между собой различными отношениями. Ученику давалась в руки указка, и он должен был составить связный и максимально развернутый рассказ о содержании картины.

Надо сказать, что на протяжении всех предыдущих лет учебы я относился с безразличным равнодушием к школьным занятиям воспринимая их как нечто навязываемое мне извне и редко поднимаясь выше среднего уровня в ежегодно проводимых рейтинговых опросах, определяющих место каждого ученика в иерархической структуре класса. Тем неожиданнее как для меня, так и для моих одноклассников (да и самого учителя) было проявление моего повышенного интереса и активности на занятиях по этому новому предмету.

Слова как бы сами собой складывались в предложения, которые последовательно сцеплялись между собой, вырисовывая все новые сюжетные линии из потенциально беспредельного множества отношений между воображаемыми персонажами, изображенными на картине. Так я познакомился с чувством особого удовлетворения, связанного с вербальным анализом и выражением зрительного восприятия в речи.

Начало войны летом 1941 года, заставшее меня при переходе в 6 класс, подобно удару молнии поляризировало шанхайское эмигрантское общество, разделив его на четко противопоставленные друг другу большинство, сочувствовавшего Советскому Союзу, и обострившее свое враждебное отношение и нему меньшинство. Наша семья безоговорочно примкнула к первому лагерю. В самые тяжелые дни первых поражений советской армии был создан комитет, собиравший желающих любым способом содействовать своей подвергнувшейся смертельной опасности родине и обратившийся в советское правительство с просьбой принять их добровольцами на любой участок фронта.

К некоторому моему удивлению, памятуя его недавние прения с отцом, среди подписавшихся оказался Николай Михайлович Усачев. Патриотическое ходатайство шанхайцев, как и представителей русской эмиграции Харбина и некоторых других китайских городов, не было удовлетворено.

В иностранной прессе, как и в ученической школьной среде, драматическое развитие военных действий в осенние месяцы 1941 года вызвало оживленное обсуждение, поразившее меня своей чуть ли не сочувствующей Германии тональностью. События взахлеб комментировались как захватывающее спортивное состязание: приводились ужасающие цифры советских убитых и пленных, делались, как в азартной игре, прогнозы и ставки на сроки взятия немцами того или иного русского города, падения Москвы и советского режима, строились предположения о том, что будет делать Гитлер дальше с завоеванной страной. Эти прогнозы обретали удручающую правдоподобность из-за предыдущих успехов немецкой военной машины, сметавшей наподобие тяжелого катка одну страну за другой. Казалось, нет в мире силы, способной противостоять этому нашествию.

Как вдруг военные сводки изменились. Впервые с начала общеевропейской войны наступление прежде непобедимого вермахта захлебнулось под Москвой и затем было повернуто вспять. Мы вздохнули с облегчением, воздерживаясь, однако, от построения слишком оптимистических прогнозов на будущее. И недаром: следующий 1942 год начался с нового ураганного блицкрига немецкой армии. И опять возобновились в иностранной прессе предсказания скорой окончательной победы Германии над Россией, как обычно именовался Советский Союз.

Затем наступило «сталинградское чудо», в корне изменившее тональность газетных сообщений. Известный шанхайский книжный магазин Флита стал регулярно выставлять на своей витрине издания с просоветским освещением хода военных действий. Мне особенно запомнилась монументальная книга, озаглавленная: «Сталинград. Битва, из которой Советский Союз вышел военным и политическим гигантом мира». В школе я ощутил заметное улучшение отношение к русским.

Ситуация в школе радикально изменилась после нападении Японии на Пёрл Харбор и начала ее войны с Америкой и Англией. Привилегированное положение американских и английских школьников кануло в прошлое.

Обязанные носить особые нарукавные повязки, они превратились из обособленной высшей касты в столь же обособленных, но в противоположном смысле, париев. Вскоре они вовсе исчезли из нашего поля зрения;

распространились слухи, что они были интернированы в лагерь «для лиц враждебных Японии национальностей».

Поскольку Советский Союз сохранял нейтралитет относительно Японии.

положение русских эмигрантов не претерпело видимых изменений. Создалась особая политическая ситуация, усугублявшая и без того тревожную неопределенность эмигрантского статуса той части русских, которые все более открыто проявляли свои симпатии к державе, союзнице стран, воевавших с Японией. Оставалось надеяться, что Япония не последует восточной поговорке «Друг моего врага – мой враг» и не выполнит своих союзнических обязательств перед Германией, всемерно побуждавшей ее напасть с тыла на обескровленную Россию.

В сентябре 1942 года я перешел в восьмой, выпускной класс колледжа.

Его вел брадер Марсел, который запомнился мне как наиболее своеобразный учитель английского отделения школы. В первый же день занятий на уроке геометрии он ошеломил класс, небрежным движением руки очертив на доске неправильный овал, который должен был восприниматься как круг.

Аналогичным условным образом изображались треугольник, трапеция и другие геометрические фигуры. Такое нестандартное визуальное представление объектов геометрии выступало резким контрастом с их тщательным выписыванием при помощи циркуля и линейки у его предшественника, учителя предыдущего класса. Как бы отвечая на наше невольное недоумение, брадер Марсел сказал: «Невозможно в точности воспроизвести на доске или на бумаге идеальный круг или идеальную трапецию».

Другая особенность брадера Марсела состояла в том, что время от времени, когда до конца занятий оставались свободными какие-нибудь полчаса, он позволял себе импровизацию на ту или иную тему. Наиболее часто он рассказывал нам эпизоды из жизни святого Августина, раскрывающие его чисто человеческие реакции в обыденной действительности. Мне запомнилось его определение сути праведной жизни: «Люби Бога и делай, что хочешь». На вопрос, как бы он поступил, если бы узнал, что через полчаса его постигнет смерть, Августин ответил, что он продолжал бы заниматься тем же самым, что делал до этого.

В одном из своих импровизационных экскурсов брадер Марсел поведал нам историю о некотором античном философе из древнего города Сиракузы.

Когда город подвергся опасности вражеского нашествия и его жители спасались бегством, унося кто что мог из своего домашнего имущества, кто-то спросил философа, почему он идет налегке, не взяв с собой ничего. Тот ответил: «Все мое несу с собой». Это изречение сразу врезалось мне в память в своей афористической латинской форме: «Омнеа меа мекум порто» (Omnea mea mecum porto) и запомнилось на всю последующую жизнь. Не раз впоследствии я мысленно проговаривал его в возникавших критических ситуациях. А тогда впервые за время своей учебы в колледже я услышал на уроке что-то такое, что не только коснулось по касательной моего формального понимания, но эмоционально задело за живое. Если прежде на уроках «сonversation» я испытал новое для меня чувство удовлетворения от легкости, с которой виденное на картине претворялось в правильную речь, то теперь я получал еще более глубокое удовлетворение от самого процесса возникновения самостоятельных мыслей, не имеющих визуального обоснования, но появляющихся как бы спонтанно в моем сознании. Несколько следующих дней я находился под впечатлением этого непривычного, независимого от моей воли переживания.

Что означают слова «omnea meа»? Что это за «все мое», которое всегда со мною? Вспомнилась давнишняя история с мабсиками. Марблз свободно умещались в кармане и, при моем желании, могли постоянно пребывать при мне. Однако в тот памятный день они подверглись насильственному отчуждению от меня. Тут я спохватился, что давно не думал о них, и даже затруднился бы сказать, где они находятся в настоящий момент. То, что было когда-то предметом жгучего интереса и желания, потеряло теперь для меня всякий смысл. В результате напряженного размышления я пришел к заключению, что omnea mea определяется двумя особенностями: оно представляет что-то неотъемлемое и безусловно ценное для меня. Наглядным примером могло служить само изречение «Omnea mea mecum porto»: после того, как я узнал его и воочию испытал его преобразующее влияние на мое душевное состояние, ничто уже не способно было сделать его несуществующим для меня. Отсюда следующее откровение: подлинное omnea mea составляет достояние моего внутреннего мира и включает все, что я знаю, чувствую и могу сделать. Это невозможно купить ни за какие деньги и достигается только своими личными усилиями. Я подумал, что для папы это, прежде всего, его музыкальные способности.

Вдруг меня поразила своей дерзостью неожиданная мысль. Если так, если все, что прорастает сейчас в моем сознании, соответствует истине, только от меня самого зависит увеличить это мое omnea mea, то есть приобрести как можно больше знаний не ради того, чтобы избежать на уроке порицание учителя, а с более дальновидной целью самообогащения единственным видом собственности, которая всегда останется при мне. В более конкретноосязаемом плане во мне с этого дня стала вызревать и крепнуть установка на то, чтобы распространить успешный опыт с занятиями по conversation на все остальные школьные предметы и окончить колледж наравне с лучшими учениками класса.

Эта идея не только не ослабевала во мне с течением времени, но пускала все новые ростки, обрастая новыми деталями и принимая все более конкретные очертания. Второй семестр учебного года был начат мной с новым душевным настроем. Одноклассники и брадер Марсел вскоре обратили внимание на мое нежданно проявившееся усердие в занятиях, что послужило поводом к участившимся ироническим ремаркам учеников, особенно наиболее преуспевающих; но я облекся как защитной броней своим решением и не отступал от принятой линии его осуществления. В результате мне не только удалось сравняться с традиционно высокоуспевающими одноклассниками, но и, неожиданно для меня самого, окончить школу первым учеником. На торжественном выпускном акте мне вручили, наряду с дипломом, монументальную английскую книгу о Петре Великом, которую я храню до сегодняшнего дня.

Итогом этого первого, завершившегося цикла моей жизненной траектории было следующее рассуждение: если одна-единственная, случайно услышанная фраза, некогда произнесенная древним философом, оказала такое воздействие на мою жизнь, каким же должен быть духовный потенциал всей человеческой культуры, всего, что было наработано человечеством на протяжении его существования! С этим итоговым напутствием мое завершившееся детство проводило меня в отроческий период моего жизненного пути, открывающийся передо мной в неспокойном мире середины 1943 года.

3. Эколь Реми. После моего окончания колледжа Жанны д’Арк встал вопрос о моем дальнейшем школьном образовании. Можно было продолжить его в рамках более продвинутой школы святого Франциска Ксавье (S.F.X.), руководимой тем же католическим монашеским орденом. Мне этот вариант казался наилучшим; но родителей, по разным причинам, он не устраивал.

Школа была расположена на территории не французской, а английской концессии, в другом конце Шанхая; время было беспокойное, и при малейшем обострении политической ситуации сообщение между двумя частями города перекрывалось на несколько часов. Поэтому мама решительно возражала против такого «чреватого неоправданным риском решения», как она его называла. Отец же считал, что я достаточно долго находился под англосаксонским ментальным влиянием, так что надо отдать меня в русскую школу.

В Шанхае была школа для детей русских эмигрантов, юношей и девушек, содержимая почему-то французским муниципалитетом. Все обучение велось русскими учителями на французском языке. Это послужило отцу лишним доводом в пользу данного выбора.

Он говорил, что современному образованному человеку необходимо владеть тремя иностранными языками:

английским, французским и немецким, поскольку все стоящее внимания в мире или написано на этих языках, или переведено на них.

Так я попал в совершенно иную языковую и психологическую среду. Сам внешний вид эколь Реми отличался от школы Жанны д’Арк. Ландшафтной доминантой колледжа было обширное, неправильно овальной формы, зеленеющее травяным покровом игровое поле (“playground”); учебное и административное здания были скрыты из вида высокими деревьями. По контрасту первое что бросалось в глаза при входе на территорию эколь Реми был прямоугольный двухэтажный фасад школьного здания, расположенный вдоль всей длины столь же прямоугольного, совершенно плоского участка, покрытого гравием (без единой травинки), более похожего на армейский плац для военных занятий, чем на школьную игровую площадку.

В классе 6а, куда я был зачислен, было около тридцати учеников обоих полов. Большая часть мужского состава класса была старше меня по возрасту.

Первое, что привлекло мое внимание, было большое количество имен, известных мне, даже при моем скудном знании истории, из прошлого России:

Шереметьев, Врубель, Варламов, Паскевич, Лазарев. Не знаю, были ли они связаны какими-то родственными узами с этими знаменитыми фамилиями, или просто случайными однофамильцами.

Фамилия одного из одноклассников была знакома мне по ее частому упоминанию среди наших семейных знакомых – Семенюк. Это была известная в шанхайском эмигрантском мире женщина, входившая в ближайшее окружение епископа Иоанна, почитаемого в эмигрантских кругах в качестве святого. Мой одноклассник – Боря – оказался ее сыном. Я инстинктивно потянулся к нему, и он охотно взял меня под свое покровительство, знакомя с людьми и правилами игры в этом новом и незнакомом для меня мире. Первым делом, он свел меня с двумя своими друзьями – Юрой Игнатьевым, сразу назвав его кличку «Ягненок», и Юрой Зайцевым («Зайкой»), представив их как лучших рисовальщиков в классе и едва ли не во всей школе. Игнатьев сразу обратил на себя внимание плохо укладывающейся на голове, непокорной прядью волос.

Директором школы был мессье Николэ – высокий подтянутый француз с военной выправкой, строго следивший за дисциплиной и внушавший почтительный трепет учащимся. Вскоре после моего поступления случилось торжественно обставленное исключение из школы чем-то провинившегося ученика. Все учащиеся были выстроены в каре; на середину вышел директор, вызвал провинившегося, произнес что-то угрожающе звучавшее (хотя и непонятое мне из-за плохого знания французского языка) и сорвал с фуражки осужденного на изгнание значок школы. Во время этой сцены мне пришло в голову, что за все восемь лет учебы в колледже я ни разу не видел его директора и даже не догадывался о его существовании. Когда все стали расходиться, послышались удивившие меня реплики, осуждавшие исключенного не за его проступок, а за то, что он дал себя унизить перед всеми, вместо того чтобы просто не явиться на позорящую его церемонию. В колледже подобные бунтарские настроения были немыслимы.

Невладение официальным школьным языком, особенно в его устной форме, существенно затрудняло мою адаптацию к непривычной для меня обстановке (в колледже два учебных часа в неделю, выделяемые французскому языку в качестве «иностранного», давали лишь самые поверхностные знания).

На уроках в новой школе я понимал лишь малую часть того, о чем говорил учитель. Мои затруднения усугублялись тем, что, в отличие от колледжа, где в каждом классе в течение всего года занятия велись одним и тем же учителем, здесь каждый предмет имел своего преподаватели, так что мне приходилось приспосабливаться к индивидуальным речевым особенностям каждого из них.

Учителя, по-видимому, понимали мои трудности и первые два месяца не спрашивали меня на занятиях. Но в конце семестра надо было выставлять мне, как и другим ученикам, оценки по всем предметам учебного плана.

Система оценок в эколь отличалась от той, что была в колледже. Там в конце каждого семестра проводилась письменная контрольная работа, содержавшая около полутора десятка вопросов. Из них учащийся мог выбрать по своему усмотрению десять, ответ по каждому из них оценивался по 10балльной шкале. Максимально возможная итоговая оценка в 100 баллов была весьма удобной для определения в процентных числах степень успеваемости каждого ученика сравнительно с другими и его места в иерархической системе класса, чему уделялось значительное внимание с целью поощрения соревнования между школьниками. Кроме того в конце каждой недели ученику выдавался «рапорт», где отмечалась его текущая успеваемость и дисциплина, который он должен был в понедельник возвращать учителю с родительской подписью.

Система проверки знаний учащихся, принятая в эколь Реми, была, как мне казалось, менее рациональной. По каждому предмету соответствующий преподаватель выносил оценки на текущих занятиях по двадцатибалльной шкале; В конце каждой четверти учебного года административный отдел школы высчитывал попредметный средний балл каждого ученика. Помимо своей чрезмерной громоздкости данный метод страдал тем, что не брал в расчет количество ответов учащегося: один и тот же средний балл служил оценкой одного-единственного и десятка с лишним ответов по предмету. На первых порах мой средний балл по всем предметам, кроме английского языка и математики, был самым низким в классе.

Учительница французского языка – Шутова – была самой яркозапоминающейся фигурой из преподавательского состава школы. Это была худощавая, темпераментная, словоохотливая женщина средних лет, свободно владевшая французским языком и единственная из учителей, принципиально не пользовавшаяся русским языком не только на уроках, но и на перерывах между занятиями, прибегая к весьма экспрессивной русской речи лишь в минуты раздражения от поведения или слабых знаний того или иного ученика.

Она часто оживленно обсуждала в классе бытовые подробности своей жизни, например, как ей повезло найти молочницу, снабжавшую ее необыкновенно жирным молоком, оставлявшим в банке вот такой (она показывала разведенными большим и указательным пальцами) слой сливок, или как она эффективно научилась, ложась ночью спать, предварительно прогревать постель нагретым в печке кирпичом, борясь таким образом с промозглым холодом шанхайской зимы. При этом всегда сохранялась определенная дистанция между ней и классом, и никому из учеников не приходило в голову перейти на сколько-нибудь запинабратский тон с ней.

Моя языковая недостаточность иногда приводила к курьезным случаям, приводившим меня в смущение. Однажды Шутова попросила класс дать определение французского слова «hotel» («отель, гостиница»). Я, недолго думая, выпалил: «une maison publique» («публичный дом»), вызвав заметное оживление в классе и несколько оторопевшую реакцию преподавательницы, не сумевшей сдержать смущенную улыбку. Сработала ассоциация с английским “a public house”, имеющим в отличие от других европейских языков вполне пристойное значение не «борделя», а «таверны, питейного заведения» (“pub”).

В другой раз «язык мой – враг мой» едва не привел к весьма печальным для меня последствиям. Одним из самых непопулярных в школе преподавателей была некто Синявская (проживавшая, кстати сказать, на той же рут де Груши). Однажды войдя в класс она села за стол, но тут же как ошпаренная вскочила и стала шарить рукой по сидению стула. Затем стремительно вышла из комнаты, бормоча «Безобразие!»). Минут через пятнадцать она вернулась в сопровождении мессье Николэ и стала быстро и возбужденно говорить ему что-то, указывая на стул, Не дослушав ее, директор школы строго обратился к классу. Я уловил лишь фразу: “Qui a fait cela?” («Кто это сделал?»). Класс молчал.

Тогда он начал допрашивать по очереди каждого ученика. Когда очередь дошла до меня, я смущенно молчал, не зная, что сказать. Синявская нетерпеливо вмешалась. Когда она поняла, что я плохо понимаю пофранцузски, она обратилась ко мне по-русски: «Это ты измазал мне стул чем-то липким?» Тут только я понял до конца, о чем идет речь. Не дожидаясь моего ответа, Синявская быстрым движением открыла мою парту и выхватила из нее склянку с клеем, которую я, как на зло, за два дня до этого принес из нашей типографии, чтобы приклеить к учебнику оторвавшуюся страницу, и торжествующе протянула ее Николэ. Я попытался сбивчиво, путаясь от волнения в словах, объяснить подлинные обстоятельства дела. При виде помрачневшего лица директора, в моей памяти замелькала недавняя сцена исключения ученика из школы.

Тут произошло нечто неожиданное: мои одноклассники стали один за другим заступаться за меня. Надо сказать, что до этого они мало обращали на меня внимания: я был для них пришельцем из чужой школы и чужого мира.

Насколько я мог понять их почтительно (все-таки сам Николэ!), но убежденно приводимые доводы, они ставили на вид мое недавнее появление в школе, плохое знание языка («он даже долго не мог взять в толк, о чем идет речь») и доказывали, что у меня не было ни малейшего повода к столь серьезному нарушению школьной дисциплины.

Этот эпизод каким-то образом разрядил обстановку, и даже сама Синявская заметно успокоилась и вдруг попросила Николэ не продолжать расследования, говоря, что сама разберется. Я заметил впоследствии, что ее реакция была положительно оценена классом; во всяком случае, после этого происшествия отношение учеников к Синявской изменилось к лучшему. Так и осталось невыясненным, кто же совершил этот поступок. И хотя подобные столкновения со школьной администрацией обычно подробно обсуждались в ученической среде, никто не возвращался к случившемуся. Это был первый в моей жизни опыт «стихийного», как бы самим собой осуществившегося разрешения конфликтной ситуации.

Размышляя о происшедшем, я невольно сравнил его с аналогичным случаем из ставшей вдруг невыразимо далекой и чуждой для меня эпохи Жанны д’Арк. В период моей слабой успеваемости там я однажды не показал мой недельный рапорт родителям, сказав учителю, что я потерял его. Через несколько дней на очередном уроке, когда я открыл парту, чтобы достать нужный учебник, сидевший рядом ученик каким-то образом узрел заявленный потерянным рапорт среди моих бумаг, с быстротой молнии выхватил его и торжествующе поднял над головой, обличив меня в обмане. Я понес причитающееся за особо тяжкие провинности наказание: четыре удара тростью по развернутой ладони. Тогда ни я, ни мои одноклассники не нашли в поступке предавшего меня ученика ничего предосудительного, противоречащего установившимся в школе моральным правилам поведения. Теперь же я в полной мере осознал несовместимость подобного доносительства с неписаным моральным кодексом моей новой ученической среды, определяемым новым для меня чувством товарищества, своей причастности к некоему духовно родственному социальному целому, и задним числом ощутил запоздалое чувство обиды и негодования по поводу поступка моего тогдашнего одноклассника. Это воспоминание отчетливо высветило в моем представлении коренное различие двух ценностных ориентиров – индивидуалистического и коллективистского – моей прежней, англосаксонской, и новой, русскоязычной, ментальной среды обитания.

Нынешний мой микромир характеризовался четким противостоянием двух относительно самодостаточных уровней – преподавательского и ученического.

Невозможно было представить себе кого-либо из нынешних учителей участником спортивного состязания или игрового мероприятия совместно с учениками или вступающим с ними в сколько-нибудь фамилиарные отношения. Помимо самого Николэ, особым статусом среди школьной администрации в ученическом общественном мнении пользовался его заместитель, Корнилов. Ходили слухи, что во время гражданской войны он служил в контрразведке белой армии; отсюда, по-видимому, среди учеников бытовало убеждение, что ему присуща способность безошибочно отличать ложь от истины, и поэтому бесполезно пытаться ввести его в заблуждение относительно незаконных пропусков занятий и других нарушений дисциплины.

С другой стороны, два низших административных чина, в чьи функции входило следить за дисциплиной на игровом плацу во время перемен между занятиями, то есть повседневно непосредственно связанных с ученической средой и наделенных ею кличками «Крокодил» и «Старик», не были защищены иммунитетом административной отчужденности и неприкосновенности и были подвержены весьма вольному отношению к ним игрового плаца. Это проявлялось в том, что время от времени плац оглашался дружным скандированием: «Кро-ко-дил!, Кро-ко-дил» или «Ста-рик! Старик!», причем казалось, что никто не открывал рта для произнесения этих слов.

Нельзя сказать при этом, что учащиеся относились к этим служакам, добросовестно исполнявшим свой долг, с неприязнью; это просто было проявление какого-то особого чувства солидарности и коллективного самоутверждения, немыслимого в условиях колледжа Жанны д’Арк.

В отличие от колледжа в эколь Реми значительное внимание уделялось художественному воспитанию учащихся. Уроки пения составляли один из обязательных предметов учебного плана. Несколько раз в году проводились школьные концерты с музыкальными и танцевальными номерами; последние, исполнявшиеся преимущественно женскими участницами в соответствующих балетных одеяниях пользовались особой популярностью и живо комментировались мужской частью зрителей Казалось что под наплывом новых впечатлений все, что было связано с прежним миром колледжа, безвозвратно утратило какую-либо значимость для меня, как вдруг прошлое прорвалось сильной волной в мой внутренний мир.

На одном из уроков биологии преподаватель, рассуждая о становлении нового биологического вида млекопитающих в процессе эволюции, употребил термин «внутренняя среда». По его словам, теплокровность служила внутренней защитной оболочкой, ограждающей животное от переменчивых температурных показателей внешней среды, которую оно несло в самом себе и которая оставалась константной при любых изменениях климатических условий его существования. Иными словами, в биологическом плане понятие внутренней среды определяется для организма той же формулой omnea mea mecum porto, которая произвела столь радикальный переворот в моем душевном строе в недавнем и одновременно столь психологически удалившемся прошлом. Я невольно вспомнил излюбленную мысль отца о параллелизме физических и духовных законов мира.

До сих пор помню, как я ощутил физический жар от нахлынувшего на меня потока мыслей, развязанного этим сравнением. Я всем своим существом ощутил, что в новой жизненной среде эколь Реми я пребываю с тем же omnea mea, что в колледже Жанны д’Арк, и что эта внутренняя духовная среда останется при мне в качестве основания моего бытия до конца моей жизни, каких бы изменений в своей судьбе мне ни предстояло еще пережить.

К началу второго семестра я в достаточной мере освоил основы устной французской речи, чтобы в целом следить за изложением преподавателя и более или менее вразумительно отвечать на его вопросы. Однако я продолжал ощущать слегка покровительственное отношение к себе большинства одноклассников как к не вполне полноценному члену нашего ученического товарищества.

Изменение этого отношения я почувствовал после следующего случая.

Однажды кто-то принес в класс анаграмматический ребус, представляющий зашифрованное название какого-то города:

ТА Разгорелась оживленная дискуссия с многочисленными попытками расшифровки данной головоломки. Я тоже стал набрасывать на бумаге различные пространственные варианты решения типа «та-над-два-в-А», «двапод-та-в-А» и т.д. Внезапно меня осенило: «“пол-та”-в-А», и я вскрикнул так пронзительно, что все смолкли и оглянулись на меня: «Полтава!» Один из одноклассников подсел за мою парту, внимательно рассмотрел мои записи и произнес: «я думал, он байбак-байбаком, а оказывается – “мозгач”!». Не закрепившееся за мной мне в виде постоянной клички, это слово – «мозгач» – стало изредка применяться не в прямых обращениях ко мне, а в качестве шутливой добродушной характеристики с оттенком слегка насмешливого дружеского шаржа. После этого я окончательно почувствовал себя «своим».

Тем временем мои отношения с Борей Семенюком приняли несколько неожиданный для меня оборот. Помня о близости его матери с епископом Иоанном и узнав от семейных знакомых о том, что ее сын Борис прислуживал в православном соборе на праздничных богослужениях (хотя сам Боря об этом никогда не упоминал), я как-то употребил в разговоре с ним отдельные неоднократно слышанные словообороты с негативной оценкой революции в России, обычные в эмигрантской среде, ожидая найти сочувственный отклик.

Ответом было длительное изложение как по заранее заученному тексту аргументов, утверждающих историческую необходимость русской революции и в конечном счете ее благотворность для нашей страны. В частности, Семенюк особо подчеркивал, что опыт неудачной для России Первой мировой войны показывает, что царская армия не смогла бы выдержать удар самой мощной за всю человеческую историю военной машины немецкого вермахта. Многое из того, что говорил Семенюк, казалось мне сомнительным, но этот последний аргумент отвечал тому чувству гордости за нашу страну, ранее подвергавшейся лишь порицанию в эмигрантском мире, которое в последние месяцы я ощущал в себе и наблюдал в своих родителях и многих наших знакомых. Позже из разговоров с Игнатьевым и Зайцевым я узнал, что Семенюк слово в слово повторил доводы, которые слышал от них в их недавних горячих спорах, где он отстаивал прямо противоположные взгляды. Так я остался в неведении относительно подлинных убеждений Бори Семенюка, но стал с большим пониманием отмечать некоторую холодность в отношении к нему со стороны нашей маленькой группы.

Что же касается двух других ее членов, Игнатьева и Зайцева, то здесь была полная ясность: они открыто стояли на просоветских позициях. Свой общепризнанный в школе талант к рисованию они применили для умелого подражания карикатурам известного советского художника Бориса Ефимова из сатирического журнала «Крокодил», регулярно выставлявшегося, наряду с другими советскими изданиями, в книжном магазине Флита.

При всем сходстве общественных взглядов и живописных увлечений Зайцева и Игнатьева, более близкое знакомство с ними выявило существенное различие в их жизненных установках. Для Зайцева решающую роль играло мнение о нем окружающих. Он охотно выслушивал похвалы в свой адрес и сам готов был во всех подробностях обсуждать свои рисунки. Плохо переносил малейшие проявления невнимания и, особенно, неприязненного отношения к своей личности, что зачастую побуждало его «сочкаться» (т.е. вызывать на драку в пустыре за школьным забором своих, чаще мнимых, обидчиков). Не избежали этого искуса ни Семенюк, ни Ягненок, ни я. Иным был характер Юры Игнатьева. Он был крайне сдержан в самооценке и в разговорах о себе, давал взвешенные, объективные оценки и постоянно ратовал не столько за свои личные, но за общие интересы. В конечном счете именно с ним у нас сложились наиболее прочные и близкие дружеские отношения.

По мере развития успешных военных действий Красной Армии на фронте антисоветские настроения в эмигрантской среде заметно сменялись чувством удовлетворения по поводу своей причастности к стране, героически противоборствующей страшному врагу, перед которым спасовали столь многие европейские державы, ранее кичившиеся своим превосходством над Россией.

Широко и одобрительно комментировалось высказывание Черчилля в английском парламенте: «Советская Армия выпустила кишки из германской военной машины» (“The Soviet Army ripped the guts out of the German war machine”).

Многим русским в Шанхае советским консульством были выданы советские паспорта особого формата. В городе был открыт советский клуб, проводивший интенсивную культурно-просветительную работу. Был построен на скорую руку кинозал с бамбуковыми опорами и циновочным покрытием, пропускавшим во время проливных шанхайских ливней в нескольких местах потоки воды сверху, что не мешало собирать полные залы на просмотры фактически всех лучших советских фильмов. Думаю, что «Веселые ребята», «Волга-Волга», «Небесный тихоход», «Александр Невский», «Иван Грозный» и актеры Любовь Орлова, Николай Крючков, Николай Черкасов пользовались в шанхайской эмиграции не меньшей известностью и популярностью, чем в самом Советском Союзе.

В субботние вечера все слушали по местному радио «Программу по заявкам слушателей», где исполнялись военные и народные русские песни, которые потом постоянно звучали на улицах и различных застольях. Отец утверждал, что жанр «Песни советских композиторов» представляет новое слово в музыкальном искусстве, продолжающее традицию русского романса и играющее не менее значимую роль в духовной консолидации нашего народа в годину испытаний, чем публицистические статьи Ильи Эренбурга или стихи Константина Симонова. Он часто противопоставлял художественную глубину и задушевность особенно любимой им песни «Темная ночь» с пустым американским военным шлягером «Нашел я чудный кабачок, Вино там стоит пятачок», говоря, что ни англосаксонская военная песня, ни, тем более, немецкая, не создали ничего подобного русскому песенному творчеству военных лет, составляющему самостоятельную главу мировой музыкальной культуры, ждущую своего исследователя. Он считал, что композитор Дунаевский внес такой же решающий вклад в нашу победу, как маршал Жуков.

Большой популярностью пользовалось советское документальное кино.

Так, в документальном фильме «Сталинград» особенно сильное впечатление на всех шанхайских зрителей произвела сцена, где для предотвращения снабжения уже окруженной немецкой армии с воздуха был использован следующий своеобразный способ ведения зенитного огня. Обширный участок земли на решающем направлении был заставлен до самого горизонта зенитными орудиями, которые с синхронной согласованностью посылали в небо единый сплошной огненный заслон, через который из целой флотилии могли пробиться лишь отдельные вражеские самолеты. Поражал воображение масштаб хорошо организованной обороны.

Один из документальных фильмов был посвящен подбору концертных номеров, показывающих, что нормальная культурная жизнь страны продолжалась, несмотря на все военные невзгоды. В заключение программы был показан продолжительный отрывок из Седьмой, «Ленинградской»

симфонии Шостаковича в исполнении Ленинградского оркестра под управлением Евгения Мравинского. Многих поразил нестандартный стиль дирижирования Мравинского, который как бы выхватывал из общего звукового контекста отдельные элементы гармонии, концентрируя внимание слушателей на полифонической многослойности знаменитого музыкального произведения.

Отец с жаром доказывал, что механически отбивать музыкальный ритм способен любой человек с мало-мальски развитым слухом и что Мравинский как выдающийся дирижер ставил перед собой более сложную задачу: вскрыть глубинную гармоническую структуру исполняемой симфонии.

Эти рассуждения были слишком сложными для моего восприятия, но я вспомнил недавно прочитанные военные воспоминания одного из немецких солдат, слушавших по радио и по специально расставленным с советской стороны фронтовой линии громкоговорителям первое исполнение симфонии из осажденного, скованного холодом и голодом Ленинграда. В какой-то момент неким глубинным внутренним чувством он понял, что Германия проиграла развязанную ею войну.

День капитуляции нацистской Германии был встречен в шанхайской эмиграции почти как престольный праздник. Знакомые и незнакомые друг другу люди христосовались на улице. Даже носители самых непреклонно антисоветских взглядов не нарушали всеобщего ликования. Толпы американских матросов с пришвартовавшихся к причалам реки Вампу военных кораблей запрудили город, в мгновение ока покрывшийся несметным количеством новоиспеченных баров и закусочных-бистро. Стиль жизни и внешний вид Шанхая изменился. Улицы осветились яркими огнями, броскими, красочными витринами магазинов, рекламными вывесками открывающихся как грибы иностранных фирм, к обслуживанию которых и новой концессионной администрации ринулось местное население.

В языке замелькали неологизмы:

«фапи» и «голды» (единицы китайской и американской валюты), «аффидейвиты» (нотариально оформленные документы), «джипы» и т.п. Отец весьма настороженно относился к этому наплыву американской потребительской цивилизации.

Наше повзрослевшее молодое поколение, напротив, живо откликнулось на эти новшества. В частности, среди моих уличных друзей началось повальное увлечение голливудским кино, заполонившим все городские кинозалы, в том числе соседний с нашей улицей кинотеатр «Думер», в котором шли вторым экраном по сниженной цене за билеты преимущественно американские фильмы. На первых порах самыми популярными в нашей детской среде были актеры Эрол Флин и Джеймс Кагни, снимавшиеся в приключенческих фильмах в роли положительных героев. У первого был свой стандартный «антигеройзлодей» – Базил Ратбоун, у второго – Хэмфри Богарт Изредка показываемые французские картины с Жаном Габеном не привлекали особого внимания ни у нас, ни у взрослых. Позднее на первое место вышел Кларк Гейбл в более сложных романтических ролях, с «ницшеанским» (как я определил для себя впоследствии) оттенком «сильного человека». Весьма неожиданным для меня было прочесть в специальном киножурнале о его позднейшей конкуренции за симпатии американской зрительской аудитории с Богартом и постепенной утрате прежнего ореола эталонного «сильного мужчины». По моим соображениям, переломным моментом явился фильм «Унесенное ветром», где он сыграл одну из своих наиболее известных ролей Ретта Батлера в своем обычном стиле, за исключением того, что ведущий образ был здесь сыгран женской актрисой Вивиен Ли, переигравшей Гейбла в его собственном амплуа «сильного человека», подчиняющего себе внешние обстоятельства и окружающих людей, не взирая ни на какие препятствия. Не случайно, казалось мне, Гейбл долго отказывался от этой столь престижной в карьерном отношении, но противоречащей его внутренней самооценке роли и согласился на нее только по настоятельному требованию режиссера. Весьма симптоматична последняя в жизни Кларка Гейбла роль в паре с Мэрилин Монро, где оба знаменитых киноактера воплощают в несвойственном их прежнему стилю образы подчеркнуто «обычных», не претендующих на какуюлибо особую исключительность людей. Отголосок прежнего Гейбла представлен в фильме в его заключительной сцене укрощения дикого коня, подробно заснятой в режиме “live”, в живом исполнении самого актера без какого-либо дубляжа. Эта сцена, по-видимому, стоила Гейблу такого напряжения физических сил, что он в скором времени скончался.

С другой стороны, Хэмфри Богарт столь же постепенно сменил свое амплуа «злодея» на роль положительного героя, сохранив при этом многие черты прежнего образа человека безжалостного, «себе на уме», не дающего себя обмануть сентиментальными побуждениями, четко сознающего свои личные интересы и выражающего их с лаконичной откровенностью, лишенной каких-либо словоизлияний в романтическом духе («Мальтийский сокол»). В результате в послевоенную эпоху Богарт создал симптоматический для американского массового менталитета образ самодостаточного человека в духе Хемингуэя («Иметь и не иметь», «Касабланка»), рассчитывающего в основном на собственные силы в достижении конкретных целей, адекватных его земной, чуждой всякой идеализации природе. Эта оценочная метаморфрза казалась мне необоснованной и недостаточно убедительной, и прежний облик Богартазлодея» продолжал довлеть над восприятием его новых образов. Так, другой прописной негативный персонаж Голливуда – Базил Ратбоун, противопоставленный в предвоенные годы положительному герою Эролу Флину, позднее заснялся в целой серии фильмов в образе Шерлока Холмса.

Аналогичную, хотя и несколько менее отчетливо выраженную эволюцию, претерпел актер Клод Рейнс.

Как я осознал позднее, перекодирование отрицательных образов в положительном плане, показательное для голливудского кино, служило симптомом начавшегося после второй мировой войны коренного переосмысления традиционных критериев добра и зла в американском и западноевропейском менталитете, что составляет одну из характерных особенностей современного постмодернизма. Таким образом, в первые послевоенные годы я начал, пока еще смутно, осознавать, что англосаксонская модель мира, как ее называл отец, в контексте которой до сих пор в основном происходило формирование моей личности, является в своем американизированном варианте внутренне противоречивой, содержит в самой себе принципы своего самоотрицания и все более явственно не согласуется с тем omnea mea, которое, как я чувствовал, произрастало во мне.

Это ощущение усилилось под воздействием другого, помимо «акшн»фильмов, жанра голливудского кино. Значительное влияние на становление моего психологического строя оказали музыкальные драмы с актерами-певцами Джанет Макдоналд и Нэлсоном Эдди, обладавшими прекрасными голосами и высоким профессиональным мастерством. Это были единственные исконно американские (не приглашенные из Европы) певцы, способные вести в фильме длительные недублированные оперные партии. Так, в фильме «Майское время»

(“Maytime”), поставленном по мотивам из русской дореволюционной жизни, они исполнили переложенную на человеческие голоса вторую часть Пятой симфонии Чайковского. Особым почитанием у меня пользовался низкий баритон Нэлсона Эдди с мощным бархатисто-металлическим, колоколообразным звучанием. К моему удивлению, в специальных киножурналах эти замечательные певцы фактически не упоминались, тогда как Бингу Кросби и Франку Синатре, с их приятными, но казавшимися мне заурядными речитативными «полуголосами» в стиле «крунинг» (“crooning”), посвящались целые страницы восторженных отзывов. Но по крайней мере эти эстрадные исполнители не оскорбляли моего эстетического чувства, в отличие от все более размножавшихся певцов и танцоров, добывающих себе сомнительную известность и славу различного рода эксцентризмами на сцене.

Как раз в это время мне купили пианино и я увлеченно, по нескольку часов в день, занимался музыкой, разучивая технически несложные произведения популярного классического репертуара типа «Вечерней серенады» Шуберта.

Это давало мне определенный критерий для сравнения, и я стал четко противопоставлять «подлинное» искусство различным подделкам под него, к которым весьма безапелляционно относил значительную часть потребительской культуры того времени.

Постепенно, незаметно для меня, через ряд промежуточных ассоциаций и под влиянием отцовских бесед это противопоставление «подлинного» и «искусственного» слилось в моем представлении с противоборством исконнорусского и англосаксонского духовных начал. Иными словами, я стал воспринимать русское искусство как сохранение и развитие тех самых эстетических принципов, которые все в большей степени отрицались на Западе.

Знаменательным событием в культурной жизни города был приезд в Шанхай из Харбина известного музыканта Олега Лундстрема. Руководимый им джазовый оркестр регулярно давал концерты в единственном большом городском театральном зале «Лайсеум». Часто исполнялись джазовые вариации на темы советских песен. Особой популярностью пользовалась джазовая сюита по мотивам «Молодежной песне» из фильма «Волга-Волга». Отец обнаружил, что эта «задористая» песня представляла собой творческую переработку в убыстренном темпе известной народной песни «По Дону гуляет казак молодой». В доказательство он виртуозно исполнял одновременно оба мотива на пианино или аккордеоне, «По Дону гуляет» – левой рукой тяжелыми басовыми аккордами, «Молодежную» – правой рукой с различными вариациями в искристо-танцевальном стиле. Он восхищался подобным творческим преобразованием, считая его верхом музыкального искусства композитора.

Укрепление русского начала получило в эмигрантской среде весомую материальную поддержку через организацию по соборной инициативе русской общественности «Советского спортивного клуба» («ССК»). Видную руководящую роль в его создании сыграл Олег Лундстрем.

Активное участие во всех подготовительных работах принял, в соответствии со своим ярко выраженным общественным темпераментом, Юра Игнатьев. Через него в скором времени я стал его постоянным членом.

Основным видом спорта, культивируемым в ССК, был не футбол, а волейбол.

Именно здесь я увлекся этой спортивной игрой, верность которой сохранил на протяжении всей последующей жизни. Виртуозом волейбола и ведущим спортсменом ССК, всеобщим любимцем был Жора Зверев. Однажды в спортивном зале YMCA (“Young Men’s Christian Association” – «Христианская Ассоциация Молодых Людей») были устроены многодневные волейбольные соревнования с участием местной команды и трех команд ССК. Событие вызвало живой интерес спортивной общественности и закончилось триумфом русских команд, оставивших далеко позади иностранную. Мне довелось случайно услышать ремарку одного из зрителей: «Можешь ли ты представить этих парней объединенными?» (“Can you imagine these guys united?”).

Впоследствии я часто вспоминал эти слова при своих размышлениях о русской истории.

В ответ на эту спортивную встречу было устроено соревнование легкоатлетических сборных YMCA и ССК на нашей территории. Соревнование проходило в доброжелательной атмосфере с переменным успехом для обеих команд. На основной номер программы – спринт на стометровую дистанцию – ССК выставил одного спортсмена – Жору Зверева, против трех бегунов YMCA.

Когда раздался стартовый выстрел, Зверев рванулся вперед. Спортсмены YMCA (по-видимому, заранее уведомленные о неоспоримом преимуществе Зверева) демонстративно медленным шагом двинулись вперед, показывая свое безразличие к исходу поединка. Стадион разразился бурей свиста. Зверев в недоумении обернулся и, в свою очередь, тоже шагом пришел первым к финишу. Спортивных встреч двух команд больше не было.

В начале 1946 году наша американская тетя Леля начала хлопотать о переезде бабушки и тети Тани с мужем в Сан-Франциско. Через несколько месяцев документы были оформлены, и они благополучно уехали. Дядя Дима поступил на работу маляром, и они начали понемногу обустраиваться. Встал вопрос и о переезде нашей семьи в Америку. Началась длительная процедура оформления соответствующих документов. Я уже представлял себя студентом санфранцискского университета.

В это время отец принял одно из характерных для него «крутых»

решений. В связи с открывшейся перспективой нашего переда в Америку, он счел целесообразным, чтобы я получил какой-либо авторитетный англоязычный диплом. Сочтя, что я в достаточной мере соприкоснулся с французским языком и культурой в эколь Реми, он предложил мне попытаться поступить в только что открывшуюся «Шанхайскую Британскую Школу»

(“Shanghai British School”) для английских детей, недавно освободившихся вместе со своими родителями из японского концентрационного лагеря в Путунге. Отца особенно привлекала приписка “Junior Cambridge”, говорившее о связи школы со знаменитым английским университетом. Я выдержал вступительные экзамены и был зачислен сразу в шестой, выпускной класс школы, приступив к занятиям 1-го февраля 1946 года.

4. Shanghai British School. Я был подготовлен к этой новой, третьей смене своей ученической среды интенсивным чтением в последние два года английской литературы по мотивам школьной жизни. По страницам популярного школьного журнала “Magnet” я был заочно знаком со всеми особенностями английских “public schools”, не всегда совпадавшими с моим нынешним школьным опытом. Так, из своего чтения я усвоил ряд характерных выражений типа “Hear! Hear!” (“Слушайте! Слушайте!”) в значении всеобщего одобрения слов говорящего. Однако когда я попробовал употребить данный оборот речи в соответствующей ситуации, то встретил недоуменное непонимание. Оказалась незнакомой моим нынешним собеседникам и поговорка “Enough is as good as a feast” («Достаточное – не хуже целого пиршества»).

В отличие от классических public schools моя новая школа, как и эколь Реми, была смешанной, с учениками обоих полов. Наряду с англичанами в ней обучались дети различных национальностей, в их числе несколько китайцев, двое русских (вторым, кроме меня, был Голубцов, по прозвищу «Гуги»), грек Спиро Карас, сочинитель сатирических стихов и устроитель различных сценических представлений, ирландец Патрик Суини, пользующийся известностью во всей школе благодаря своей незаурядной физической силе.

Среди своих новых одноклассников я встретил и вскоре близко сошелся со знакомым мне еще по первому классу Жанны д’Арк Вильямом Спенсером, страдавшим хромотой юношей с открытым приветливым характером.

Другое отличие нашей школы от стандартных public schools состояло в отсутствии статуса headboy, официально признанного «главным учеником»

школы по своим успехам в учебе и на спортивном поприще, пользовавшегося особым уважением преподавателей и учащихся и служившего своего рода посредником между школьной администрацией и ученическим сообществом.

Впрочем, в неофициальном плане весьма близко соответствовал этой роли невысокого роста, худощавый Алан Мадар, весьма смышленый, скромный, выдержанный юноша, лучший футболист, которого мне довелось встречать в мои молодые годы среди своих сверстников. У меня сложились ровные, дружеские отношения с одноклассниками, несколько осложнявшиеся неспособностью некоторых их них правильно выговорить мою фамилию, произносимую ими с очевидными артикуляционными усилиями как нечто вроде «Старвински»; в результате они предпочитали просто называть меня «Джордж».

Из учительского состава наибольшим влиянием в классе пользовался преподаватель английского языка мистер Руд, типичный (в моем представлении) англичанин, слегка ироничный, с безупречно правильной, размеренной речью, всегда находящий нужное слово для выражения своей мысли, владеющий неослабевающим вниманием класса на всем протяжении урока. Однажды он попросил меня дать определение слова «трагедия». Я ответил: «драма». Он на мгновение задумался, затем удовлетворенно кивнул головой. Значительно позже, работая над темой «греческая трагедия», я осознал недостаточность данного мною определения.

Когда в школе, наряду с футболом, стал культивироваться волейбол, мне сослужил хорошую службу опыт, приобретенный в ССК, благодаря которому я стал одним из лучших игроков школы в этом новом здесь виде спорта.

Непосредственное близкое знакомство с английским восприятием современного мира выявило несколько удивившую меня противопоставленость британской и американской составляющих казавшегося ранее единым англосаксонского менталитета. Не скрывавшееся мистером Рудом ироническое отношение к американскому образу жизни находило проявление преимущественно в языковом плане. Услышав однажды в ответе ученика американизированное произношение “yeah” вместо “yes”, он спросил со свойственной ему саркастической интонацией: «Вы не катались в последнее время в джипе, Томас?». Один из учащихся, Джордж Гудйир, часто рассказывал о своем пребывании в японским концлагере для военнопленных, противопоставляя друг другу поведение пленных англичан и американцев.

Англичане, по его словам, устраивали в лагере различные обструкции охранникам, совершали побеги, за что постоянно подвергались наказаниям, вплоть до расстрелов. «Но все-таки что-то делали, хотя бы пытались бежать, – говорил он. – Американцы же сидели смирно, и ничего подобного не предпринимали». Подобные рассуждения свидетельствовали о наличии определенной трещины во внешне консолидированном англосаксонском блоке.

В конце 1946 года состоялись выпускные экзамены. Я закончил школу по высшему разряду “grade A” в числе шести учеников, включая еще одного русского, (аттестат об окончании Cambridge Junior я сохранил до настоящего времени). Чувство удовлетворения от успешного выполнения задачи, поставленной передо мной отцом, было омрачено лишь тем, что мой друг Вили Спенсер не выдержал выпускных экзаменов. Его дальнейшая судьба, как и остальных моих одноклассников, мне неизвестна.

После моего окончания British school я неожиданно для себя оказался «не у дел», в полной неопределенности относительно моих дальнейших жизненных перспектив. Мне было шестнадцать с половиной лет, самое время определиться со своим будущим. Между тем, никаких ясных планов на этот счет у меня не было. Я приобрел вкус к учебе и интеллектуальной деятельности, но никаких возможностей продолжать образование не было видно.

Отец, по-видимому, предполагал, что я продолжу его типографское дело, азы которого я освоил за последние два-три года, помогая своим родителям и единственному нанимаемому нами периодически работнику, молодому, но уже чрезвычайно умелому китайцу, Чи-Чи-Ни. Я уже научился вручную набирать короткие тексты и печатать их на недавно купленной машине-«бастонке», но не испытывал особого призвание к профессии типографщика и был признателен отцу, что он не поднимал вопроса о способе моего дальнейшего существования.

Однажды я был послан с заказом в местную мастерскую по изготовлению шрифтов. Пока я ждал его выполнения, я стал наблюдать за работавшим рядом китайцем и был поражен филигранной точностью («артистизмом», подумал я) его действий. Он вручную вырезал резцом на шрифтинке-болванке китайские иероглифы. Его работа не допускала ни малейшей неточности: никакая ошибка не могла быть исправлена, испорченная болванка подлежала немедленному выбрасыванию в утиль. Трудность задачи усугублялась тем, что при всей сложности структуры иероглифа необходимо было безошибочно зафиксировать на шрифтинке ее зеркальное отображение. За время моего наблюдения резчик изготовил несколько шрифтинок, не допустив ни единой ошибки. Мне вспомнилось наблюдение мамы об «аристократическом изяществе» строения рук каждого второго простого китайца, и я представил себе, какую мощную квалифицированную рабочую силу являют собой десятки и сотни миллионов таких виртуозных рук, рассыпанных по необозрим городам и деревням Китая!

Вскоре после моего окончания школы неожиданно для всех вышло постановление советского правительства о репатриации всех русских граждан, желающих вернуться на родину.

Перед нашей семьей встал вопрос: Советский Союз или Америка? На семейном совете родители заявили, что поскольку речь идет обо всем моем будущем, окончательное решение за мной. Я до сих пор с удивлением вспоминаю, насколько просто и естественно, как бы самим собой, ответ мгновенно сформировался в моем сознании. Если прежде несравненно менее существенные для меня возникающие проблемы зачастую порождали длительные гамлетовские размышления, сопряженные с сомнениями, взвешиванием потенциальных последствий альтернативных вариантов решения, в этот критический, переломный момент своей жизни я, не задумываясь, сказал: «Хочу в Россию». По-видимому, этот ответ соответствовал внутренней установке родителей, и на этом обсуждение вопроса, затрагивающего грядущие судьбы всей нашей семьи, завершилось.

Решение было принято без лишних слов, единогласно и бесповоротно.

Это решение в корне изменило нашу жизнь в последующие полгода, поставив перед нами ряд конкретных задач практического порядка. Основная из них состояла в том, как нам распорядиться своей типографией. Весть о предстоящем переселении значительной части эмигрантского общества быстро распространилась по Шанхаю, вызвав значительный ажиотаж как в готовящейся к отъезду, так и в остальной части населения. Отъезжающие, владеющие имуществом, мало пригодным для транспортировки, бросились продавать его, чем вызвали резкое снижение цен в городе. Эта девальвация с особой силой сказалась на таком нестандартном товаре, как печатные машины и шрифты.

В этой ситуации отец принял в высшей степени характерное для него как русского интеллигента решение. К удивлению наших знакомых иностранцев, воспринявших его как непонятное «русское чудачество», он заявил, что вместо того, чтобы продавать по бросовой цене нашу нажитую многолетним трудом типографию, он предпочитает принести ее в дар своей стране и своему народу, чтобы вернуться на родину не с пустыми руками. Это решение поставило перед нашей семьей новую проблему, незнакомую другим отъезжающим. Помимо забот по обеспечению себя теплой одеждой и другими предметами первой бытовой необходимости, мы должны были взять на себя дополнительные расходы и усилия по упаковке типографского инвентаря, подготовке его к столь дальнему путешествию.

Для перевозки репатриантов из Шанхая в Советский Союз был выделен теплоход «Н.В. Гоголь». В эмигрантской среде получила распространение следующая шутка: «За кем приплыл пароход Гоголь? – За Мертвыми душами».

Наша семья попала в четвертую, предпоследнюю очередь репатриантов.

Отплытие было назначено на 6 ноября. К счастью, с утра этого дня выдался недождливый, ясный день. Теплоход причалил к узкому отрезку набережной Вампу, заполнившемуся отъезжающими и провожающими. Меня пришел провожать один Юра Игнатьев.

Мы поднялись по трапу на борт и столпились на палубе, лицом к городу, к которому я вдруг почувствовал никогда не испытанную ранее острую ностальгию. Чтобы как-то отвлечься от нарастающего во мне тревожного ожидания, я стал всматриваться в лица изредка проходящих мимо матросов, впервые встречаемых в моей жизни «настоящих» советских людей, не находя в их чертах ничего особенного, отличающего их от привычного мне русского эмигрантского облика. Время от времени они перебрасывались вполне понятными мне короткими фразами на обычном русском языке. Это почему-то снизило мое внутреннее напряжение.

Внезапно я почувствовал дрожание палубы под ногами. Заработали двигатели теплохода. Я подумал, что это дрожание палубы будет сопровождать нас в течение всего переезда в новый, незнакомый мир. Наступал решающий момент отплытия. И тут щемящее ощущение непреклонно приближающегося расставания со знакомым мне с детских лет миром с новой силой охватило меня.

Я живо ощутил эмоциональный подтекст вспомнившихся стихов Байрона, заученных когда-то без особого проникновения в трагический смысл мотива «навсегда»:

–  –  –

Наплыв непроизвольных, отрывочных воспоминаний, как будто ждавших своего часа, с необычайной яркостью и наглядностью прорвался в моем сознании.

Всплыла в памяти в новом осмыслении слышанная в детстве по местному радио, давно забытая песня:

Wish me luck as you wave me goodbye, With a cheer, not a tear in your eye.

Внезапно работающие двигатели изменили тональность своего звучания, и узкая полоска воды между теплоходом и причалом стала постепенно расширяться. Наше путешествие в будущее стартовало. Я быстро нашел взглядом фигуру Юры Игнатьева, стоявшего у самой кромки воды и усиленно махавшего мне рукой. Таким образом, последним впечатлением, которое я вынес при расставании с медленно удаляющимся из поля зрения шанхайским прошлым, был Ягненок с его непокорным чубом, машущий мне рукой на проие. Не мог я тогда предвидеть, что он через несколько лет также приедет в Советский Союз с женой, поселится в Ташкенте и успешно проявит себя в журналистике.

По мере удаления от Шанхая люди, стоявшие на причале, слились в единую массу, и я с трудом стал различать лишь общие контуры многометровой статуи ангела, воздвигнутой на набережной в память неисчислимым жертвам первой мировой войны (и второй, мысленно добавил я). Равномерное движение теплохода постепенно утихомирило мое нервное возбуждение, и я попытался спокойно подумать о предстоящем нашей семье будущем. По издавна установившейся привычке, я интуитивно стремился облечь свои размышления в литературные образы.

Своеобразным эпиграфом к моим мыслям о стране, с которой отныне была бесповоротно связана судьба нашей семьи, в моем сознании звучали пушкинские строки, обозначающие пределы беспредельной России:

–  –  –

Под влиянием всего перечувствованного в этот знаменательный день, последние две строки претерпели в моем представлении определенную перестановку, соответствующую переживаемому моменту:

«От стен недвижного Китая // До потрясенного Кремля».

Если бы я только мог хотя бы отдаленно предвидеть, какую значимость в моей дальнейшей жизни обретут почти все географические наименования, начиная с «Перми», упоминаемые Пушкиным!

К концу дня наш теплоход минул форт Ву Зунг, охранявший Шанхай со стороны моря, и приблизился к устью реки Вампу. Берега реки стали удаляться друг от друга и вскоре вовсе скрылись из вида. Теплоход вышел в открытое море. Ветер и качка заметно усилились. Вглядываясь в открывшийся со всех сторон бескрайний колышущийся водный простор, я воочию убедился в шарообразности земли, почти на ощупь осязая изгиб земного шара по ту сторону горизонта, таящего за собой неопределенность открывающегося передо мной будущего.

–  –  –

8-го декабря 1947 года наша семья в составе четвертой партии репатриантов выехала на борту теплохода «Н. В. Гоголь» из Шанхая на Родину.

1) Порт «Находка». На пятый день плавания «Н. В. Гоголь» прибыл в порт «Находка», недалеко от Владивостока. Мы все с нетерпением ждали первой встречи с родной незнакомой землей и ее обитателями, рисовавшимися нам в нашем воображении людьми какой-то особой породы, живущими отличными от наших, возвышенными интересами, связанными с воспоминаниями о великой войне и о своем недавнем ратном подвиге. Поэтому выявившаяся вскоре всеобщая поглощенность населения Находки самыми повседневными житейскими заботами и их явная неготовность поддерживать в отвлеченно-приподнятых тонах разговоры об историческом значении победы над фашизмом, какие стремился завязать с ними отец, поначалу несколько озадачили его, но через определенное время способствовало тому, что мы почувствовали себя на равной ноге с местными жителями, как будто съели с ними не один пуд соли.

Удручающее впечатление на нас с мамой произвела встреча на улице с безногим инвалидом в каталке; мы молча остановились на месте, не зная, как должным образом реагировать на это трагическое напоминание о недавней войне. Мы долго не могли свыкнуться с видом изувеченных войной людьми, к которому местные обитатели относились как к чему-то прискорбному, но привычному.

В Находке мы пробыли около месяца, дождавшись за это время следующей, пятой (и, как выяснилось впоследствии, последней) очередью шанхайской эмиграции, которую встретили как старожилы. За этот месяц наша семья успела сблизиться с некоторыми шанхайцами, с которыми не была даже знакома прежде. Особо сдружились мы с Ксенией Прокофьевной и Юрием Михайловичем Усольцевыми. Юрий Михайлович рассказывал, что он во время революции служил офицером на «том самом» знаменитом крейсере Аврора.

Нам предложили для поселения ряд сибирских городов от Кемерово до Молотова (как тогда называлась Пермь). Я тотчас вспомнил пушкинское «от Перми до Тавриды» и поэтому охотно поддержал отца, когда он предложил выбрать этот город как наиболее западный в предложенном списке. Началась подготовка к отъезду. Тут выявилось одно затруднение, связанное с нашей типографией, составлявшей наиболее громоздкую, трудную для транспортировки часть нашего багажа. Грузить ее на поезд предстояло силами самих отъезжающих. Уже при погрузке на «Н.В. Гоголь» в Шанхае слышны были недовольные голоса; теперь они звучали с удвоенной силой. Я уже с тревогой задумывался о том, как мы будем разгружать типографию в Молотове, конечном пункте нашего пути, при значительно поредевшем составе поезда, когда практически мало к кому будет обратиться за помощью.

Не знаю, как бы разрешилось это затруднение, если бы кто-то из официальных лиц Находки не предложил отправить типографию во Владивосток, выделив для этого местных грузчиков. Отец согласился. Нам выдали на клочке бумаги расписку, что такого-то числа от Сильницкого Г. А.

принята типография в количестве стольких-то печатных машин и наборов шрифтов для отправки во Владивосток. Эта расписка была впоследствии утеряна нами. Так плод многолетних тяжелых трудов нашей семьи был в мгновение ока безвозвратно утрачен. Впоследствии я не слышал от родителей ни единого сожаления или упрека по поводу этой утраты, возможно, потому, что, в конце концов, так или иначе замысел отца осуществился и типография дошла до своего назначения.

За несколько дней до отъезда мы узнали, что Ксения Прокофьевна Усольцева получила приглашение на работу в находкинский Клуб моряков и они с Юрием Михайловичем остаются на постоянное жительство в Находке. По контрасту с трудностью устройства на работу в Шанхае всех поразила легкость, с которой удалось это осуществить в Советском Союзе. Так, еще не тронувшись с места мы испытали первое свое расставание в своей новой жизни.

Поездка в теплушках через всю Сибирь заняла у нас чуть меньше трех недель. 3-го января 1948 г. в морозное ясное утро наш эшелон прибыл в Молотов. Начальник поезда сообщил, что «через два часа состав отправляется в конечный пункт своего назначения, районный центр Березники. Оказалось, к нашему разочарованию, что нам предстояло обосноваться не в крупном областном центре, как остальным репатриантам, высадившемся на предыдущих этапах нашего путешествия через Сибирь, а в каком-то глубинном городке, неизвестном никому из наших попутчиков. Двое из ехавших в одной теплушке с нами, тромбонист Шевчук и кларнетист Соболев, были профессиональными музыкантами, заранее согласовавшими свое поступление на работу в Молотовский Оперный театр, представительница которого встретила их на вокзале с грузовой машиной и способствовала их высадке и отъезду в город».

Тут отец принял одно из своих наиболее судьбоносных для нашей семьи решений: он велел нам выгружаться прямо на перрон.

С помощью немногочисленных оставшихся в поезде попутчиков мы с трудом спустили свои чемоданы на землю; больше всего нам доставило хлопот пианино. Невольно мелькнул в мыслях вопрос о том, что бы мы делали, если бы были дополнительно ко всему обременены непомерным грузом типографии, С замиранием сердца я проводил взглядом медленно тронувшийся с места и исчезнувший за поворотом железнодорожных путей наш эшелон, ставший вдруг самым дорогим и близким.

Я до сих пор не перестаю удивляться смелостью этого отцовского решения, Мы оказались совершенно одни, в тридцатиградусный мороз, без единого знакомого человека в чужом городе, без каких-либо определенных перспектив на будущее. Впоследствии я в полной мере осознал, какую решающую роль во всей моей последующей жизни сыграло то обстоятельство, что мы начали нашу новую жизнь не в глухой глубинке, а в областном центре, университетском городе с интенсивной культурной жизнью.

Отец велел нам с матерью остаться на перроне и сторожить вещи, а сам отправился в город на разведку. Он отсутствовал около часа, показавшегося мне самым длительным в моей жизни. Вернувшись, он огорошил нас известием, что он купил дом. Оказалось, что он случайно познакомился с какой-то женщиной, жившей по близости и продававшей дом, узнал от нее, что сумма денег от продажи нашего пианино будет достаточной, чтобы расплатиться, и уже договорился с водителем вокзальной грузовой машины и грузчиками, чтобы переехать. Так, не успев оглянуться на новом месте, мы стали домовладельцами.

Наш новоявленный район, вполне оправдывавший свое наименование «Нахаловки», был расположен на самой окраине Молотова, в непосредственной близости к большому железнодорожному мосту через реку Каму, связывавшему город и все Приуралье с европейской частью России. Весь район был застроен одноэтажными обветшалыми деревянными зданиями, и слово «дом» применительно к нашему только что приобретенному жилью звучало как сильно приукрашенное преувеличение. Однако никогда прежде я не испытывал такого глубокого удовлетворения от чувства крыши над головой, как вечером того дня, засыпая под стук колес поездов, проходящих, казалось, у самого нашего порога.

Утром я отправился на первую свою ознакомительную прогулку. Выйдя к мосту, я долго созерцал его массивные каменные опоры, составлявшие с близкого расстояния резкий контраст своей монументальностью с покосившимися, почерневшими от времени строениями на берегу, размышляя о символичности этого контраста между грандиозностью строительства нового и наследием ветхого прошлого в современной России… Внезапно раздался резкий окрик. Ко мне подошел человек в военной форме и раздраженно сказал, что прилегающая к мосту зона является запретной для частных лиц и я подлежу оштрафованию за нарушение закона. Я стал объяснять, что лишь накануне приехал на жительство в Молотов и еще не успел ознакомиться с местными законами. Он перебил меня, спросив. где и у кого я остановился, и затем отпустил меня, велев впредь не приближаться к мосту ближе положенного расстояния. Я с некоторым удивлением отметил, что этот инцидент не только не выбил меня из колеи, но наоборот, утвердил меня в чувстве, что я действительно стал «своим» в новой среде и должен отныне подчиняться новым правилам поведения и принять на себя новые обязательства.

В последующие несколько дней при нашей попытке оформить свою покупку выявилось два неожиданных затруднения. Во-первых, оказалось не так просто продать пианино. Во-вторых, возникли определенные затруднения с юридическим оформлением продажи дома. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы по прошествии около недели с небольшим отец не вернулся однажды в сильном возбуждении из города и не сообщил, что он случайно встретил знакомого по Шанхаю музыканта, Вахромова, приехавшего в Советский Союз с одной из предыдущих очередей репатриантов, и тот пригласил его на работу в оркестр одного из городских клубов с предоставлением временного жилья в здании клуба. Мы щедро расплатились с нашими несостоявшимися продавцами недвижимого имущества и переехали на новое местожительства.

В клубе им. Толмачева, расположенном в центральном районе Молотова, нам выделили небольшую комнату, где хранились музыкальные инструменты и которая до позднего вечера была полна людьми, так что мы обретали тишину и спокойствие лишь перед самым сном. В отличие от мамы, отца это не слишком удручало благодаря его общительному темпераменту. Понемногу стал налаживаться наш непритязательный быт. Я начал осваивать особенности своего нового местопребывания.

Лицо города Молотова (древней Перми) определяется его расположенностью на левом берегу великой реки Камы. В окрестностях города течение реки в основном принимает почти перпендикулярную направленность с севера на юг, задающее пространственную ориентацию двух центральных городских магистралей и города в целом. Одна из них, улица Ленина, расположена параллельно Каме в трех кварталах от нее и делит город на две продольных части, прилегающей к реке и более удаленной от нее. В середине города улица Ленина пересекается под прямым углом с проспектом Карла Маркса, открывающим прямолинейную мысленную перспективу через всю Сибирь вплоть до Тихого Океана, то есть представляющим продолжение недавно пройденного нами пути от Находки до Перми. Таким образом, проспект Карла Маркса постоянно ассоциировался в моем подсознании с дорогой, ведущей в прошлое, тогда как вид, открывающийся в западном направлении с высокого берега Камы, символизировал туманное, но манящее будущее. Это будущее слилось в моем воображении со зрительным образом единственного знакомого мне созвездия Большой Медведицы, легко различимого мной на небосводе над Камой.

В последующие несколько месяцев образ Камы прочно вошел в состав моего сознания, восполнив некий унаследованный из шанхайской жизни духовный вакуум, определяемый дефицитом полноценного общения с природой. Настоятельной потребностью для меня стали ежедневные длительные прогулки по набережной вдоль Камы, во время которых я ощущал, как какие-то прежде атрофированные клеточки моей души наливались жизнью и распрямлялись навстречу открывающимся взору беспредельным камским просторам.

На пересечении проспекта Карла Маркса и улицы Ленина был городской сквер, в глубине которого возвышался Молотовский Театр оперы и балета.

Шанхай дал мне самое поверхностное и отрывочное знакомство с классическим музыкальным искусством по изредка звучавшим по радио оперным ариям и оркестровым произведениям, слушание которых неизменно сопровождалось острым чувством сожаления, что испытываемое наслаждение является временным, через несколько секунд обреченное на исчезновение и что нет в мире силы остановить, продлить, увековечить прекрасное мгновение. В этом смысле музыка, в отличие от поэзии, навеки воплотившейся в слове, олицетворяла для меня противоречивость бытия, сочетающую несказанную красоту с текучестью и недолговечностью, незащищенностью от неумолимой поступи времени. Теперь же я получал возможность по своему изволению выбирать из широкого репертуара театра музыкальные произведения, известные мне ранее лишь по их названию и по имени создавших их композиторов. Цена дешевых билетов на балконе была вполне доступной, в кассовом зале не было никакой очереди, и я мог спокойно запасаться билетами на несколько дней вперед. Именно в течение этого первого моего года в Молотове я познакомился с наиболее популярными операми Чайковского, Глинки, Верди и Бизе. Это побудило меня возобновить многочасовые занятия на пианино и аккордеоне, привезенные нами из Шанхая.

Однажды я прочитал на улице большое объявление о наборе в июле на первый курс Молотовского госуниверситета им. Горького и увидел в этом разрешение вопроса о моем будущем. Заручившись нотариально заверенной копией аттестата Junior Cambridge и его переводом на русский язык, я явился в приемную комиссию университета с вопросом, может ли он служить заменой советскому аттестату зрелости.

Получив утвердительный ответ женщины – ответственного секретаря комиссии, я испытал необыкновенный подъем духа:

передо мной выстраивалась четкая перспектива будущего, сменившая тревожную неопределенность, не покидавшую меня с момента отъезда из Шанхая. Однако мое радостное одушевление было омрачено реакцией отца, который стал настаивать на том, чтобы я не искал легкого пути на своей новой родине, но поступил осенью в обычную школу, дабы получить «настоящее»

советское среднее образование как и у всех остальных моих сверстников, тем более что я был на пороге восемнадцатилетнего возраста, стандартного срока сдачи экзамена на официальный аттестат зрелости. Мои возражения, что это означало бы потерю целого года (18 лет мне должно было исполниться уже ближайшим летом), отметались как несущественные отговорки, поскольку «у меня вся жизнь впереди» и надо с самого начала строить ее на прочном, а не на зыбком основании. Так впервые в моей жизни возникло принципиальное разногласие с отцом и соответствующая напряженность в семье.

Через несколько дней во время моей привычной прогулки по набережной Камы я несколько отклонился в сторону и набрел на двухэтажное деревянное здание с вывеской: «Молотовская Областная Заочная Средняя Школа Взрослых». Я вошел, постучался в дверь с надписью «Директор» и встретился с человеком, которого я до сих пор считаю сыгравшим самую ключевую, благотворную роль в моей российской судьбе. Это была Надежда Григорьевна Конюхова, женщина лет пятидесяти пяти, с молодыми, необычайно живыми и светлыми глазами, которая сразу напомнила мне мою шанхайскую бабушку.

Внимательно выслушав мою нестандартную историю, в ответ на мой вопрос о возможности поступить учеником в ее школу, она сказала, что для этого я должен написать «проверочное» сочинение на любую тему по моему выбору из школьной программы по русской литературе. Я выразил готовность тотчас же подвергнуться испытанию. Она усадила меня за свой письменный стол, положила передо мной стопку тетрадных листов, проштампованных школьной печатью, сказала: «У вас три часа времени. Пишите» и вышла из своего кабинета.

Я выбрал наиболее выигрышную на мой взгляд тему: «Лермонтов и Байрон», не подозревая, что как раз в это время в стране разворачивалась идеологическая кампания по борьбе с космополитизмом. Стремясь произвести наилучшее впечатление своим знанием литературы и владением русским языком, я вдохновенно исписал 12 страниц. «Приходите за ответом завтра», – сказала она. Когда я явился на следующий день, она коротко сказала: «Тройка».

Не знаю, сумел ли я скрыть свое разочарование такой сухой оценкой, но она быстро прибавила: «Беру вас в десятый класс. С расписанием занятий можете познакомиться в канцелярии». Через пять лет по окончании университета, когда я поступил на работу в эту самую Заочную школу взрослых учителем русского языка и литературы, Надежда Григорьевна дала мне прочитать мое вступительное сочинение: 17 грамматических и стилистических ошибок (!!).

Вечная моя благодарность светлой памяти Надежды Григорьевны Конюховой, взявшей на себя ответственность в те непростые годы принять в школу с нарушением всех формальных правил незнакомого молодого человека с сомнительным прошлым!

Уроки в школе проводились по четыре вечерних часа во вторник и пятницу; вечером в среду и в воскресенье до обеда давались индивидуальные консультации и принимались зачеты. Я усердно включился в занятия; ни о каком «завертывании» с уроков не могло быть и речи. Учащиеся были в основном намного старше меня, преимущественно из рабочей среды бывших военных и работников следственных органов. Лишь один был моим ровесником – невысокого роста, подслеповатый Володя Четвериков, с которым у меня завязались близкие дружеские отношения на многие последующие годы.

При всей его невзрачной внешности он обладал незаурядными литературными способностями. Надежда Григорьевна однажды зачитала перед классом очередное его сочинение, и я был поражен широтой его эрудиции и умением образно выражать свои мысли. Когда я узнал, что он, как и я, собирался этим летом поступать в университет, это еще более сблизило нас. У меня, как и ни у кого в школе, не было сомнений, что он будет поступать на филологический факультет. К моему удивлению, он выбрал открывающийся новый факультет – юридический.

Что касается меня, то здесь никаких сомнений не было: только филологический факультет с его литературоведческим отделением, и никакой больше. Я читал школьный учебник по русской литературе XIX века как захватывающий роман и вскоре выучил его наизусть. Сами произведения были в основном известны мне; но сведений о биографиях писателей, о хронологических соотношениях между ними, о времени и порядке появления их трудов, о различных обстоятельствах их частной и общественной жизни у меня было чрезвычайно мало. Имя А.И. Герцена было совершенно новым для меня. Я как раз в это время купил его монументальную книгу «Былое и думы»

и буквально бредил образом В.Белинского, «Неистового Виссариона».

Однажды под вечер в клуб им. Толмачева заявился человек, представившийся как Портной, директор металлургического завода в районном городе Нытва, и стал интересоваться, не согласиться ли кто-либо из недавно приехавших, как он слышал, из Китая русских, владеющих английским языком, проводить занятия по этому языку с техническим персоналом его завода?

Никто не отозвался. Присутствовавший при этом отец сказал, что для такого ответственного дела мало уметь практически кое-как изъясняться на английском языке, но надо иметь официальное образование в английской школе, и что он знает только одного человека из приехавших, который отвечает этому условию: это его сын, имеющий диплом Junior Cambridge. Через несколько минут в двери нашей комнаты вошел отец в сопровождении Портного и изложил мне суть дела. Я быстро согласился. Видно было, что Портной был несколько озадачен моей молодостью, но после того, как увидел мой английский аттестат, успокоился, и они с отцом приступили к деловому обсуждению условий соглашения. Они были чрезвычайно льготными для нас.

Я должен был приезжать вечерним поездом в Нытву в любой удобный для меня день и в последующие два вечера после рабочего дня проводить по четыре часа занятий по имеющимся в заводской библиотеки учебникам. Я сразу прикинул, что самым приемлемым для меня днем приезда в Нытву был вторник, так как следующие два дня были у меня свободны от занятий в школе. Это не встретило возражений, и мы приступили к официальному составлении трудового договора с помощью заводского юриста, предусмотрительно приглашенного с собой Портным. Точного размера оплаты не помню, но она была очень щедрой по тем временам. Очевидно, Портной принадлежал к тем дальновидным руководителям, которые предвидели роль английского языка в техническом прогрессе будущего и не жалели средств, чтобы подготовиться к нему заблаговременно.

В ближайший вторник я пришел на занятия в школу с дорожной сумкой.

Поезд на Нытву отходил от вокзала Пермь Вторая поздно вечером, и у меня было достаточно времени успеть на него после конца уроков. Помню тревожное чувство ожидания на морозном перроне в преддверии этой первой в моей жизни самостоятельной деловой поездки. Так в самые трудные первые месяцы нашей жизни в Молотове неожиданно для самого себя я стал вносить свою лепту в материальное обеспечение нашей семьи, зарабатывая не меньше, чем отец в оркестре Вахромова.



Pages:   || 2 |
Похожие работы:

«АНТРОПОЛОГИЯ А НТРОПО А. К. Байбурин ЗАМЕТКИ О КУЛИНАРНОЙ СИМВОЛИКЕ: "пересол" КК улинарные символы и соответствующие метафоры относятся к числу базовых средств усвоения и описания наиболее значи мых ф...»

«Открытие новых групп крови. Кровь потомков или. предков? Во все времена кровь являлась самой большой тайной живого организма. Это самая удивительная в мире жидкая ткань, непрерывно движущаяся по сосудам, которыми пронизан организм человека. Это целый мир, состоящий из клеток, каждая из которых, перемещаясь с невероятной скорос...»

«Содержание стр. Цели и задачи дисциплины 1. Место дисциплины в структуре ОПОП 2. Требования к результатам освоения дисциплины 3. Объем дисциплины и виды учебной работы 4. Содержание дисциплины 5.5.1. Содержание разделов и тем дисциплины 5.2. Разделы дисциплины и междисциплинарные свя...»

«ОГЛАВЛЕНИЕ Информация для пользователя Инструкции по безопасности Введение Характеристики проектора Комплектация Общий вид проектора Использование устройства Панель управления Порты подключения Пульт дистанционного управления Установка батарей Использование пульта дистанционного управления Подключение...»

«CVR-70HDi АВТОМОБИЛЬНЫЙ ВИДЕОРЕГИСТРАТОР ИНСТРУКЦИЯ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ www.streetstorm.ru www.streetstorm.ru Предостережение Не подвергайте устройство ударам.– Это может привести к повреждению и возникновению неисправностей. Поддерживайте чистоту ветров...»

«CCPR/C/99/D/1577/2007 Организация Объединенных Наций Международный пакт Distr.: Restricted* о гражданских и политических 20 August 2010 Russian правах Original: English Комитет по правам человека Де...»

«РЕШЕНИЕ 25 марта 2015 года № 345/73 г.Тара Об утверждении схемы двухмандатных избирательных округов Тарского городского поселения по выборам депутатов Совета Тарского городского поселения третьего созыва 13 сентября 2015...»

«О.Винфрид Вермтер Чашу спасения прииму Кровь Христова в жизни христианина Розарий Крови Христовой в жизни верующего Перевод с польского Ольги Тимофеевой Название оригинала: W. Wermter, Kielich zbawienia wezm. O Krwi Chrystusa w yciu chrzecijanina, Czstochowa 1999 Тайна 1. ГОСПОДЬ ИИСУС ПРОЛИЛ КРОВЬ ПРИ ОБРЕЗАНИИ Святость жизни и ч...»

«АПОСТОЛ, 243 ЗАЧАЛО (КОММ. НА ФИЛ. 2:25-30) СРЕДЫ 20 НЕДЕЛИ 2:24-30 ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКИЙ ТЕКСТ (2:24-30) СИНОДАЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД ИОАНН ЗЛАТОУСТ (Стихи 2:25-27) (Стихи 2:28-30) (Должно служить святым) (Или умереть ему с голоду?) (Уверенность в том, что священники преступают закон Божий, преклоняет ко злу) (У него не...»

«ПОСЛЕСЛОВИЕ Когда человек постоянно живёт мыслями, чувствами, поступками определённой окраски, например злобой, ненавистью, местью, или противоположными: щедростью, бережливостью, милосердием, любовью его со-Знание выстраивается соответственно. Вибрацией к вибрации внач...»

«УРОВНЕМЕР УЛЬТРАЗВУКОВОЙ ВЗЛЕТ УР ИСПОЛНЕНИЯ УР-2хх РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ Часть I В17.00-00.00-20 РЭ Россия, Санкт-Петербург Система менеджмента качества ЗАО "ВЗЛЕТ" соответствует требованиям ГОСТ Р ИСО 9001-2008 (сертификат соответствия № РОСС RU.ИС09.К00816) и международному стандарту ISO 9001:2008 (сертификат соответствия №...»

«Mdulo 3 Unidad 11 A: Reservar una mesa por telfono. Cundo? A qu hora? Dnde? Para cunta gente? Caso acusativo. Pronombres personales del caso Acusativo. B: Eligir un restaurante Para principiantes 0 – А1 En la gramtica rusa el CASO ACUSATIVO se utiliza para indicar:el objeto de una accin в (en), на (a) Direccin o movimiento. Se utiliza despus de las p...»

«CCPR/C/108/D/1808/2008 Организация Объединенных Наций Международный пакт Distr.: General о гражданских и политических 26 September 2013 Russian правах Original: English Совет по правам человека Сообщение № 1808/2008 Соображения, принятые Комитетом на его сто вос...»

«7. Pontyfykal. Sy yest sluzhebnyk stytel'skyiy sderzhash v syebye, po Chynu stye Vostochnyye Ts[e]rkvy, Lyturhyiyu S[vyaty]tyelskuyu, os [v]yashchyeniye Antyimysov Myro s[vya]t[o]ho, postanovl...»

«УДК 82-312/9 ББК 84(2Рос-Рус)6-4 Е 27 Разработка серии Е. Савченко Иллюстрация на обложке В. Нартова Евтушенко, Алексей Анатольевич. 27 Танкист / Алексей Евтушенко. — Москва : Эксмо, 2014. — 384 с. — (...»

«(YTBEPXAAIO OTJIACOBAHO HaqalrrurK yrlpaBreHuq rlo HaA3opy B Ieuepalsurtii AIrpeKl'oP HeQreropuofi, MeraJrJrypruqecKofi ra oAo raso4o6sI earcu1efr rrpoMbIruJreHHocrrr Bsrco'rafiurnfi A.I4. flePenenHIIr,IH...»

«Вышестоящий орган управления: Управление образования администрации муниципального района "Княжпогостский" Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение “Средняя общеобразовательная школа ” пгт Синдор Рабочая программа учебного предмета основы безопасности жизнедеятельности (основное общее образование, очно-заочное обучение) (Рабочая...»

«Кривошеев Алексей Викторович ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ И ЭСТЕТИЧЕСКОЕ ПОЗНАНИЕ В ФИЛОСОФСКОМ ПРОЕКТЕМ. М. БАХТИНА: ЭКСПЛИКАЦИЯ ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКОГО СМЫСЛА Анализируется философия поступка М. М. Бахтина. Опираясь на работу К философии поступка рассматривается проблема поиска Бахтиным необходимого основания (д...»

«"Пожежна безпека: теорія і практика" №15’2013 УДК 614.84 С.В. Цвиркун, к.т.н., доц., Академия пожарной безопасности имени Героев Чернобыля ОБЕСПЕЧЕНИЕ БЕЗОПАСНОЙ ЭВАКУАЦИИ ЛЮДЕЙ ПРИ ПОЖАРЕ В ПОМЕЩЕНИИ ГОСТИНИЦЫ ВЫСОТОЙ БОЛЕЕ 26,5 М. Представлено рассчеты критического значения опасных факторов пож...»

«инструкция по эксплуатации RU Инфракрасный датчик температуры TW70xx 09 / 2012 706229 / 00 Содержание Общие положения 1.1 Информация о руководстве по эксплуатации 1.2 Система обозначений, используемая в руководстве 1.3 Ответственность и гарантия 1.4...»

«Вестник Томского государственного университета Философия. Социология. Политология 2013. № 2 (22) УДК 340.124 Б.О. Бикс О ФИЛОСОФИИ В АМЕРИКАНСКОМ ПРАВЕ: АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ ПРАВА1 Эта статья была написа...»

«18 October 2005 Туркменистан: правительство использует принудительное переселение в качестве инструмента репрессии Принудительное переселение – один из многих способов, с помощью которых пожизненный президент Сапармурат Ниязов осуществляет свое авторитарное правление...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.