WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:     | 1 ||

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования ...»

-- [ Страница 2 ] --

Тем временем наступила уральская континентальная весна с по-летнему жаркими, солнечными днями и прохладными вечерами, придававшими особое очарование моим прогулкам по камскому бульвару. Занятия в школе шли своей чередой. Я строго придерживался разработанного в школе плана сдачи индивидуальных зачетов по профилирующим предметам аттестата зрелости.

Наименьшие трудности я испытывал с математикой и русской литературой, наибольшие – с русским письменным языком, со многими правилами которого я только сейчас впервые познакомился.

В июне наступила экзаменационная пора. Все экзамены, за исключением сочинения, были устными. Непривычка отвечать на русском языке первоначально смущала меня, но я быстро научился справляться с чувством неловкости, и в целом сдал экзамены успешно. Осталось досдать ряд предметов, не представленных в аттестате, но предусмотренных в школьном учебном плане, что я также успешно выполнил. Наконец, состоялся торжественный выпускной акт с поздравлениями, фотографированием на память и вручением аттестатов. Я с трудом мог поверить, что менее чем за пять месяцев мне удалось успешно разрешить столь радикальную задачу.

Когда я явился в приемную комиссию университета, женщина-секретарь при виде меня изменилась в лице и стала сбивчиво извиняться, что она тогда ошиблась, что зарубежные дипломы недействительны и что для поступления нужен наш советский аттестат зрелости. Когда я протянул ей мой аттестат она не могла ничего понять, долго недоверчиво поворачивала его из стороны в сторону как бы ища следы подделки. Наконец, удостоверившись, что все подписи и печати на месте, и лишь переспросив, какая школа мне его выдала и записав имя ее директора, велела мне написать заявление с просьбой допустить меня до приемных экзаменов на филологическое отделение историкофилологического факультета. Не мог я предположить, что через несколько лет она подружится с моей матерью и станет близким другом нашей семьи.

На вступительных экзаменах среди множества поступающих я обратил внимание на живого общительного юношу с подкупающей открытостью готового вступить в дружеское общение с окружающими. Разговорившись с ним, я узнал, что зовут его Миша Печерский, что у него два младших брата и что рабочая семья его живет на Мотовилихе, в одном из отдаленных городских районов. Я отметил для себя, что мне повезло с самого начала сойтись с типичным представителем молодого советского поколения, к тому же подлинно пролетарского происхождения, о каких до этого мне доводилось только читать. Когда я узнал, что он пишет стихи и готовится стать поэтом, я почувствовал особую внутреннюю близость к нему и на всех последующих вступительных экзаменах относился к нему как к давнишнему знакомому. Мы оба успешно выдержали конкурсные испытания, и на всю последующую жизнь я нашел в нем самого близкого и верного друга.

2) Мои университеты. 1 сентября 1948 года с раннего утра у меня было необыкновенно приподнятое настроение. Я не мог до конца поверить, что отныне я полноправный советский студент – само это слово как-то особо многозначительно звучало в моем воображении. Перед первокурсниками факультета, битком заполнившими громадный зал на первом этаже, выступил декан, поздравивший нас с поступлением и разъяснивший общее устройство университета и распорядок студенческой жизни. За ним выступил профессор русского языка Иван Михайлович Захаров, сразу расположивший к себе меня (как и, по-видимому всю аудиторию) своим внешним видом и задушевным, приветливо-отеческим тоном своей речи.





Это был пожилой человек с бородкой, напоминавший всем знакомый образ М.И. Калинина. Он удивил нас первыми своими фразами: «Вы думаете, что вы поступили на филологический факультет? На самом деле, вы поступили на философский факультет». И стал разъяснять в доступных моему пониманию и чрезвычайно близких моему сердцу словах, что древнегреческий корень «Логос» – «с большой буквы!», как несколько раз подчеркнул он, – лежащий в основе греческого же слова «филология», несет значение не просто «Слова» (тоже с большой буквы!), но обозначает непередаваемую ни в одном из современных европейских языков неразрывную связь «Слова» и «Мысли». В подтверждение он привел несколько выдержек из книги незнакомого мне русского филолога А.А. Потебни «Мысль и язык».

Филфак, на котором протекали основные события моей студенческой жизни на протяжении последующих пяти лет, был расположен в правом (от центральной лестницы) крыле второго этажа. Приподнятое настроение первого университетского дня не покидало меня в последующие полтора-два месяца. Я просыпался каждое утро с радостным предвкушением вновь приобщиться к новой, ставшей для меня стабильной и обеспеченной на обозримое будущее, не подлежащей никаким непредвидимым превратностям среде обитания, в которой мое «я» нашло свое естественное жизненное проявление. Это было совершенно новое качество человеческого общения, всецело определяемое единством жизненного статуса всех его участников, не зависящего ни от каких привносных внешних факторов типа социального или материального положения их семей, но исключительно от их личностных особенностей. Ни в Реми, ни, тем более, в колледже Жанны д’Арк; где мне всегда в большей или меньшей степени сопутствовало чувство определенной дистанцированности от моего окружения, не было такого ощущения «себя на месте». Размышляя об этом, я пришел к выводу, что все дело было в той общей психологической атмосфере, которой я дышал здесь и там. Даже в эколь Реми у многих моих одноклассников мне виделась, с моей нынешней точки зрения, их чрезмерная поглощенность материально-собственническим аспектом жизни. Как раз в это время я прочел на английском языке случайно попавшуюся мне на открытом читательском доступе к последним библиотечным поступлениям статью Оскара Уайльда «Душа человека при социализме», где тот в свойственной ему парадоксально-афористической манере доказывал, что только при ликвидации частной собственности человек будет гарантирован от вторжения общества в его личную жизнь, то есть обретет подлинную свободу. Эта мысль хорошо «легла» на недавно испытанное мною чувство облегчения, когда непредвиденные обстоятельства «освободили» нашу семью от непомерного груза типографской собственности.

Я все более отчетливо укреплялся в убеждении, что открывающийся мне с каждым днем советский образ жизни с его установкой на преобладание коллективных интересов над частными в наибольшей степени отвечает моим духовным потребностям. Бросающаяся в глаза по контрасту с шанхайскими оценочными критериями очевидная неактуальность для моих однокурсников вопросов финансового или служебного положения их родителей служила для меня отрадным облегчением, значимость которого для моего душевного состояния все более отчетливо давало о себе знать.

Никакие привходящие внешние обстоятельства не отвлекали теперь от самого главного и, как оказалось, интересного: воспринимать людей не через призму их материального благосостояния, а в их естественной человеческой сущности.

Наша филологическая группа насчитывала около тридцати студентов;

приблизительно столько же было в составе «историков», наших ближайших соседей по факультету. Между двумя отделениями сразу установились товарищеские отношения, не лишенные некоторых элементов доброжелательного дружеского соперничества, проявляемого в наделяемых друг другу шутливых кличках; они нас окрестили «филологами-болтологами», мы парировали: «историки-истерики». В целом наличие общих лекционных курсов, соседство многих студентов обоих отделений по общежитию, общие поездки в колхоз с течением времени сыграли сушественную роль в выработке чувства факультетской солидарности и установлении личных дружеских связей, сохранившихся на многие последующие годы. Мужская часть факультета, составлявшая меньшинство на обоих отделениях, присвоило себе, по примеру пеших воинов древней Греции, наименование «гоплитов».

Наша группа «гоплитов» первого курса филологического отделения включала всего лишь четыре студента. Помимо нас с Мишей это были Юра Суворов и Володя Лепескин. Мой тезка Суворов приехал из сибирской глубинки в Пермь, где у него проживала тетя, и поселился в общежитии; через него мы приобщились к своеобразной жизни студенческой «общаги». Это был спокойный, выдержанный юноша, отличающийся своим уравновешенным отношением к окружающим от экспансивного Миши Печерского с его все более отчетливо проявляющимся холерическим темпераментом. Эти черты Юры, в сочетании с его ровным характером, обеспечили ему множество дружеских отношений в общежитии и на других факультетах. Особенно тесные товарищеские связи установились между ним и студентом-историком Славой Мухиным, всячески поддерживающим Юру в его чреватом конфликтами увлечении миловидной студенткой биологического факультета Леной Верхоланцевой.

Володя Лепескин был участник Великой отечественной войны и соответственно значительно превосходил нас по возрасту и жизненныму опыту.

На войне он отморозил пальцы обеих рук, которые ему ампутировали, оставляя одни ладони с узкими щелями между основаниями прежних пальцев. Таким образом, он имел статус инвалида войны; но мы, младшие, его таковым не воспринимали вследствие его неизменно веселого нрава и неистощимого «хохляцкого» юмора. Он уверенно справлялся со всеми бытовыми потребностями: пользовался ложкой и вилкой за столом, листал книги, записывал лекции, застегивал и расстегивал пуговицы на одежде и т. д. Его заботливая жена Вера, бывшая медсестра, выходившая его в госпитале, помогала ему, по моим наблюдениям, лишь в двух вещах: в разрезании твердой пищи ножом и в завязывании галстука. Они с женой имели двухкомнатную квартиру в центре города, где мы проводили многие наши курсовые праздничные мероприятия. Он был членом партии и пользовался большим уважением у администрации факультета. Мне часто думалось, что Володя Лепескин представляет собой столь же показательное для своего времени явление, как популярный литературный образ Алексея Мересьева, и в не меньшей степени достоин своей «Повести о настоящем человеке». Отношение к нему нашего молодого поколения было двояким, сочетающим непризнание какой-либо его физической ущербности сравнительно с нами и свободную непринужденность дружеского общения на совершенно равноправных началах с подсознательным пониманием его большей человеческой и социальной значимости, чем не нюхавшие пороха юнцы, случайно оказавшиеся вместе с ним в одной жизненной упряжке.

Как с давнишним знакомым я встретился в стенах университета с Володей Четвериковым, поступившим на юридический факультет. Он быстро нашел применение своим поэтическим способностям, войдя в редсовет популярной общеуниверситетской стенгазеты «Перец», оформляемой красочными карикатурами с сатирическими поэтическими подписями и регулярно вывешиваемой на лестничной площадке между первым и вторым этажами.

Медленнее налаживались дружеские отношения с женской частью курса.

Лед был сломан нашей однокурсницей Лией Баландиной, проживающей в поселке Нижняя Курья, в нескольких километрах южнее Молотова. Заметив, по-видимому, некоторую стеснительную неловкость со стороны наших юношей, она в самом естественном, непринужденно-дружеском тоне стала завязывать ряд ни к чему не обязывающих бесед с нами. Решающую роль в образовании нашего курсового коллектива, выделяющегося в последующие годы на факультете своей дружеской спаянностью, сыграла инициатива Лии, пригласившая всех желающих с курса провести вместе выходной день на природе в ее родной Нижней Курье. Откликнулась значительная часть группы.

Если в начале дня при сборе на станции Пермь Вторая чувствовалась какая-то степень отчужденности между участниками встречи, то к вечеру при расставании на той же железнодорожной станции дня мы все давно перешли друг с другом на «ты», как будто не один год варились в одной каше. С этого дня Володя Четвериков, которого я привлек к участию в этом мероприятии, прочно вошел в нашу компанию.

Наиболее яркие фигуры, находящиеся в центре внимания университетской общественности, виделись мне в своего рода эстетическом свете, как законченные художественные образы, сошедшие со страниц какогото литературного произведения из студенческой жизни: Юрий Мельков, секретарь комсомольского комитета, пользовавшийся непререкаемым авторитетом в университете; видный деятель студенческого профкома Волочков, характеризуемый Четвериковым в «Перце» как «гроза прогульщиков, втирателей очков»; Инна Быкова, известная как «совесть филфака»; Володя Радкевич, признанный пермский поэт и представитель местной богемы; Юрий Котков, чемпион университета и Молотовской области по шахматам, первый острослов вуза; певец Балалаев, неизменно завершавший своим знаменитым басом все университетские праздничные концерты; Лев Давыдычев, только что опубликовавший в районном литературном журнале «Прикамье» свою первую повесть и нелегально прославившийся среди университетских вольнодумцев тем, что на экзамене по истории партии ответил на вопрос: «Чем завершился доклад товарища Сталина на последнем съезде партии» – «Аплодисментами, переходящими в овации».

Я был, по-видимому, единственным «выходцем из капиталистического мира» среди многотысячного студенческого состава университета и поэтому не мог не привлекать к себе повышенного внимания. Это проявилось на первом же занятии на недавно учрежденной в университете военной кафедре, когда, знакомясь с новой студенческой аудиторией, преподаватель из всех многочисленных присутствующих вызвал именно меня, попросив рассказать о себе. Восприняв это первоначально как досадную для меня «случайность», я впоследствии пришел к убеждению, что здесь имела место заранее предусмотренная установка «прозондировать» меня и что мне надо быть готовым к многократному повторению подобного искуса в будущем. И действительно, я в скором времени потерял счет количеству автобиографий, которые мне доводилось писать по самым различным поводам; при этом главная моя забота состояла в том чтобы не спутать какого-либо числа, имени или события.

Коллективные, в различном составе, выходы на природу стали обычным явлением в нашей студенческой жизни. Особую значимость они имели для меня на фоне моего шанхайского «природного голодания». В одном я решительно отличался от своих сотоварищей. Многие из них, в первую очередь те, которые жили с родителями в городе, увлекались сбором грибов и ягод. Мне подобные «хозяйственно-собственнические» установки были чужды. Для меня главным было эстетическое, материально незаинтересованное восприятие природы. Я мог подолгу созерцать какой-либо поразивший меня своей живописностью пейзаж в полном отключении от реальных обстоятельств нашей повседневной жизни. Я не знал названий многих видов цветков, деревьев, грибов, ягод, птиц и т.д. и мало заботился о пополнении своих знаний; более того, я исходил из подсознательной установки, что знание того, «сколько ножек у таракана», не только не проясняет, но скорее затемняет постижение сущности бытия.

Из преподавательского состава наибольшее впечатление на меня, после Ивана Михайловича, произвела Татьяна Львовна Левина, читавшая лекционный курс «Основ марксизма-ленинизма» обоим отделениям историкофилологического факультета. Она обладала четкой дикцией, ясной речью и уверенно владела огромной аудиторией. Я быстро усвоил центральный тезис ее курса – «общественное бытие определяет общественное сознание», находя в нем подтверждение своих смутных размышлений недавних последних дней.

Татьяна Львовна с самого начала не скрывала, что относится ко мне с особо пристальным вниманием в силу моего нестандартного, по советским меркам, прошлого; должен сказать при этом, что я никогда не видел с ее стороны, как и со стороны других преподавателей, ничего, кроме объективной требовательности, без малейшего проявления предвзятой придирчивости или недоброжела-тельности.

Кроме ряда неудобств, связанных с моим шанхайским прошлым, я вскоре испытал некоторые преимущества. На нашем курсе в качестве иностранного языка фигурировал французский. На первом же занятии преподавательница разрешила мне свободное посещение уроков, чем я охотно поспешил воспользоваться и, памятуя об унаследованной от эколь Реми привычки «заворачивания» с занятий, перенес это вольное отношение на некоторые другие предметы, благо дисциплина на факультете была тогда не слишком строгой.

К концу первого семестра праздничное настроение первых дней постепенно начало сменяться становящейся привычной обыденно-рутинной «текучкой» лекций, семинарских занятий, зачетов, нарушаемой лишь днями выдачи стипендии («стипешки») в конце месяца.

В начале второго семестра наша семья переехала из комнаты, занимаемой нами в здании клуба им. Толмачева на улице Луначарского, в отдельную, частным образом снимаемую квартиру в полуквартале от трамвайной остановки «Ирбицкая» и четырехэтажной городской бани. Это было полуподвальное помещение с низкими потолками и с окнами на уровне уличного тротуара. От входной двери небольшая лесенка в несколько ступеней вела вниз в неотопленные сени, захламленные домашним скарбом, откуда другая дверь, уплотненная в защиту от зимних холодов, открывалась в жилое помещение, состоящее из двух небольших комнат. Первая, проходная комната служила нам столовой, спальной для родителей и одновременно чем-то вроде гостиной. Дальняя комнатушка едва вмещала мою постель и кое-что из личных вещей. Значительную часть первой комнаты занимала большая русская печь, тыльная часть которой составляла стену, отделявшую мое убежище от общей «гостиной».

При всей стесненности наших новых жилищных условий, они воспринимались мной с облегчением. Во-первых, у меня появился свой угол, который я мог считать в полном смысле слова «своим» внутренним пристанищем, обеспечивающим мне то, что я научился ценить как одно из основных достояний человека – возможность пребывать «наедине с самим собой», без какого-либо вмешательства внешних факторов. Кроме того, наше новое местопребывание в два с лишним раза сокращало расстояние до университета, расположенного вблизи трамвайной остановки Перми Второй, конечного пункта трамвайной линии, всего лишь через две остановки от «Ирбитской». Университет был отделен от этой конечной остановки высокой железнодорожной насыпью с прорытым у ее основания специальным пешеходным проходом, использование которого было сопряжено с длительным обходным путем к возвышающемуся вдали многоэтажному зданию нашего вуза. Поэтому студенты обычно избирали более прямой путь через саму насыпь с выходом на «проспект Букирева», как в шутку именовалась, по имени тогдашнего ректора университета, широкая аллея, протоптанная тысячами ног, ведущая по кратчайшей линии к освещенному фасаду здания, куда каждое утро устремлялись многочисленные потоки молодых людей со всех концов города.

Еще издали всем идущим передавалось бодрое настроение звуками Рондо каприччиозо Сен-Санса, энергично исполняемого Д. Ойстрахом, и других популярных оркестровых пьес, разносящимися далеко по всей округе через мощный университетский громкоговоритель. Мне каждый раз вспоминалось, что мое первое кратковременное местожительство в Молотове имело место именно в данном окраинном районе города.

К концу первого курса мы освоили основные аспекты общераспространенной, массовой советской послевоенной культуры, прежде всего – в его песенном проявлении. В группе сложилось два песенных центра, мужской и женский. Первый образовали Миша Печерский, Юра Суворов и я, второй – Лора Сивкова и Тоня Огорельцева, почему-то прозванная «Татьяшей».

Мы могли часами без устали распевать популярные песни из кинофильмов и на мелодии, созданные анонимными авторами на стихи известных поэтов:

«Выхожу один я на дорогу» Лермонтова, «Коробейники» Некрасова и др.

Особой любовью у нас пользовались песни на слова полулегального Сергея

Есенина:

–  –  –

Вероятно, со стороны весьма комичное впечатление должны были производить эти еще не оперившиеся птенцы, едва начавшие жить, не изведавшие до сих пор опустошающего воздействия человеческих страстей, но представляющих себя в качестве все испытавших в жизни и во всем разочаровавшихся «роковых личностей».

Никогда позже не было у нас такого повального увлечения хоровым пением. По-видимому, на мне сказалась унаследованная от отца общая предрасположенность к музыке. Порой замахивались мы и на классику, увлеченно распевая основные мелодии увертюры к опере «Кармен», легко воспроизводимые человеческими голосами, за что однажды даже заслужили одобрительный отзыв женской части нашего курса. Иногда, правда, наши вокальные упражнения приводили к определенным осложнениям. Однажды, готовясь к очередному зачету по военному делу, мы спонтанно стали хором распевать «Я помню чудное мгновение» Глинки, чем вызвали подлинный переполох на военной кафедре: дверь в аудиторию внезапно шумно раскрылась, и кафедра в полном составе во главе с заведующим возбужденно ворвалась в помещение, по-видимому восприняв случившееся как своего рода акт гражданского неповиновения.

В это время имя Есенина ассоциировалось с чувством подспудного протеста, намечавшегося в обществе против все более жесткого регулирования государством литературной жизни страны. Это нашло проявление в распространившемся слухе, что группа советских писателей обратилась к И.В. Сталину с просьбой снять негласный запрет с С. Есенина, на что тот якобы ответил: «Обещаю вам, что через сорок-пятьдесят лет Есенин будет так же широко известен у нас, как Пушкин». В то время такая перспектива казалась немыслимой.

Вскоре после нашего благополучного перехода на второй курс меня пригласили на факультетское комсомольское бюро. Сообщив, что я являюсь единственным студентом университета, не вступившим до сих пор в ряды комсомола, поинтересовались, желаю ли я исправить это аномальное положение. Получив утвердительный ответ, предложили написать соответствующее заявление. Был назначен день моего приема на ближайшем комсомольском собрании факультета.

Собрание вызвало несколько повышенный интерес на факультете, но не предвещало ничего необычного. Все шло в установленном порядке, с соблюдением всех процедурных правил. Я, естественно, тщательно подготовил свое выступление, заботясь прежде всего о том, чтобы оно совпадало во всех деталях с несколькими ранее написанными мною автобиографиями.

Последовало несколько ожидаемых вопросов из зала («Какова социальная ориентация монашеского ордена, при котором состоял колледж Жанны д’Арк?», «Какие заказы выполняла отцовская типография?»), на которые я давал заранее продуманные ответы. Неожиданно прозвучал вполне естественный в данной ситуации, но озадачивший меня вопрос: «Какое ваше социальное происхождение?». В тот момент я не сообразил, что надо было просто сказать: «Из служащих». Я на мгновение задумался. Действительно, кто я с социальной точки зрения? Тут мне почему-то вспомнился дед по материнской линии, и я выпалил: «Дворянин».

Не успев произнести это слово, я тут же пожалел о нем. Мне показалось, что я физически ощутил напряжение, которое возникло в зале. Комсорг факультета поспешно закрыл прения и поставил на голосование вопрос о принятии меня в ряды комсомола. Голосование было утвердительным и единогласным.

Во время своей вечерней прогулки по набережной Камы я беспощадно бичевал себя за необдуманно вырвавшееся слово. Поистине, язык мой – враг мой, непрестанно внушал я себе, критически уподобляя себя с Мишей Печерским, сплошь и рядом допускающим языковые ляпсусы типа «меня сомневает», вместо «я сомневаюсь», и ставя себе в пример Юру Суворова, который, напротив, отличался строгой выверенностью речи. «Задача состоит в том, чтобы сделать свой внутренний мир независимым от внешнего», вспомнил я недавно вычитанную у Герцена установку. А для этого надо научиться искусству молчания, способности не произносить автоматически, не пропуская предварительно через фильтр своего внутреннего контроля, все, что спонтанно складывается в сознании. Только так можно избавиться от постоянных сожалений по поводу некстати сказанного, излишнего слова и стать «хозяином своей собственной души», то есть самому определять качество своего душевного настроя.

Тут мне пришло в голову, что с шанхайских времен, под наплывом новых жизненных впечатлений я не возвращался мыслью к omnea mea, то есть утратил сознание своей идентичности с собственным прошлым. Смысл пережитого мною происшествия я теперь видел в том, что оно должно послужить мне поводом к восстановлению нарушенной связи времен. Приняв это решение, я ощутил успокоение внутренней смуты. Вспомнилось любимое изречение отца: «В жизни, как в музыке, нет неправильных аккордов. Есть их неправильное разрешение».

Приближался новый 1950 год. Страна готовилась к торжественной встрече 80-летней годовщине со дня рождения В.И. Ленина. На занятиях по истории партии усиленно прорабатывались наиболее значимые события, связанные с биографией вождя русской революции. Мне, как и другим студентам, было предложено заблаговременно подготовить к одному из семинаров краткое сообщение на какую-либо тему по моему выбору из заданного списка. Я выбрал тему «Выступление И.В. Сталина на траурном митинге, посвященном похоронам В.И. Ленина в январе 1924 года».

В процессе подготовки к этому первому моему публичному выступлению я подумал о том, что данное траурное событие накрепко связало между собой политические судьбы двух центральных личностей послереволюционной России и в значительной мере определило дальнейший ход нашей отечественной истории. Пытаясь проникнуться глубокой патетической значимостью этого исторического момента, я неожиданно для себя почувствовал зарождение поэтического образа скованной морозом площади, запруженной скорбно молчащим народом, и стоящего перед ним человека с непокрытой головой, медленно произносящего судьбоносные, как отлитые из меди, слова.

Сами собой сложились строки:

–  –  –

Словам клятвы верности завещанию усопшего вождя, произносимым «человеком с непокрытой головой», казалось мне, вполне подобает, по их значимости, поэтическая форма, сочетающая высокую торжественность стихотворного выражения с более свободной ритмикой естественной разговорной речи.

По моим представлениям, такая промежуточная формула между стихотворной и разговорной речью была найдена Грибоедовым, чередующим в одной строфе разностопные строки с ударными и безударными хореями:

«Пойду искать по свету, Где оскорбленному есть чувству уголок [5 стоп].

Карету мне! Карету! [3 стопы]»).

По данному образцу я попытался сочинить разностопную строфу с чередованием различных трехсложных и двухсложных метрических размеров:

–  –  –

Тут я спохватился, что лишь недавно принял решение о необходимости тщательно продумывать любую пришедшую в голову инициативу, прежде чем запускать процесс ее вербальной реализации, но решил, что в данном случае как раз речь идет именно о таком предварительном «тщательном продумывании». В результате в течение двух-трех дней у меня сложилось стихотворение «Клятва верности». Подумав, я собрался с духом и решился послать его ни более, ни менее, как в редакцию «Правды». Через несколько дней мною было получено письмо от редакции областной Молотовской газеты «Рабочий путь», куда было перепослано мое письмо, где мне в осторожновыдержанных выражениях высказывались сомнения о целесообразности излагать высказывания товарища Сталина в стихотворной форме. Передо мной встала проблема: смириться с неудачей моего замысла или все-таки попытаться его осуществить? Идея публично опробовать стихотворную форму, совмещающую пафос поэтической и естественную простоту обыденной речи, прочно засела в моем сознании, подпитываемая примерами из современной художественной литературы и фильмов, когда советский человек в критической ситуации имел смелость проявить личную инициативу, принимая нестандартные решения, которые позже подтверждались жизнью.

Недели через две после начала второго семестра было объявлено комсомольское собрание, посвященное 80-летию со дня рождения В.И. Ленина.

Я воспринял это, как знак судьбы. К середине собрания я прошел за кулисы актового зала и попросил ведущего объявить мое стихотворение. Я прочел его с заранее продуманными акцентами в нужных местах. Мне показалось, что зал выслушал меня с большим вниманием, чем предыдущих выступающих; во всяком случае, одна из моих сокурсниц позже сказала мне, что «была просто поражена».

На следующий день Володя Лепескин, встретив меня в коридоре, втолкнул в пустую аудиторию и спросил срывающимся от волнения голосом:

«Слушай, что ты там выкинул вчера на комсомольском собрании?». Узнав суть дела, не дав мне договорить, он стал в большом смятении выговаривать мне:

«То-то мне сегодня из-за тебя сделали втык на партбюро. Почему-то считается, что я несу ответственность за все глупости, которые происходят на факультете!

Неужели ты не понимаешь, что такие вещи не делаются шаляй-валяй, что и как кому вздумается?». Дальше последовала длительная лекция о партийной дисциплине, чувстве ответственности за свои поступки, последствия которых могут сказаться не только на твоей личной судьбе, но и на судьбе близких тебе людей. Я постарался заверить Володю, что случившееся было результатом не какого-то моего злого умысла, а недостаточного знакомства с новыми для меня правилами советской жизни. Мои слова, по-видимому, в какой-то степени успокоили моего не на шутку растревоженного собеседника; во всяком случае, он сменил тон разговора со мной на более уравновешенный. Более того, мне показалось, что он даже почувствовал некоторую вину передо мной за свою чрезмерную эмоциональность и попытался восстановить привычный для нас дружеский стиль общения. После этого разговора с Володей Лепескиным я окончательно утвердился в решении более жестко регламентировать внешние аспекты своего поведения согласно писаным и неписаным законам советской действительности, свободно и сознательно выбранной мною.. Ибо «общественное бытие определяет общественное сознание», думал я, так что невозможно пользоваться благими плодами общественного строя, не подчиняясь одновременно определенным ограничениям, налагаемым им на сферу твоей личной свободы.

На занятиях по истории философии я нашел авторитетное подтверждение данной концепции в учении И. Канта о диалектическом соотношении свободы и необходимости: внутренний мир человека (его «человек-в-себе») задает пределы его свободы (по Декарту, «мы свободны только в своих мыслях»), тогда как внешний, объективный мир управляется законом необходимости.

«Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества». За все в жизни приходится платить определенную цену. Задача человека соответственно виделась мне в установлении приемлемого для него равновесия между этими двумя аспектами действительности.

Однако при этом ощущение какой-то глубокой трещины, пробежавшей в моем отношении к ранее идеализированной советской действительности, надолго осталось в моем сознании. Это новое ощущение было усилено подспудным сомнением, вкравшимся в мою душу в связи с развертываемой в стране идеологической кампанией против космополитизма. При всем моем сложившемся еще в Шанхае критическом отношении к американскому засилию в западной культуре, я не мог примириться с явными передержками и искажениями, допускаемыми в развернувшейся полемике. Зримым последствием происходящих в стране процессов было появление на нашей кафедре литературоведения Сары Яковлевны Фрадкиной, высланной, как говорили, по обвинению в космополитических взглядах вместе со своим супругом, профессором юридических наук Кертманом, из какого-то крупного научного центра. Она блестяще читала лекции по истории советской литературы, и мы сопоставляли ее приезд в Пермь с эвакуацией ленинградской балетной труппы во время войны, поднявшей на новый уровень театральную жизнь в городе. Но то была вынужденная мера, определяемая объективной необходимостью, а не чьим-то произвольным решением. (Мир тесен, и много лет спустя моя коллега по Смоленскому университету, Эда Моисеевна Береговская, поведала мне, что еще студенткой Киевского университета она присутствовала на бурном собрании, на котором состоялось это отчисление двух «космополитов» из преподавательского состава).

Другим результатом проводимой идеологической кампании, но в противоположном смысле, была Анна Николаевна Руденко, неизвестно оттуда появившаяся на факультете, внушавшая мне глубокое неприятие тем, что не стеснялась на своих лекциях допускать личные выпады и давать оскорбительные характеристики другим преподавателям. Подстать Руденко был профессор Воробьев, переведенный к нам на кафедру языкознания из Москвы за какие-то идеологические провинности, отличавшийся той же неприемлемой для меня привычкой неуважительно отзываться публично о своих коллегах по кафедре. Он откровенно кичился перед нами своим профессорским званием и столичным прошлым и всячески подчеркивал свое мнимое превосходство над местными преподавателями. На экзамене по введению в языкознание, не давая студенту до конца ответить на выставленные в билетах вопросы, направо и налево выставлял всем четверки и тройки, приговаривая: «Четверка от профессора равносильна пятерки от доцента». Мое окончательное неприятие он вызвал тем, что вскоре добился смещения глубоко почитаемого мной Ивана Михайловича Захарова с поста заведующего кафедрой и занял его место. Впрочем, он недолго продержался в кресле заведующего и, к моему облегчению, через некоторое время был переведен куда-то в один из сибирских городов. Я попросил Ивана Михайловича принять у меня пересдачу злополучного экзамена. Он назначил мне придти домой к нему с этой целью в определенный день.

В 1950 году в печати появилась работа И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», содержащая критику господствовавшего на протяжении последних полутора десятилетий в советской науке лингвистического учения Н.Я. Марра, претендующего на роль «единственно верной» марксистской теории языка. На факультете работала Франциска Леонтьевна Скитова, часто с большим юмором рассказывавшая об эксцентричном стиле чтения лекций Марром.

После первого часа лекции, переосмыслив во время перерыва ее содержание, он сплошь и рядом возвращался в аудиторию со словами:

«Забудьте все, что я вам говорил до этого», и с тем же жаром и убежденностью начинал излагать какой-то новый вариант своей теории. Но в одном он оставался постоянным – в определяющей роли во всех языках на земном шаре четырех смысловых элементов: саль, бен, йон, рош. Должен признаться, что уже тогда во мне начало закрадываться сомнение: может ли претендовать на истинность теория, постоянно меняющая критерии и структуру своей доказательности?

Утром в назначенный Иваном Михайловичем для переэкзаменовки день я прочел только что появившуюся работу И.В.Сталина. Когда я позвонил в дверь Ивана Михайловича, мне пришлось довольно долго ждать отклика, так что я даже подумал, не забыл ли он о назначенной мне встрече. Наконец дверь открылась. Я сразу обратил внимание на какой-то непривычный мне вид Ивана Михайловича. Он молча смотрел на меня, не приглашая войти. Я повторил цель моего прихода. Он столь же молча проводил меня в свой кабинет и предложил сесть. Затем продиктовал первый вопрос: «Работа товарища Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». Второго вопроса не последовало. Через четверть часа я приступил к ответу. Выслушав меня не перебивая, Иван Михайлович выставил мне отличную оценку и поднялся с места, показывая, что переэкзаменовка закончена. Поблагодарив его и извинившись за причиненное беспокойство, я вышел.

Позднее я узнал от близко знавших его людей, что в 1937 году Иван Михайлович Захаров подвергся аресту, во время которого держал себя в высшей степени достойно, морально поддерживая других заключенных. Вскоре был освобожден и вернулся на прежнюю работу. Принял решение не за страх, а за совесть хранить лояльность, не нарушая своих нравственных убеждений, принятым в обществе общественным постулатам, соблюдение которых было обязательным условием возможности продолжения преподавательской деятельности. С этой целью пытался найти рациональное зерно в системе Марра и на этой казавшейся ему незыблемой основе построить предельно рациональный лекционный курс по языкознанию. Поэтому разрушение в одночасье этого, казалось бы, надежного основания должно было восприниматься им как чреватое опасностью краха его не только научной, но и личной судьбы. И мне невольно довелось быть единственным случайным свидетелем этого критического момента в его жизни!

Эксцессы идеологической кампании последних месяцев служили предметом весьма острых и откровенных дискуссий с Мишей. На одной из них я как-то сказал ему по другому поводу: «Предсказываю тебе, что мы еще доживем до времени, когда белые офицеры будут представлены не как классовые враги, достойные всяческого поношения и уничтожения, а в романтическом ореоле русских людей, погибших в неравной борьбе за осуществление своих идеалов в один из самых трагических периодов нашей истории». Миша в ответ ограничился репликой: «Это в тебе говорит твоя дворянская кровь».

В сентябре 1950 года нас в очередной раз отправили на работу в колхоз. В одном отряде с нами оказались только что поступившие на первый курс филологического отделения студенты-новички. Мужская часть нашего курса сразу приняла по отношению к ним льстящий нашему самолюбию покровительственный тон уже видавших виды старожилов факультета, вызвавший ряд добродушно-иронических ремарок со стороны наших однокурсниц.

Быстро завязались дружеские отношения с тремя первокурсницами:

Бэлой Рославлевой, дочерью известного молотовского театрального режиссера, ее подругой Лялей Поповой, отличавшейся уравновешенным, самодостаточным характером, и Люсей Павловой, производившей впечатление наивной школьницы, вызывавшей инстинктивное желание защитить ее от видимых и невидимых опасностей. По возвращении в университет к его нормальной студенческой жизни Бэла оказалась владелицей ряда только что вошедших в моду долгоиграющих пластинок, вмещающих целую оперу на четырех-пяти дисках широкого формата. Мы установили дружеские связи с обслуживающим персоналом университетской радио-рубки и стали проводить там целые вечера, прослушивая «Евгения Онегина» и «Пиковую даму»

Чайковского. Особенно привлекал меня исполнитель партии Онегина Павел Лисициан, напоминавший мне металлическим тембром своего баритона памятного по шанхайским фильмам Нелсона Эдди. Вскоре я выучил эти оперы чуть ли не наизусть и даже пытался установить некоторые переклички Чайковского с другими композиторами (например, речитатива Германа «Дай умереть, тебя благословляя, а не кляня» с вступлением к «Патетической сонате» Бетховена) Вскоре наша мужская фракция «гоплитов» пополнилась еще одним, пятым членом – Сашей Воробьевым, который был старше нас с Мишей и Юрой Суворовым на пару лет и занял в иерархической возрастной шкале промежуточное место между нами и Лепескиным. Он обладал большим жизненным опытом, которым охотно делился с нами, оставаясь на периферии нашего интимного внутреннего круга.

Его основное влияние на нашу жизнь состояла в том, что он познакомил нас с ранее неизвестной ни нам, ни нашим однокурсникам залихватской песнью на искристый, со многими вариациями мотив, по его словам, Алябьева:

–  –  –

Далее следовал обычный разбойничий сюжет в духе Васьки Буслаева с подвигами удалых молодцов, грабежами и убийствами, завершавшийся характерной концовкой:

–  –  –

Наряду с зажигательным мотивом, эта песня обладала тем достоинством, что кроме нас не была известна на факультете никому другому, и поэтому долгое время служила своего рода «визитной карточкой» нашего импровизированного мужского ансамбля – позднее всего нашего курса – на различенных студенческих застольях и празднествах.

Саша Воробьев, влившийся в нашу группу позже всех других, имел за собой ряд академических «хвостов»-задолжностей, и однокурсники взяли «шефство» над ним по их скорейшей ликвидации. Мне досталось «подтягивание» его по английскому домашнему чтению. Мы разбирали адаптированный текст «Овода» Войнич. Я не сознавал тогда, что занимаюсь репетицией своей будущей преподавательской профессии.

Тем временем отец, продолжая работать руководителем художественной самодеятельности в клубе Толмачева, стал разрабатывать, на основе идей Макаренко и Станиславского, свою особую теорию художественного воспитания молодого поколения. У нас в доме стали часто бывать, почти на правах членов семьи, наиболее близкие к нему воспитанники – Вася Горяев, высокий красивый брюнет со звучным баритоном, и Лида Чаплыгина, которых он постоянно ставил всем на вид в качестве наглядных примеров своего воспитательного метода. И хотя я был полностью поглощен перипетиями своей студенческой жизни, я стал с тревогой наблюдать появление и рост знакомых мне по прошлому признаков разногласий и взаимных недопониманий с клубной администрацией и коллегами по работе. У нас дома участились споры отца с явно недоброжелательно расположенными к нему незнакомыми людьми.

Особую антипатию во мне вызывал бывший шанхайский эмигрант, получивший в нашей семье прозвище «Толстогуб».

Разрядка наступила вечером 13-го апреля, ставшем для нашей семьи самым черным днем нашей жизни.

3) Апокалипсис. В начале двенадцатого ночи, когда я, утомленный происшествиями истекшего дня, раньше обычного улегся спать в своей дальней каморке, послышался разбудивший меня непривычный шорох и ходьба в ближней ко входу комнате. Вошедший отец на мой раздраженный вопрос ответил не терпящим возражений голосом: «Одевайся скорей!».

В первой комнате оказались три человека, двое средних лет и один помоложе, в котором я тотчас узнал одного из слушателей моего выпускного класса Заочной школы по фамилии Сажин. Он слегка вздрогнул при виде меня, но тут же отвел глаза. Начался тщательный обыск нашей нехитрой обстановки.

Я заметил, как один из старших, рассматривая папку с фотографиями, вдруг подозвал к себе Сажина и с едва заметной усмешкой показал ему одну из них;

тот недовольно выхватил снимок из его рук и сунул его, но не обратно в папку, а в карман своего пиджака. Я понял, что это была заключительная фотография, сделанная на торжественном выпускном акте в Заочной школе.

Обыск продолжался больше часа. Особое внимание уделялось книгам, которые тщательно пролистывались и вытряхивались. Внезапно в комнате раздался резкий звонок. Зазвонил будильник. От неожиданности с одним из старших – по-видимому, главным в группе – случилось что-то вроде истерики.

Его помощник бросился успокаивать его. «Спокойно! Спокойно! Это просто будильник!».

Закончив обыск и забрав с собой большую кипу бумаг и документов, пришедшие велели отцу одеть зимнюю одежду и выйти во двор. Отец, с легкой саркастической улыбкой наблюдавший за происходящим, крепко обнял маму и меня и вышел из комнаты. Наступила первая в моей жизни бессонная ночь.

Горькой иронией сверлила мою память фраза о необходимости сделать свой внутренний мир независимым от внешнего. Тусклый морозный рассвет казался олицетворением безнадежности, утраты жизнью всякого смысла и разумного основания. Через какое-то время я с удивлением услышал, что мама хлопочет с приготовлением завтрака. Вопреки моим ожиданиям, при виде меня она не разразилась слезами и причитаниями; лишь ввалившиеся за прошедшие несколько часов и потемневшие глаза выдавали всю глубину ее переживания.

На всю последующую жизнь я запомнил первые произнесенные ею после страшной ночи слова: «У нас в прошлом было много хорошего. Сейчас судьба послала нам тяжелое испытание. Когда тучи рассеются и наш папа вернется к нам, его должна встретить дружная, любящая его семья, сохранившая все светлое, чем мы жили до сих пор. Поэтому надо жить дальше, храня верность прошлому и веру в будущее. Уверена, что он как-то почувствует, что мы не упали духом и что эта наша решимость поможет ему выдержать выпавшее на его долю суровое испытание».

Не могло быть и речи, чтобы идти в университет. Я вышел на свое привычное место на берегу Камы и долго стоял там, обуреваемый самыми противоречивыми чувствами.

Я ощущал, что за истекшую ночь повзрослел на многие годы и научился чему-то такому, чему не могли научить самые изощренные абстрактные рассуждения. Перед глазами стояла саркастическая улыбка отца, показывавшая, что он отнюдь не подавлен случившемся, но воспринимает его как вызов враждебной внешней силы его заветным идеалам и готов вступить в неравную борьбу за их осуществление. Трагические события прошедшей ночи показали, что реализация герценовской установки «сделать свой внутренний мир независимым от внешнего» определяется не только простым волевым актом человека, но и его готовностью купить такую привилегию ценой риска подвергнуться силовому вторжению этого внешнего мира в сферу своей внутренней свободы. По словам Гёте, «лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день готов идти за них на бой». С другой стороны, в ушах продолжал звучать призыв мамы «хранить верность прошлому (то есть обретенному ценой стольких усилий чувству причастности к великой Родине) и веру в будущее». Попытки разрешить эту дилемму составили основное содержание моих духовных поисков в последующем отрезке моей жизни.

В течение двух дней я не мог заставить себя пойти в университет. На третий день, в воскресенье, мама напрямую спросила меня, что я собираюсь делать дальше. Я пробормотал что-то невнятное об устройстве на работу в местную типографию за неимением каких-то иных профессиональных навыков.

Она решительно возражала, настаивая на том, чтобы я не бросал начатого три года назад с таким трудом дела, открывающего передо мной перспективы нормального, по советским критериям. будущего. «Без высшего образования ты не найдешь себе достойного места в жизни», – говорила она. В результате в следующий понедельник я, скрепя сердце, направился по привычному, прежде овеянному столькими надеждами, пути в университет.

Прежнее чувство товарищеской причастности даже к неодушевленным предметам университетского быта сменилось ощущением всеобщего заговора против меня: продолжающееся обычное течение студенческой жизни воспринималось мной как молчаливое одобрение учиненного над нашей семьей насилия. Однако через несколько дней я должен был признать необоснованность такого представления. В понедельник, по-видимому, разразившаяся над нашей семьей беда не успела еще стать общеизвестной; но такое происшествие, естественно, не могло долго оставаться тайной. Вскоре я почувствовал некоторое трудно определимое изменение отношения ко мне однокурсников. Но это не было отчуждение, о котором мне много приходилось читать в последующие годы о лицах, родственники которых становились жертвами социальных репрессий.. Напротив, я стал ловить на себе сочувствующие взгляды как на человека, неожиданно подвергнувшегося тяжелой болезни. Мне было невыносимо присутствовать на практических семинарах в малых группах по 8–10 человек, и я стал посещать лишь лекционные занятия, на которых сидел, погруженный в себя, не слушая и не записывая слова лектора. Юра Суворов, обычно занимавший место на несколько рядов впереди меня, стал молчаливо садиться рядом со мной; его безмолвное присутствие оказывало успокоительное воздействие на меня. Часто с другой стороны подсаживался Миша Печерский. Так, в «защитном»

окружении моих двух сокурсников, ставших отныне самыми близкими мне людьми, я просиживал в полном отключении от окружающей обстановки лекционные часы, чтобы затем столь же безмолвно удалиться из университета.

Надо было подумать о каком-то заработке на нужды семьи. Как я пожалел, что вскоре после поступления в университет отказался от преподавания английского языка в Нытве; впрочем, подумал я, еще неизвестно, согласилось ли бы заводское начальство оставить у себя на службе человека с сомнительной социальной репутацией. Подумав, я решился обратиться к однажды уже выручившей меня в критической ситуации Надежде Григорьеве Конюховой. Выслушав мою историю, она на минуту задумалась, затем характерным жестом вскинула голову и сказала: «Вы мне ничего не говорили.

Я ничего не знаю. У вас, кажется, есть английский диплом? Беру вас на работу учителем английского языка». Так, второй раз эта замечательная женщина в трудную минуту протянула мне руку бескорыстной великодушной помощи, рискуя ради едва знакомого, не связанного с ней никакими родственными отношениями человека своей служебной карьерой и благополучием. Я, естественно, облегченно вздохнул, получив материальную поддержку семье;

но еще большее облегчение испытал от обнаружения того, что не стою одиноко перед лицом.обрушившейся на нашу семью бедой, но имею безмолвную поддержку своих университетских однокашников и вполне осязаемую помощь таких людей, как Надежда Григорьевна. Не знаю, рассказала ли она что-то о моих обстоятельствах кому-то из своих сослуживцев, но учительский коллектив Заочной школы принял меня с исключительной душевной теплотой и доброжелательностью.

Неожиданно мы получили совершенно огорошившее нас извещение, что отец признан душевно невменяемым и временно помещен для лечения в психическукю больницу. Я понял, что это было результатом его неадекватного, с точки зрения его следователей, поведения на допросах. Он, очевидно, принял свой арест как акцию внешних сил, враждебных его заветным идеалам, и поставил своей целью не пассивно покориться постигшей его участи, но показать свою несломленность духа и готовность постоять за свои убеждения до конца. Я почувствовал в этом проявление давно знакомой мне психологической установки воспринимать события своей жизни в обобщенносимволическом свете как борьбу добра и зла и видеть свою задачу в посильном отстаивании своих нравственных принципов, даже ценой вовлечения себя в неравную борьбу с окружающим миром. Реакции отца, по-видимому, настолько озадачили следственные органы своим несоответствием их предыдущему опыту работы, что они не нашли ничего лучшего, как избавиться от него, объявив невменяемым. Меня глубоко тронуло сознание трагической безнадежности донкихотской войны с ветряными мельницами, объявленной отцом всему государственному репрессивному аппарату, сопряженной с признанием его внутренней правоты по каким-то высшим, сверхразумным критериям. Я невольно задумался о том, является ли такой исход облегчением или утяжелением его участи.

Вскоре после этого произошло еще одно крайне удивившее меня событие: ко мне домой после занятий зашел с дочерью-девятиклассницей Володя Лепескин. Он напрямик спросил меня, что случилось с моим отцом.

«Он, действительно, нездоров, или его, как Чаадаева, насильно засадили в сумасшедший дом?» Это был первый и единственный случай, когда кто-то из моих близких знакомых открыто затронул вопрос об отце. Я ответил: «Ко мне в прошлом году приходил Миша Печерский. Я познакомил его с папой. Они около часа беседовали с ним на самые разные темы. Миша потом высоко отозвался о его здравом смысле и логичности рассуждения. Можешь осведомиться о его впечатлении у него самого». Володя не задавал больше вопросов и сменил тему разговора. Через четверть часа они с дочерью ушли. Я был благодарен Володе за его визит, чреватый, как я понимал, определенной опасностью для него, о чем свидетельствовало то, что он счел необходимым подстраховать себя присутствием дочери.

Положительным моментом происшедшего неожиданного поворота событий явилась возможность маме и мне посещать папу в больнице. Первое мое свидание с ним прошло в неожиданных для меня спокойных тонах, без бурных эмоциональных всплесков. Он прежде всего осведомился о наших семейных делах. С большим удовлетворением принял известие, что прежний ход нашей жизни не претерпел существенных изменений, что я не бросил университет и получил работу в Заочной школе; просил передать свою заочную благодарность лично не знакомой ему Надежде Григорьевне. О себе говорил лаконично и сдержанно, заверив меня, что на допросах его никто «и пальцем не тронул»; следователь предпочитал более изощренные, психологические методы воздействия, неоднократно напоминая, что у отца имеется сын, только что начавший самостоятельную жизнь, судьба которого в значительной степени зависит от его (отца) готовности не утаивать что-либо от следствия, стремящегося лишь к установлению объективной истины, но чистосердечно сотрудничать с ним.

Папа добавил, что с самого первого дня заключения его больше всего мучил страх обо мне, не нахожусь ли я где-то в соседнем застенке, и поэтому он к великому своему облегчению узнал от меня, что я продолжаю учиться на «идейном» факультете и принят на «идейную»

должность школьного учителя. В конце нашего свидания он рассказал с некоторой, как показалось мне, гордостью, что его долго допрашивали, кто предупредил его о готовящемся аресте, ибо он проявил необычное в таких ситуациях самообладание. Он сказал также, что искал случая передать «на волю» записку с двумя словами на английском языке: «Hopeless. Thicklip»

(«Безнадежно. Толстогуб»).

На следующем нашем свидании, оказавшемся последним, отец начал с того, что в разговоре с одним из пациентов больницы узнал, что тот был в тридцатые годы одним из учеников Надежды Григорьевны Конюховой, против которой было организовано открытое партийное собрание с явной установкой на обвинение ее в идеологической неортодоксальности, но пошедшее не по запланированному руслу: на собрание пришло большое количество тогдашних и бывших учеников Надежды Григорьевны и их родственников, которые один за другим стали говорить о ее положительной роли в идейном воспитании рабочей молодежи, не давая возможности ее обвинителям выступить с заранее заготовленными обличительными речами, так что в итоге собрание завершилось не ее осуждением, а вынесением ей партийной благодарности за полезную воспитательную работу. Затем с явным волнением папа сообщил мне, что его в ближайшее время переводят в казанскую больницу с более строгим режимом, так что неизвестно, когда мы увидимся в следующий раз. До конца жизни в моей памяти осталась единственная пессимистическая фраза, произнесенная папой за все это время: «Если бы ты только знал, с каким облегчением я бы встретил конец этой моей земной жизни». Когда я в следующий раз пришел на свидание, мне сообщили, что мой отец переведен в другое место заключения, дав казанский адрес и разрешение писать ему не чаще четырех раз в году.

В университете приближалась весенняя сессия. Ко мне подошла Лия Баландина и – по-видимому зная, что значительная часть занятий была мною пропущена – предложила вместе готовиться е экзаменам. Я охотно согласился, воспринимая это как еще один показатель негласного сочувствия ко мне окружающих. Со стороны преподавателей общественных наук и других предметов я не испытал ни малейшей предвзятости и благополучно сдал сессию.

Наступивший четвертый курс был для меня годом буквальной одержимости чтением. Интенсивно культивируемая в предыдущие годы самодостаточность внутреннего мира послужила в пору жестоких испытаний спасительным заслоном от отчаяния. Именно в этот самый смутный период моей жизни во мне вызрела перифраза известной английской поговорки – «Дом англичанина – его замок», гласившая: «Для русского человека его душа – его крепость». Эта формула стала путеводной звездой всего моего будущего. Как обычно, мои душевные переживания выливались в форму литературных изречений. Властителем моих дум первоначально был Генрих Ибсен конечного этапа своей творческой биографии, начиная с драмы «Кукольный дом».

Глубокий след в моем сознании оставила ремарка его героини Норы о том, что, кроме обязанностей человека перед другими людьми, есть его обязанности перед самим собой, перед заложенными в нем жизненными возможностями, ждущими своей реализации. Дальнейшую разработку этой мысли я нашел у Ромена Роллана, оказавшего на меня сильное воздействие образами Жана Кристофа в 10-томном романе и Бетховена в своих музыковедческих статьях.

Долгое время Бетховен, утверждавший: «Князей много, а Людвиг Бетховен – один», оставался моим идеалом творческой личности, героически отстаивавшей самодостаточность своего духовного мира от давления внешней действительности, олицетворяя своей судьбой кантовскую идею диалектического противоборства внутренней свободы «человека-в-себе»

всенивелирующему катку объективной необходимости («Так стучится судьба в дверь человека»).

Эти отвлеченные музыковедческие образы получали конкретное слуховое воплощение на еженедельно проводимых по понедельникам симфонических концертах оркестра Молотовского оперного театра, регулярно посещаемых мною. Со временем образовался своего рода негласный «музыкальный клуб»

постоянных посетителей этих концертов, знавших друг друга в лицо и приветливо здоровавшихся при случайных встречах в различных местах города. Главный режиссёр оперного театра филармонии И.И. Келлер, как бы переселившийся в современность со своей завитой треугольной «египетской»

бородкой из какой-то далекой эпохи в прошлом, выступал с эрудированными пояснениями исполняемых произведений. Он был поклонником Рихарда Вагнера, и ему я обязан сохранившимся на все последующие годы преклонением перед автором Тангейзера. Запомнились слова Келлера о том, что Вагнер отличался наиболее сложной, после Берлиоза, оркестровкой своих сочинений и приведенное им мнение П.И. Чайковского, что гению этого немецкого композитора в большей степени отвечало бы сочинение не опер, а симфонических произведений.

В это время началась моя дружба с Агитой Паздниковой, чья мама работала в одной из районных библиотек города. Через нее я ознакомился с рядом книг, не представленных в открытом библиотечном доступе. Это были, прежде всего, два полулегальных романа Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», которые я детально изучил задолго до того, как они стали достоянием широкого читательского круга и, таким образом, составил о них свое индивидуальное представление, независимое от трафаретов того культового значения, которое они позднее приобрели для нашей интеллигенции. Я пытался осмыслить их содержание не в рамках каких-то общепринятых критериев, а исключительно в контексте тех субъективных проблем, которые стояли передо мной в моем внутреннем мире.

Центральный образ Остапа Бендера, «сына турецкого подданного», был сразу воспринят мною как некое чужеродное советской действительности явление, противостоящее ей, опираясь на каким-то образом приобретенные понятия философии, социологии и других аспектов мировой культуры, постоянно упоминаемые им на протяжении обоих романов. Показательна сцена, когда Остап в свойственных ему изысканно вежливых выражениях просит Балаганова осадить зарвавшегося Паниковского и «восстановить статускво»; Балаганов не знал, что такое «статус-кво», но по выражению лица Остапа понял, что от него требуется, и высадил провинившегося «нарушителя конвенции» из машины. Именно эта независимость Бендера от неписаных предписаний советской действительности определяет ту атмосферу внутренней свободы, которая делает этот литературный образ столь привлекательным для современного читателя. Однако эта внутренняя свобода не сопряжена, думалось мне, со сколько-нибудь достойными жизненными целями. Остап Бендер – не творчески-созидательная личность. Он ничего не создает сам, но стремится использовать свою жизненную изворотливость и находчивость для присвоения себе исходной собственности других – тещи Воробьянинова или подпольного миллионера Корейко. Таким образом, по своему жанру эти произведения являются разновидностью мирового «воровского романа», представляющего занятное чтение, но отнюдь не способного составить позитивный нравственный эталон для подражания. Придя к такому выводу, я нашел дополнительное обоснование своим новым убеждениям и заранее обеспечил себе иммунитет от чрезмерного увлечения этим талантливым произведением.

Продолжая свои размышления на данную тему, я стал улавливать определенную аналогию между этими романами и таким показательным явлением, как советский анекдот, который получил в это время широкое распространение в нашем обществе.

Особое впечатление на меня произвел следующий образец этого симптоматичного для эпохи жанра, с наиболее яркими примерами которого регулярно знакомил меня Володя Четвериков:

«Первомайская демонстрация рабов в древнем Риме несет лозунг: “Да здравствует феодализм – светлое будущее человечества”.

Я не переставал восхищаться глубиной и социальной остротой этого изречения, соответствующей моему тогдашнему доминантному настроению.

Одна эта лаконичная фраза – «феодализм – светлое будущее человечества” – перевешивала своим ироническим смыслом многочасовые лекции по общественным дисциплинам.

А чего стоило незабвенной памяти «Армянское Радио», за внешней наивной простотой и непритязательностью которого таилось, наподобие бесхитростным афоризмам Козьмы Пруткова («Хочешь быть счастлив? Будь им!») проникновение в сущность самых актуальных проблем современности:

«Армянское Радио спрашивают: можно ли построить коммунизм в отдельном взятом городе Ереване? Отвечаем: можно. Но лучше в Тбилиси».

Последняя краткая ремарка отображает подлинное отношение нашего общества к официальной утопии построения коммунизма и одновременно непростого отношения армян к соседней Грузии.

Сложный логический «парадокс лысого», отображающий гносеологическую проблему того, до какого предела признание частных различий между двумя явлениями совместимо с утверждением их сущностного единства, получает сатирическое освещение в следующей анекдотической ситуации:

«Нас спрашивают, правда ли, что Айваз Карапетян выиграл в спортлото машину “Волгу”? Отвечаем: Правда. Но только не Айваз Карапетян, а Карапет Айвазян. И не в спортлото, а в преферанс. И не “Волгу”, а десять рублей. И не выиграл, а проиграл». Как такой ход рассуждения напоминает, подумал я, некоторые наши идеологические дискуссии!

В моем представлении анекдоты были проявлением коллективного общественного сознания, реакцией на засилие социальных трафаретов в нашей жизни и выполняли в этом отношении роль психологической отдушины наподобие романов о «сыне турецкого подданного». Я невольно сопоставлял мировоззренческую многозначность и емкость подобных шедевров этого нового жанра анонимного устного народного творчества с плоским сексуальноозабоченным юмором большинства западноязычных анекдотов, видя в этом «себе-на-уме» русского общественного сознания наилучшее опровержение бытующих в Европе представлений о пассивной покорности нашего менталитета правительственному давлению. Меня поражало, кстати сказать, в годы самой крайней антизападной пропаганды отсутствие в нашем народе чувства враждебной отчужденности от западных ценностей, что проявлялось, в частности, в феноменальной, никогда и нигде не виденной мною ранее, популярности трофейных фильмов о Тарзане. Американский народ, по моему убеждению, в гораздо большей степени, подвластен диктату социальных штампов и политическому манипулированию со стороны власть имущих.

В конце учебного года мне довелось побывать на конференции Студенческого научного общества на докладе Юрия Филатова, старше меня на один или два года. Тема его доклада заранее заинтриговала меня – «Анекдот как элементарная ячейка словесного искусства». Филатов рассматривал анекдот как «минимальную, далее нечленимую «клеточку» литературной формы по аналогии с понятием морфемы – «минимальной значимой единицей языка».

Его аргументация показалась мне вполне убедительной, и я принял активное участие в последующем обсуждении его доклада. Так завязалось знакомство и дружба с Юрой Филатовым, сыгравшим значительную роль в моей жизни. Он был ярким представителем молотовской богемы, другом Володи Радкевича, поклонником Клода Дебюсси и Скрябина в музыке и модернистской живописи от французских импрессионистов и далее. Надо сказать, что в отличие от литературы и музыки я до тех пор не испытывал сколько-нибудь заметного интереса к визуальным искусствам. Именно здесь Юра Филатов выступил в роли первооткрывателя, «открывшего мне глаза» на это новое для меня измерение духовной жизни человечества. Я начал страстно восполнять открывшийся вакуум в моем образовании усиленным чтением и собиранием репродукций со знаменитых произведений мировой живописи.

Мощным катализатором этого нового моего увлечения послужило знакомство с Ирой Богоявленской, подругой Белы Рославлевой, поступившей после окончания средней школы в Ленинградский Институт Точной Механики и Оптики. Там ее фактически удочерила представительница родовой петербургской интеллигенции, введшая ее в круг близких ей писателей и художников, давших Ире «из первых рук» сведения о ряде новых явлений в ленинградском мире изящных искусств. В сочетании с ее близким знакомством с экспозициями Эрмитажа, Русского музея и других ленинградских сокровищниц искусства, это делало Иру бесценным собеседником для меня. С первой встречи меня привлекли в ней отсутствие какой-либо рисовки, стремления поразить меня обилием своих связей в культурном мире Ленинграда, неподдельная простота и открытость ее манеры общения. С этих пор Ленинград бесповоротно занял в моем представлении первое место в качестве культурной столицы России и стал желанным объектом всех моих будущих устремлений.

Незадолго до летних каникул на нашу кафедру пришел представитель местного отделения «Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний». Проинформировав нас, что следующий, 1953-й год объявлен годом Алексея Максимовича Горького в связи с 85-летней годовщиной со дня его рождения, он спросил, не согласится ли кто-либо из наших старшекурсников в ближайшее воскресенье прочитать в одном из заводских клубов популярную лекцию о жизни и творчестве великого пролетарского писателя. Все молчали. Миша кивнул в мою сторону: «Давай, Юрка, спасай ситуацию!». Недолго думая, я согласился.

Наскоро подготовив материал, я явился в воскресенье вечером в актовый зал клуба. За опущенным занавесом сцены стучали молотки: готовились декорации к спектаклю «На дне». Меня встретил режиссер спектакля: «На сколько рассчитана ваша лекция?» Я принял на себя вид опытного лектора: «А сколько вам нужно? Могу варьировать от сорока минут до часа». «Нет, это слишком. Постарайтесь уложиться в полчаса». Меня объявили. Шум в зале немного поутих. Я начал каким-то не своим голосом говорить об общем значении Горького в русской и мировой литературе.

Перешел к его биографии:

«Детство», «В людях», «Мои университеты». Постарался обыграть тему, выигрышную по своей географической ассоциации с местными реалиями:

«город на Каме, где, не знаем сами». Далее: «Макар Чудра», «Песня о Буревестнике», «Мать». Смотрю, речь уже зашла о съезде советских писателей, о теории социалистического реализма. «Кто не сдается, того уничтожают». Остановись, мгновение! Но не тут-то было. Слышу, как язык мой произносит гневное обличение врагов народа, явившихся причиной преждевременной смерти великого писателя. Повторно излагаю, в тех же словах, значение Горького в мировой литературе. Благодарю присутствующих за внимание. Жидкие аплодисменты. Смотрю на часы: от начала лекции прошло восемь минут.

Когда я прошел за занавес на сцену, заполненную беспорядочно снующими взад и вперед рабочими, ко мне подбежал режиссер: «Начинайте!» Я уже кончил!». Никогда не забуду выражения ошарашенного удивления на его лице при этих моих словах. Он хотел что-то сказать, но не нашел слов и с жестом какого-то неописуемого отчаяния бросился в аварийном темпе готовить площадку к предстоящему спектаклю. Я повернулся и, ни с кем не попрощавшись, ни слова не говоря, покинул сцену моего первый-блин-комом инаугурационного лекторского испытания. К счастью, в понедельник начались каникулы, и никто из однокурсников не поинтересовался, как прошло мое лекторское боевое крещение.

На следующей неделе я принес путевку на чтение лекции в отделение Общества по распространению знаний. Мне объяснили, что по правилам в конце путевки должен быть приведен заверенный ответственным лицом отзыв с качественной оценкой проведенного мероприятия, но, учитывая что это был мой первый опыт лекторской работы и я не успел еще ознакомиться со всеми правилами, не стали настаивать на строгом соблюдении всех деталей и выплатили мне весьма существенную по тем временам сумму денег, положенную лектору. Так началось с поистине горьковского эффекта «обманутого ожидания» мое пятилетнее сотрудничество с Обществом по распространению знаний.

Летняя сессия далась мне легко – слишком легко, как показалось мне. Я испытывал ощущение, что за истекшие четыре года своего обучения на литературоведческом отделении в значительной степени исчерпал все, что оно могло мне дать, и стал задумываться о том, чтобы перейти на другое, языковедческое отделение, таившее в себе возможность получения каких-то качественно новых знаний. В течение первых двух недель пятого курса эта мысль набирала силу и наконец вылилась в то, что я написал заявление с просьбой перевести меня на лингвистическую специальность. Это был первый опыт смены основного направления моей интеллектуальной деятельности, впоследствии повторявшийся каждые 7–10 лет моей жизни. Я с жаром приступил к чтению специальной лингвистической литературы, находя в ней элементы большей логической строгости рассуждения и доказательности, чем в ставшей привычной для меня мировоззренческой широте литературоведческого подхода.

С увлечением проработал «Мысль и язык» Потебни, о которой сохранил ностальгическое воспоминание со вступительной лекции Ивана Михайловича при нашем поступлении на первый курс. Но окончательное подтверждение правильности своего решения получил после прочтения «Курса общей лингвистики» Фердинанда де Соссюра. Это было скорее эстетическое, чем интеллектуальное восприятие: рассуждения, укладывающиеся в моем сознании в столь гармоничное целое, не могли не быть истинными. Я воочию убедился в справедливости интуиции Достоевского об идентичности гармонии, красоты и истины («Красота спасет мир).

Моей выпускной дипломной работой на тему «Стиль повести А.П. Чехова “Степь”» руководила Франциска Леонтьева Фрадкина. В литературоведческий период моей учебы моим любимым писателем был Чехов, давший в своих компактных повестях и рассказах наиболее разностороннюю и правдивую картину сложного внутреннего мира русского интеллигента. Теперь я с особым удовлетворением занялся не общим описанием достигаемого им художественного эффекта, а скрупулезным анализом используемых писателем языковых средств. Мне оказался очень по душе предложенный Франциской Леонтьевной неторопливо-тщательный метод работы, начиная с разнесения по пронумерованным карточкам каждого отдельного предложения текста с отмечаемыми на оборотной стороне карточки стилистическими и языковыми особенностями именно данного предложения. Это был мой первый опыт интенсивной, «въедливой» работы с текстовым материалом.

В практическом плане мое освоение языковой стихии проходило в рамках лекторской деятельности по линии Общества по распространению знаний. В среднем я читал лекции приблизительно один раз в месяц, иногда чаще, в отдаленных, трудно доступных поселках Молотовской области, где более маститые члены Общества показывались редко, предпочитая получать лекторские направления в пределах города или в близлежащие к нему районы.

Значительно большее время у меня уходило не на сами лекции, а на преодоление, посредством железнодорожного, автобусного и иных транспортных средств, далеких расстояний до места их проведения. Я не слишком сетовал на эти трудности, поскольку они давали мне возможность пополнить мое скудное знакомство с реальной жизнью «простых» людей за пределами большого города. Особую роль в этом отношении играл «гужевой»

транспорт, обычно используемый на конечном этапе длительного пути к пункту назначения. Трясясь в телеге с запряженной в нее мохнатой лошадкой, я ощущал свою непосредственную сопричастность окружающему миру. До сих пор в моей памяти стоят широкие панорамные виды красочной уральской природы с ее неровной поверхностью, пересеченной пологими скатами невысоких холмов, островками еловых рощ и отвесными гранитными скалами по берегам Чусовой и Сылвы, памятные мне еще по фильму «Волга-Волга».

Не меньшее впечатление, чем картины природы, производила на меня раскрывающаяся передо мной бесконечная вереница разнообразных человеческих характеров и отношений. Я взял себе за привычку стремиться из каждой поездки выносить какое-либо яркое наблюдение о необычном повороте человеческой судьбы, нестандартном поступке или происшествии или о какомлибо поразившем меня обороте речи.

Однажды с новым для меня чувством собирателя образцов устного народного творчества я записал в свой блокнот:

«Трактор сорвал дорогу» как пример живого образного разговорного синтаксиса.

Большая часть моих лекций была посвящена Н.В. Гоголю, столетие со дня смерти которого отмечалось в 1952 году и который был значительно более созвучен мне по стилю своего творчества, чем А.М. Горький. С каждой новой лекцией, выступая в различных условиях и перед самыми разными аудиториями, я постепенно преодолевал ошибки моего первого «блина-комом»

и приобретал все большую уверенность в себе. Различные виды работы с текстами все в большей мере стали составлять основное содержание моей «внутренней среды». Не давая себе в этом ясного отчета, я интуитивно готовил себя к своей предстоящей профессиональной деятельности в сфере обработки устного и письменного слова.

В конце сентября наша семья получила извещение из Казанской психобольницы о кончине отца и немногие оставшиеся после него бумаги и документы. Он умер, так и не дождавшись официального решения суда. Меня охватили противоречивые чувства щемящей личной утраты и одновременно какого-то глубинного проникновения в трагическую сущность нашего человеческого бытия (памятуя слова отца при последнем нашем свидании в Перми о большом духовном облегчении, с которым он встретил бы конец своего земного существования, принесшего ему столько страданий). «Ныне отпущаеши!» – прозвучало в моем сознании библейское изречение. Среди присланных бумаг особой болью в моем сердце отозвалась фотография, повидимому сделанная с отца сразу же после ареста, с необыкновенной яркостью отражавшая его духовное состояние несломленности выпавшим на его долю испытанием, готовности психологически противостоять в неравной борьбе всей рати ополчившегося против него враждебного мира.

Остро тронули меня письменные строки, обращенные к маме и свидетельствующие о безысходном одиночестве отца в его беспросветном заточении:

Пиши, мой друг. Пиши, хотя б немного.

Пиши, мой друг. Пиши хоть что-нибудь К сожалению, среди бумаг не нашлось ничего из философских записей папы, и мне отныне пришлось только полагаться на свою память о далеких беседах с ним. После ХХ съезда КПСС мы подали прошение о его реабилитации на основании недоказанности выдвинутого против него обвинения, которое получило положительное решение.

Быстро пролетела зимняя сессия. Незадолго до выпускных экзаменов наша группа отмечала в общежитии день рождения Люси Рубинштейн и одновременно наше прощание со студенческой жизнью.

К этому дню Миша Печерский написал стихи поздравления Люсе, воспринятые как прощальное напутствие всем нам:

Желаю тебе я по жизненной ниве Пройти не споткнувшись походкой красивой.

Да так, чтоб в потомстве молва заходила О славной походке прабабки Людмилы.

На выпускном вечере Иван Михайлович Захаров, со свойственным ему умением найти неформальные, соответствующие переживаемому моменту, доходящие до сердца слова, сказал при улыбчивом одобрительном понимании девичьей части присутствующих: «Ну, девоньки, вы получили дипломы и решили одну задачу вашей жизни. Теперь вам надо решить вторую задачу – вить гнездо, птенцов высиживать». Таким образом, Иван Михайлович, запустивший нас пять лет назад на стезю нашей студенческой жизни, поставил к ней финальную точку, знаменующую начало качественно нового отрезка нашего существования. И хотя это его пожелание было непосредственно адресовано женскому большинству курса, оно нашло отклик в мужских сердцах наших «гоплитов», поскольку мы стояли перед той же проблемой: наладить стабильный внешним миром, доселе определяемым modus vivendi c предписываемым нам учебным календарем, но отныне подступившим к самому порогу частной жизни каждого и требующим индивидуальных решений под свою личную ответственность.

Ближайшая насущная задача состояла в получении направления на работу. Я уже задолго до этого решил снова обратиться за помощью к Надежде Григорьевне Конюховой с просьбой дать заявку на направление меня в Заочную вечернюю школу, где я уже проработал около полутора лет учителем английского языка. Она охотно согласилась. К некоторому моему удивлению, дело обошлось без каких-либо существенных формальных трудностей, и через несколько дней я имел официальный штамп в паспорте о постоянном месте работы в Заочной школе на должности учителя русского языка, литературы и английского языка.

Из моих уже знакомых по последним двум студенческим годам сослуживцев, с исключительной душевной теплотой принявших меня в свой круг, особенно близкие дружеские отношения сложились у меня с Николаем Захаровичем Коротковым, сохранившиеся до настоящего времени. Коля Коротков, учитель русского языка и литературы, был одним из наиболее оригинальных и самобытных людей, с которыми мне довелось повстречаться в жизни. В его внешнем облике, при всей неподдельной «русскости» его характера, был отпечаток каких-то восточных истоков, воплощавший, в моем представлении, евразийскую составляющую русского национального менталитета. Я не встречал человека с большим отсутствием инстинкта самоутверждения, подчинения себе окружающих людей и внешних обстоятельств. Это сочеталось с исключительным богатством и глубиной его внутреннего мира. Ключ к пониманию этой своеобразной личности виделся мне в его обостренном – я бы сказал, эстетическом – восприятии быстротекущего настоящего мгновения во всей неисчерпаемой полноте его жизненного содержания.

Мне порой казалось, что он впитывал в себя ощущения от самых обыденных бытовых ситуаций с чувством, аналогичным тому, с каким я слушал свои любимые музыкальные произведения или созерцал, в последний период моего увлечения живописью, натюрморты в исполнении великих мастеров кисти:

«Цветок благоуханный и простой, Но отчего в нем голос бога внемлю?

Он будто часть музыки неземной, Созвучьями спустившийся на землю».

Совсем по Гёте: «Остановись, мгновенье. Ты прекрасно!». Коля был несомненно музыкален; но музыкальность его имела основание на каком-то глубинном нерасчлененном grund-уровне души. Он мог подолгу сидеть за фортепиано, перебирая клавиши и вслушиваясь в обертоны случайно возникающих созвучий. Но он ни разу при мне не высказывал сожаления, что не получил специального музыкального образования, или желания обрести таковое. Он был постоянным полноценным участником всех наших общих культурологических начинаний, непременным посетителем симфонических концертов и художественных выставок и вполне закономерно завершил свою преподавательскую карьеру заведующим кафедрой эстетики Пермского Политехнического института в должности профессора, доктора философских наук, пользующегося большим уважением своих коллег и студентов. К концу моей жизни я осознал, что он был один из двух-трех людей, оказавших решающее влияние на формирование моей личности – не столько прямым воздействием на меня, сколько самим фактом своего существования в качестве онтологического противовеса моему бытию, ежедневное соприкосновение с которым в течение ряда лет служило своего рода энергетическим «заземлением», нейтрализующим многие эмоциональные эксцессы моей натуры и тем самым способствующим ее гармонизации.

Нашему сближению способствовало то обстоятельство, что Коля Коротков был издавна знаком с Мишей Печерским, а также, как выяснилось позже, с Ирой Богоявленской. Тем самым, у нас возник новый круг общения, заменивший мой прежний, студенческий. Мы стали часто бывать на Верхней Курье, как назывался малозаселенный правый берег Камы прямо против Перми, служивший благодаря своему песчаному пляжу любимым местом летнего отдыха горожан. Там мы подружились со светлоголовым Юрой Поповым (получившим у нас прозвище «Юры Беленького), своего рода «Всезнайкой», стремившимся показать свою осведомленность о любом предмете, о котором заходила речь. Он часто «прогуливал» кого-то из нашей компании на своей яхте. Однажды при неудачном вираже яхта перевернулась, и все мы оказались в воде; некоторых закрыло парусом; к счастью, это произошло в нескольких метрах от берега и никто не пострадал. Неожиданно я встретил среди заядлых яхтсменов ту секретаршу приемной комиссии, которая чуть было не подвела меня пять лет назад при поступлении в университет с кембриджским аттестатом.

Она оказалась приветливой, словоохотливой женщиной, постоянно распевавшей:

Эй, капитаны, на палубу стаканы!

Бутылок батареи, чтоб стало веселее.

Она так и вошла в общение с нами под именем «Капитан». Мы с ней быстро сошлись, как старые знакомые, хотя до этого не встречались все предыдущие годы. Она сразу стала агитировать нас организовать путешествие на яхте вниз по Каме с возвращением на пароходе обратно. Никто не откликнулся, хотя мне эта идея сразу приглянулась.

В сентябре Юра Суворов поступил в аспирантуру при кафедре философии Московского Университета и на ближайшее время вышел из прямого общения с нами. Это воспринималось всеми как большая удача.

Пример Суворова катализировал зародившийся у меня на пятом курсе интерес к философии, особенно в древнегреческий период ее развития. Я усердно проштудировал известный в то время учебник Г.Ф. Александрова, сдал кандидатский экзамен молодым, недавно защитившемся философам Шершунову и Новику и, ободренный их положительным напутствием, поехал при первой подвернувшейся оказии в Москву прозондировать возможности своего поступления в аспирантуру. С этой целью я посетил Юру в его университетском общежитии.

Все в высотном здании МГУ поразило меня своими широкомасштабными габаритами. Юра встретил меня приветливо и стал охотно знакомить с планировкой своего двухкомнатного номера,рассчитанного на одного человека в каждой комнате,. Видно было, что он гордится непривычными для нас, провинциалов, бытовыми удобствами. С особым удовольствием он продемонстрировал душевое оборудование и подробно объяснил, как пользоваться обслуживающими его импортными приборами. Подчеркнул круглосуточное наличие горячей и холодной воды и вытекающую отсюда возможность любому из двух обитателей номера принять душ в любое время дня и ночи. Тут же предложил мне опробовать душ, чем я, уставший от длительного переезда из Перми, не преминул воспользоваться. К вечеру мы вышли на близлежащий сквер, и Юра стал вводить меня в курс современных московских порядков. Основное внимание он почему-то уделил описанию случаев нестандартного поведения, нарушения общепринятых норм приличия со стороны как многочисленных иностранцев, заполонивших, по его словам, город, так и исконных москвичей. У меня даже сложилось впечатление, что он чуть ли не признает свободное от каких-либо внешних нормативов поведение показателем причастности человека к особой «касте», живущей по своим, только ей известным предписаниям чести и морали. Это настолько не соответствовало прежде известной мне выдержке и психологической уравновешенности Юры Суворова, что теперь, казалось мне, передо мной стоит какой-то малознакомый мне человек. Я пробыл в Москве еще два дня, пытаясь безуспешно наладить какие-то контакты с философским московским миром по данным мне в Перми адресам и телефонам, и вернулся домой со смутным представлением о противостоящих друг другу двух типов ценностных критериев и жизненных стилей, «столичном» и «провинциальном», с нерешенным вопросом: какой из них ближе мне и моим нравственным установкам.

По моем возвращении в Пермь меня каким-то образом нашла наша Капитан и напомнила о своем предложении спуститься на яхте по Каме. В этом году на Урале стояло исключительно теплое бабье лето, и мы с Колей Коротковым быстро согласились. Миша Печерский по каким-то обстоятельствам не смог присоединиться к нам. Нам удалось сагитировать Альбину, дочь нашей школьной учительницы химии, и получить согласие ее матери под наше заверение избегать малейшего риска. Таким образом, собралась команда: Капитан, мы с Колей, Альбина; пятым членом была кандидатура Капитана – двенадцатилетний подросток Вовка, который, по ее словам, сможет, если понадобится, взлезть на мачту или выполнять другие требующие мальчишеской сноровки задания в пути.

В день отплытия, назначенного на пять часов дня, нас пришли провожать родители Альбины, не скрывающие своей неуверенности насчет правильности данного ими согласия на это рискованное предприятие, и Миша Печерский. Не знаю, как у других участников экспедиции, но у меня начало сосать под ложечкой от смутного чувства неопределенной тревоги. Но вот мы отчалили.

Через четверть часа наша яхта проплыла под мостом. Впервые я воспринимал его не с берега и далекого расстояния, а так, что мог вытянутой рукой дотронуться до его громадных каменных опорных столбов. Вода реки, с берега казавшаяся зеркально неподвижной, с журчанием и завихрениями обтекала их.

Вскоре последние следы города и всякого человеческого жилья исчезли из вида, и мы почувствовали себя первопроходцами необитаемой планеты.

Решили пораньше устроиться на ночлег, чтобы как можно скорее адаптироваться к новым ощущениям. Для этого надо было найти на каком-то из двух берегов удобную бухту для причала. Это оказалось не таким уж простым делом. Берега по обеим сторонам были отвесными и неприступными. Но сам поиск подходящего пристанища отвлек наши мысли в привычное утилитарное русло и снизил возникшее при отплытии напряжение, так что, когда Капитан указала на приемлемое место ночлега, мы решили плыть дальше. Время шло.

Начинало смеркаться. Нашли уютную бухту. Значительно раньше привычного, часов в девять устроились на свой первый ночлег. Спали, как убитые.

Проснувшись утром, я сразу почувствовал переполнявшее меня душевное состояние, которое не мог определить иначе, как непосредственную радость бытия. Открыв глаза, я несколько минут лежал неподвижно, боясь спугнуть это ощущение. Сквозь листву деревьев на берегу пробивались веселые лучи солнца, образуя сложную чересполосицу света и тени на поверхности реки. От вчерашних противоречивых переживаний не осталось и следа. На душе все было ясно, как это светлое утро. Позавтракав, поздравив друг друга с началом первого настоящего дня нашего путешествия, мы оттолкнулись от берега. Я занял место на носу яхты, на самой передней его части, так что весь корпус нашего судна остался позади, вне поля моего зрения, и я ощутил себя несущимся по воздуху над зеркальной водной гладью, не чувствуя под собой ни малейшего колебания яхты в силу полного безветрия. Мы плыли по самому центру реки. Мимо беззвучно проплывали живописные берега с обеих сторон.

Разговоры на яхте сами собой затихли.

Меня поразило какое-то особое качество тишины, опустившейся как покрывало на землю, примирившей, казалось, все противоречия жизни и знаменовавшей собой не звуковую пустоту бытия, а его предельную полноту, чреватую всеми возможностями существования. Мне представлялось в это мгновение, что мне открылся подлинный смысл древнегреческого философского понятия me-on, «не-бытия», как бесконечной и бескачественной предпосылки всякого конкретного существования. Через множество лет я познакомился с греческим же понятием «исихия», обозначающим просветленное «духовное спокойствие, внутреннюю тишину», которое наилучшим образом соответствовало моему тогдашнему состоянию.

Почувствовав потребность в музыкальном оформлении охватившего меня настроения, я попросил передать мне аккордеон. Не помню, чтобы я когда-либо еще играл с подобным одушевлением. Можно представить себе впечатление какого-нибудь стороннего наблюдателя: бескрайние безлюдные просторы, медленно плывущее по реке парусное судно и поглощаемые как губкой этой емкой пронзительной тишиной звуки народных русских песен, составлявших мой несложный репертуар. Переживаемое чувство запечатлелось в моей эмоциональной памяти как живое ощущение потока времени, несущего на себе настоящее мгновение как щепку в безбрежный океан будущего.

В стихотворной летописи своей жизни, написанной им много лет спустя, Коля отобразил свои впечатления от нашего камского плавания в своей излюбленной поэтической форме сонета:

–  –  –

На третий или четвертый день нашего плаванья погода резко ухудшилась.

На середине реки на наше судно внезапно обрушился ураганный ветер, постоянно меняющий свое направление. Надо было срочно причалить к берегу, чтобы переждать непогоду. Но как назло не видно было подходящего причала.

Мы метались по реке от одного берега к противоположному, едва успевая по команде Капитана перебросить подвижной парус от одного борта к другому, чтобы изменить направление накренившейся яхты. Трудно было представить, что произошло бы, если бы судно зачерпнуло воды и перевернулось, как это однажды уже случилось в Верхней Курье с яхтой Юры Попова. Но каким-то странным образом ни у кого не возникло ни малейшего страха от сознания грозившей всем опасности. Наконец мы благополучно пришвартовались. До конца дня ни о каком дальнейшем плавании не могло быть и речи. На следующее утро погода как ни в чем не бывало утихомирилась. Доплыв до Краснокамска, мы телеграфировали родителям Альбины и моей маме о том, что мы живы-здоровы. Наше дальнейшее плавание (около 400 км.) проходило по маршруту Нытва Таборы Оханск Елово Белово-Каракулино и завершилось в Сарапуле, памятном мне по воспоминаниям мамы о своем детстве в местечке Можга недалеко от этого города. Там мы погрузили яхту на пароход и вернулись в Пермь. По возвращении мы узнали из газет, что в тот роковой день на Каме произошло множество несчастных случаев со смертельным исходом. Я мысленно поблагодарил судьбу, что эти сведения в свое время не дошли ни до кого из наших родных, иначе трудно было бы представить их душевное состояние при полной неизвестности в течение нескольких дней о нашей судьбе».

Тем временем жизнь Юры Суворова принимала все более неожиданный поворот. У него произошел конфликт с каким-то рязанским философом, который обратился к нему с просьбой дать отзыв на его статью в преддверии кандидатской защиты. Юра почему-то не ответил на его просьбу, за что получил отрицательный отзыв обиженного коллеги на одну из своих статей.

Завязалась эпистолярная полемика со взаимными обвинениями в идеологической неортодоксальности. Юра посвящал меня во все подробности противостояния. Обдумывая эту информацию «из первых уст», «изнутри ситуации», я пришел к неожиданному для меня решению не связывать свою предстоящую научную судьбу с философией, находящейся под придирчивым контролем различных общественных инстанций, оставив занятия ею «для души», и найти себе другую сферу будущей профессиональной деятельности, допускающую больший диапазон внутренней независимости. Но какую?

На ум пришло мое недавнее переключение на языковедческую специальность. Однако я еще не успел достаточно глубоко вникнуть в сущность этого нового для меня предмета, чтобы реально прочувствовать таящиеся в нем перспективы. Мне требовалось сохранение уже многолетней связи с литературоведческим кругом интересов, но на более широком, качественно новом материале. Как только я четко поставил перед собой этот вопрос, как меня осенило – мировая литература. Мое свободное владение двумя иностранными языками, английским и французским, должно было послужить мне существенным подспорьем в этом новом начинании, органически вписывающимся в основное направление моего духовного развития. Весьма существенным дополнительным фактором, укрепившим меня в этом решении, было то, что преподаватель зарубежной литературы, Екатерина Осиповна Преображенская, уже давно привлекала мое внимание и симпатии высоким уровнем чтения лекций. Через маму Агиты Паздниковой я познакомился с прежде неизвестными мне именами и творчеством писателей Андре Жида и Фейхтвангера. Первый привил мне интерес к эволюции идей и процессу развития человеческих личностей («Классицизм ценен только как преодоление романтизма»). Фейхтвангер увлек широкими обобщениями из эпохи раннего христианства и скрупулезным анализом субъективного процесса принятия решений («Кто, если не ты, и когда, если не теперь?»). Я стал интенсивно готовиться к вступительным экзаменам в аспирантуру по специальности «зарубежная литература» и весной послал документы в приемную комиссию Ленинградского Пединститута имени Герцена.

Тем временем стали доходить тревожные слухи о замечаемых у Юры Суворова «неадекватностях» поведения. Мне самому все чаще доводилось замечать во время его приездов в Пермь «отклонения от нормы» в его словах и поступках. Ему предложили взять временный «творческий отпуск» для поправки своего здоровья. Лечение не помогло. Дело кончилось тем, что он был признан.больным шизофренией. Это известие как громом поразило всех, знавших его. Самая светлая голова среди нас оказалась неизлечимо больной!

Наиболее цельный и «правильный» во всех отношениях человек из нашей среды, пользовавшийся всеобщим уважением и симпатией, кончил психбольницей! Это не укладывалось в сознании и в какое-то представление о жизненной справедливости.

Строились бесконечные предположения о причине случившегося. Я имел на этот счет свою частную гипотезу, опираясь на свой личный опыт общения с ним в те роковые дни в Москве. Я считал – и до сих пор считаю – что если не прямой причиной, то одним из основных способствующих факторов, катализировавших трагедию, послужило резкое изменение психологической среды и ценностных ориентиров его жизненного окружения после окончания университета. Юра Суворов происходил из сибирской глубинки, где был воспитан в стандартной советской семье в духе верности общепризнанным идеалам. Внезапное перемещение его в социальную сферу, подверженную начавшемуся проникновению западных оценочных критериев в советское общественное сознание, привело к крутой ломке подсознательных основ его нравственных убеждений. Таким образом, Юра Суворов, в моем представлении, явил своей личной катастрофой одну из первых жертв, предзнаменующих грядущую перестройку советского менталитета по западным образцам.

История с болезнью Юры Суворова получила драматичный финал на очередной встрече нашей группы по случаю годовщины нашего выпуска из университета. Еще во время учебы Тоня Огорельцева была предметом доброжелательных шуток по поводу ее общеизвестной симпатии к Юре Суворову. Проживая теперь, кажется, в Челябинске, она впервые приехала на встречу бывших выпускников. Кто-то невзначай упомянул о недавно пережитой всеми трагедии Юры. Это привело к поразившей всех реакции Тони.

С ней случился страшный приступ истерики. Оказывается, она впервые услышала о случившемся. Мы с трудом откачали ее. Когда она несколько пришла в себя, то, глотая слезы, произнесла: «Этого не произошло бы, если бы жизнь не разлучила меня с ним и мы были бы вместе». «И если бы он не уехал в Москву», - мысленно добавил я. Насколько мне известно, Тоня Огорельцева в дальнейшем так и не вышла замуж, хотя обладала открытым и общительным характером. Так завершилась линия человеческих судеб, связанных с трагической участью Юры Суворова, знаменовавшей для меня самую тяжелую, после страдальческой кончины отца, личную утрату того времени.

Летом я поехал в Ленинград сдавать вступительные экзамены в аспирантуру. Сдал я их, на мой взгляд, неплохо, получив пятерки по всем предметам, кроме одной четверки по специальности. Но этого оказалось недостаточно. Приняли Диму Наливайко с западной Украины, из разговоров с которым я заключил, что он был подготовлен значительно лучше, чем я.

Поэтому я не был обескуражен своей неудачей, которая, напротив, настроила меня решительней добиваться своей цели, ставшей для меня еще более желанной.

Когда по возвращении в Пермь я рассказал друзьям о своих ленинградских приключениях, на меня неожиданно обрушилась с упреками Элла Даниловская, подруга Иры Богоявленской. «Чего ты все стучишься в запертую дверь? – возбужденно спрашивала она. – Так недолго себе и лоб расшибить. Подумать только: у человека огромное преимущество перед всеми нами – даром данное ему знание иностранного языка, а он упрямо тратит силы на ветряные мельницы. Это просто какое-то донкихотство. Тебе надо не лезть туда, где тебе все равно не дадут хода, а использовать то, что само собой просится. Получай высший диплом по иностранному языку, где тебе нет равных и куда никакой контролер не сунется, и живи себе припеваючи, поплевывая на всякие проверки!».

Элла Даниловская была своеобразным человеком, с решительным характером и твердыми взглядами на жизнь, на все возникающие у человека проблемы имела однозначные решения, которые осуществляла с редкой последовательностью и упорством. Она уже тогда, в относительно раннем возрасте, дважды побывала замужем и каким-то образом устроилась на работу в кордебалет оперного театра (хотя не имела специального хореографического образования). Элла была мне симпатична своей прямотой, здравым смыслом и полным отсутствием ожиданий каких-либо проявлений «мужского интереса» с моей стороны, что позволяло мне чувствовать себя на редкость свободным в общении с ней. Слова ее глубоко запали мне в душу и направили мои мысли в непривычное для них русло. Действительно, подумал я, мое шанхайское прошлое до сих пор причиняло мне одни неприятности. Не пора ли попытаться обернуть его на пользу себе и своей жизненной судьбе? Особенно убедительными показались мне слова Эллы о том, что выбор английского языка в качестве основы моей будущей профессиональной деятельности гарантирует мне большую независимость моего внутреннего мира от внешних вторжений, чем любой другой. Когда я поделился своими новыми планами с Екатериной Осиповной Преображенской, она одобрила их и сказала, что она находится в давних дружеских отношениях с Борисом Александровичем Ильишом, нашим виднейшим научным авторитетом в английской филологии, работающим в институте Герцена, обещав дать мне рекомендательное письмо к нему.

Действительно, через несколько дней она передала мне весьма увесистое запечатанное письмо с его адресом и личным телефоном. В результате на протяжении 1955 года во мне крепло твердое решение изменить свою жизненную стратегию, перестать «плыть против течения», но идти к цели наиболее естественным и безболезненным путем. А философские и литературоведческие мои интересы, подумал я, никуда не денутся, но просто перейдут в сферу моего omnea mea.

Незадолго до нашего путешествия по Каме в наш дружеский круг вошла Эмма Пономарева, студентка выпускного курса Медицинского института, и ее сокурсник Изя Гиндис. Оба были увлечены психиатрической теорией З. Фрейда и предложили познакомить нас с этим учением, начинающим входить в моду в нашей стране. Мы собрались на квартире у Коли и с интересом выслушали их сообщение, после которого как-то сама собой возникла идея собираться время от времени для обсуждения интересующих нас культурологических вопросов.

Даже придумали шутливое название такого импровизированного кружка:

«Зеленая Бутылочка», по аналогии с «Зеленой Лампой» пушкинских времен.

Эмма сказала, что привлечет к участию в кружке своих друзей, живших по соседству с ней в районе Запруда, Риту Баишеву и Владимира Дюкова.

Как-то естественным образом Эмма с самого начала стала выполнять функцию «хозяйки салона». Всеми особенностями своей личности она подходила для этой роли. Неизменно приветливая и доброжелательная, ровная в обращении со всеми окружающими, умеющая сглаживать возникающие разногласия, она на протяжении краткого существования нашего кружка была его связующим началом.

К ней сразу же прочно пристало имя «княгиня Эмма», данное ей Колей в написанном им «Гимне “Зеленой Бутылочки”», к которому я сочинил мелодию:

–  –  –

Мы втроем с Мишей несколько раз прорепетировали песню у меня дома и с большим воодушевлением спели ее на нашей первой встрече. У нас установился определенный распорядок дня для подобных «тусовок»

приблизительно раз в месяц на дому у Коли, обладавшего наилучшим жильем из всех нас. Мы собирались часа в три, накрывали праздничный стол и отправлялись на лыжную прогулку в соседний лес. Часа через два возвращались, разгоряченные, и с особым рвением обсуждали ту или иную проблему из истории культуры. Вскоре к нам присоединились Костя Лоскутов, внушавший всеобщую симпатию своей непритязательной естественностью обращения, и Лида, сразу получившая прозвище «Помпон» из-за своей яркой шапочки с шерстяным круглым комочком на макушке. Лида была убежденной практикующей последовательницей одной из разновидностей индийской хатхайоги, доказывающей всем материальную природу психической энергии, основанной на дыхании, «пране». И уж конечно не преминул принять самое активное участие в нашем предприятии, столь созвучное его природному коммуникативному темпераменту, Юра Попов.

Я обычно брал на себя сообщения по древнегреческой философии. Эти камерные дискуссии сыграли существенную роль в становлении лекторского стиля тех из нас, кто был непосредственно связан с преподавательской деятельностью, то есть, в первую очередь, Коли и моего. Я сохранил привычку сочетать лыжные прогулки с последующими «интеллектуальными застольями»

на все последующие годы. Эмма много лет спустя, сохранив отсвет нашего тогдашнего «зелено-бутылочного» духа, писала уже в пенсионном возрасте:

–  –  –

4). Свет в конце туннеля. 1956 год застал меня на пороге становления новых глубинных жизненных установок, постепенно вызревавших во мне с момента ареста отца в апреле 1951 года. Я окончательно утвердился в решении связать свое профессиональное будущее с изучением английского языка. В личностно-мировоззренческом плане также сформировалось стабильное представление о той жизненной ситуации, в которой я нахожусь. Она приняла вид четкого кантовского противопоставления свободного внутреннего «мира-всебе», нашедшего проявление в нашем новообразованном культурологическом кружке, внешнему «миру-необходимости». В этом смысле образ «бутылки» в качестве материальной преграды, разделяющей эти два мира, приобретал для меня символическое значение.

Что касается самого внешнего «мира-необходимости», представлявшегося до сих пор гранитно неподвижным и монолитным, то в нем начали ощущаться какие-то малозаметные колебания и изменения. Прошедший в 1956 году ХХ съезд КПСС, в отличие от всех предыдущих, подготовка к которым и сам процесс их проведения широко освещались в прессе, был покрыт каким-то покрывалом неясности и недосказанности, порождающих столь же неопределенные слухи. Наконец, 30 июня 1956 года было опубликовано официальное постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий», как громом поразившее советское общество.

Для меня оно обозначало полный переворот в моих сложившихся представлениях. Оказалось, что пережитая мною персональная утрата была не только моей личной катастрофой, но имела корпоративный характер и представляла собой лишь частный случай общей трагедии миллионов моих соотечественников. Таким образом, случившееся не только не выделяло меня из окружающих, но напротив, объединяло нас, как «товарищей по несчастью».

Более того, я как никогда почувствовал себя живым участником русской тысячелетней многотрудной истории, изобиловавшей подобными трагическими перепадами. Мое личное omnea mea, усиленно культивировавшееся мною с ранних лет, теперь предстало передо мной не как некое уникальное, присущее только мне субъективное явление, но в качестве органической части общенационального «omnea nostra», служащего одновременно итогом и движущей силой нашей истории. Это был резкий скачок от крайнего индивидуализма к выстраданному горьким опытом специфически русскому чувству соборности, интерпретируемой мной в терминах музыкальной гармонии: подобно тому, как музыкальный аккорд состоит из качественно различных нот, образующих в своем сочетании некое единство высшего порядка, так существует абстрактное высшее единство общенационального omnea nostra, объединяющего бесчисленное множество внутренних «миров-всебе» в качестве «русской идеи», являющейся одновременно итогом и движущей силой нашего корпоративного бытия.

5). «От Перми до Тавриды». На фоне этого духовного прозрения в следующем 1957 году я с особым одушевлением стал готовиться к вступительным экзаменам в аспирантуру при кафедре английской филологии Ленинградского педагогического института имени Герцена. В качестве вступительной письменной работы я послал анализ языка и стиля Голсуорси, написанный мною не на русском языке, как это требовалось по правилам, а на английском, чтобы попытаться продемонстрировать свое свободное владение языком Весной, перед моей поездкой в Ленинград, мы своей обычной компанией поехали отдохнуть в деревню Кыласово. Там Элла Даниловская както обратилась к нам с Колей в своем привычном назидательном стиле: «Что вы все болтаетесь летом по местным деревням? У вас уникальный двухмесячный отпуск, другой давно бы на вашем месте исколесил всю страну вдоль и поперек!». Эти слова подхлестнули нас, и мы отправились в ОблОНО, где получили две «горящие» путевки на конец лета в Анапу.

В начале лета я поехал в уже ставший родным и знакомым Ленинград, где сдал вступительные экзамены на круглые пятерки. Мне запомнился следующий эпизод. На экзамене по специальности в своем ответе по роману Дж. Мередита «Эгоист» я упомянул характеристику, которую дала главному персонажу покровительствующая ему блюстительница светских условностей высшего английского общества: «He has a leg». Борис Александрович Ильиш попросил меня разъяснить эту метафору. Выслушав мой комментарий, он, как мне показалось, одобрительно кивнул головой и вскоре прекратил мой опрос. Я намеревался через некоторое время после экзамена передать ему письмо от Екатерины Осиповны Преображенской (чтобы Ильиш не заподозрил меня в попытке как-то предрасположить его в мою пользу); но какое-то внутреннее чувство долго удерживало меня от этого.

Приближались сроки нашей поездки в Анапу. Передо мной встал вопрос:

дожидаться ли официального приказа о зачислении в аспирантуру, пожертвовав своей туристической путевкой, или немедленно ехать в Анапу? Я обратился с этим вопросом к председателю общеинститутской приемной комиссии. Он заверил меня, что я имею все основания считать себя зачисленным в аспирантуру по кафедре английской филологии. Заручившись этим заверением, я отправился на свой летний отдых. Через три недели пришла поздравительная телеграмма от мамы о моем зачислении в аспирантуру. Таким образом, мое пребывание на юге России послужило заключительным событием моего первого отрезка жизни на Родине – «от Перми до Тавриды», знаменовавшим расширение круга моего жизненного восприятия и переход к качественно новому этапу моего существования. Лишь много позднее я узнал, что первоначально вместо меня приняли профсоюзного работника института и только по ходатайству кафедры в Министерство мне было выделено дополнительное место. Так, в который уже раз моя судьба решилась стихийным образом, без какого-либо личного моего участия.

Когда я прибыл в конце августа в Ленинград, меня поразила какая-то необычная суматоха на Дворцовой площади: с окаймлявшего ее полукругом здания Генерального штаба в суетной спешке снимались портреты многих членов Политбюро. Оказалось, что только что в Москве состоялась неудачная попытка сместить Н.С. Хрущева с поста Генерального секретаря КПСС, и все участники «заговора» во главе с В.М. Молотовым были лишены власти. Одним из последствий было возвращение городу Молотову его исконного наименования «Пермь». Этим заключительным событием завершился мой почти девятилетний период жизни, связанный с городом на Каме.

Послесловие

Итак, мой начальный в России период «от Перми до Тавриды»

характеризовался моим постепенным вживлением в новообретенную родную почву, в процессе которого были заложены мировоззренческие основы всего моего дальнейшего существования. Эти основы носили не абстрактный характер, но преломлялись через личностные особенности конкретных людей, с которыми сталкивала меня жизнь. Поэтому мысленное прощание с Пермью состояло у меня, прежде всего, в размышлениях о жизненных судьбах моих спутников по пермской жизни.

Прежде всего, я должен был осмыслить в контексте общенационального omnea nostra страдальческую участь моего отца. Я пытался применпть к нему самому его рассуждения о единстве духовных и физических законов жизни.

Необычность многих его взглядов и принимаемых решений теперь виделась мной ценой, которой приходилось ему расплачиваться за нестандартность его натуры, причиной как несомненной одаренности его личности, так и постоянно сопутствовавших ему конфликтов с окружающими, приведших в конечном счете к его трагической гибели. С другой стороны, трагический финал Юры Суворова представлялся мне примером в противоположном смысле, в значительной степени определяемым, по моему суждению, не повышенной мобильностью его внутреннего мира, а наоборот, чрезмерной неподвижностью усвоенных с детства убеждений, неспособностью адекватно адаптироваться, сохраняя прежние нравственные устои, к резким изменениям внешней духовной среды.

Изменения, происшедшие в биографиях других моих сотоварищей по пермской жизни, за исключением рано ушедшей из жизни Белы Рославлевой, носили менее драматичный характер. Владимир Лепескин долго еще проработал в органах народного образования. Саша Воробьев со временем стал деканом журналистского факультета Московского университета. Лена Попова (Полякова) защитила докторскую диссертацию, работала деканом нашего филологического факультета. Миша Печерский изменил поэтическому началу своей жизни, защитил кандидатскую диссертацию и сделал успешную карьеру в сфере педагогики. Его последние годы, омраченные тяжелой болезнью, были облегчены самоотверженной заботой его жены Люси, дарованной ему милостивой судьбой.

Знаменательным представляется конец жизни Тони Огорельцевой. Лора Сивкова, ближайшая подруга Тони, рассказывала, что в течение ряда лет в дни своего рождения получала за подписью своей студенческой подруги телеграммы с приблизительно одинаковым поздравительным текстом, но без указания обратного адреса, и у нее сложилось впечатление, что той уже давно нет в живых и что она поручила кому-то из близких людей посылать в назначенный день поздравления Лоре – и через нее всем нам – «с того света».

Мне ничего не известно о дальнейшей жизненной судьбе Володи Четверикова, о том, насколько достойно он сумел распорядиться своим незаурядным поэтическим даром, наглядное представление о котором дает следующая вдохновенная лирическая элегия нашему общему студенческому прошлому, сочиненная им 13-го декабря 1959 года на одной из последних встреч наших бывших однокурсников:

Pages:     | 1 ||

Похожие работы:

«В.П.Желиховская Радда-Бай Биографический очерк I Елена Петровна Блаватская, рожденная Ган, более известная у нас в России под литературным псевдонимом Радды-Бай, под которым в восьмидесятых годах писала свои талантливые очерки [об] Индии1, была необыч...»

«МУК централизованная библио течная система г.Арзамаса Центральная городская биб лиотека им. А.М.Горького Методический отдел И.Н.ОГНЕВА БИБЛИОТЕКИ В СОЦИАЛЬНЫХ МЕДИА Выступление на X Форуме публичных библиотек России "Библ...»

«2 Предисловие Рабочая программа составлена на основе Федерального государственного образовательного стандарта высшего образования по направлению подготовки магистра 23.04.01 – Технология транспортных процессов. Стандарт утвержден при...»

«Галина Иссар Национальная библиотека Республики Коми Россия Национальная электронная библиотека Республики Коми как средство сохранения письменного наследия народа коми Полнотекстовая электронная библиотека региона начала создаваться в 2008 году. Однако фактически её формирован...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования "ТЮМЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" УТВЕРЖДАЮ Директор Инс...»

«Приложение № 17 к коллективному договору ЭТИЧЕСКИЙ КОДЕКС УЧАСТНИКОВ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ МОУ "ГИМНАЗИЯ №1" Г.БАЛАШОВА 1. Цели, задачи и область применения Этического кодекса участников образовательных отношений Этический кодекс...»

«1311_6283292 АРБИТРАЖНЫЙ СУД ГОРОДА МОСКВЫ 115191, г.Москва, ул. Большая Тульская, д. 17 http://www.msk.arbitr.ru ИМЕНЕМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ РЕШЕНИЕ г. Москва 30 сентября 2013г. Дело № А40-108252/2013 Резолютивная часть решения объявлена 23 сентября 2013 г. Полный текст решения изготовлен...»

«Сведения о кандидатах в Совет директоров Общества и информация о наличии согласия быть избранным в Совет директоров Барбашев Сергей Валентинович Родился 26 декабря 1962 года. Образование: высшее,...»

«Муниципальное бюджетное дошкольное образовательное учреждение "Детский сад" № 46 г.о. Самара Проект Путешествие по "реке времени" "Путешествие в прошлое книги".Автор-разработчик: воспитатель Благодарова Ольга Александровна. Самара Актуальность Книга – незаменимый источник знаний для...»

«Цыбикова-Данзын Инесса Александровна ФОЛЬКЛОРНЫЙ ТЕМАТИЗМ В ВАРИАЦИОННЫХ ЦИКЛАХ КОМПОЗИТОРОВ БУРЯТИИ В сфере камерно-инструментальной музыки в последние десятилетия появилось много новых произведений современных композиторов Бурятии для национальных инструм...»

«ОАО Мобильные Телесистемы Тел. 8-800-333-0890 www.irkutsk.mts.ru МТС. Open Федеральный/городской номер Авансовый метод расчетов На этом тарифе вы можете получить скидку от 15% на звонки и увеличить на 15% пакеты минут! Спрашивайте подробности об услуге Скидка постоянным клиентам у специалистов салона-маг...»

«Том 92, вып. 4 1067 г. Август УСПЕХИ ФИЗИЧЕСКИХ НАУК НОВЫЕ ПРИБОРЫ И МЕТОДЫ ИЗМЕРЕНИИ 621.390.95 РАДИОАСТРОНОМИЧЕСКИЕ ИНСТРУМЕНТЫ *) Дж. П. Уайлд Инструменты, используемые для обнаружения и измерения источников космического радиоизлучения, весьма разнообразны как по размерам, так и по форме. Эти инструменты можно кла...»

«КОМБИНИРОВАННАЯ МЕМБРАННАЯ УСТАНОВКА СЕРИИ УВОИ "М Ф" 1812F – N ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ВОДЫ ОЧИЩЕННОЙ ПО ФС 42-2619-97, применяемой для изготовления и производства нестерильных лекарственных средств. РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ Москва СОДЕРЖАНИЕ СОСТАВ УСТАНОВКИ 1. Блок предварительной очис...»

«муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение средняя общеобразовательная школа № 2 г. Грязи Грязинского муниципального района Липецкой области Согласовано: Утверждена приказом Председатель МС _ и.о. директора МБОУ СОШ №2 г.Грязи протокол № 1 от 29.08.2014 от 29.08.2014 № 63-од _ Ав...»

«ИНСТРУКЦИЯ по технологии ремонта мест повреждения заводского полиэтиленового покрытия труб в трассовых условиях с использованием ремонтных материалов производства ООО "Гефест-Ростов" ИН 1394-007-05336443-2009 1 ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1 Ремонту в трассовых условиях подлежат все сквозные...»

«Размышление о военной науке Вышла из печати, книга "Размышление о военной науке", авторы В.Н.Половинкин, А.Б.Фомичев, изданная под общей редакцией адмирала В.В.Чиркова в серии "Библиотека всемирного клуба петербуржцев". Предметом монографии является военная наука и её...»

«ГОУ ВПО РОССИЙСКО-АРМЯНСКИЙ (СЛАВЯНСКИЙ) УНИВЕРСИТЕТ Со ст а в л ен в со о т в ет ст в и и с У Т В Е Р Ж Д АЮ : государственными требованиями к Ди р ек т о р и н ст и т у т а : минимуму содержания и уровню С а р гс я н Г. З. подготовки в...»

«Б.Р. Ракишев, С.К. Молдабаев УДК 622.271.452 ОЧЕРЕДНОСТЬ ОТРАБОТКИ СБЛИЖЕННЫХ КРУТОПАДАЮЩИХ ЗАЛЕЖЕЙ НА ПРИМЕРЕ ЛОМОНОСОВСКОГО МЕСТОРОЖДЕНИЯ ЖЕЛЕЗНЫХ РУД С применением нового порядка формирования рабоч...»

«Ч * ч ”* : * № |л к *• * * ! У у* Я ^# ? У‘ * Г*У ".*1 *• *, I /• ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ УЗБЕКСКОЙ ССР ПО ДЕЛАМ ИЗДАТЕЛЬСТВ, ПОЛИГРАФИИ И КНИЖНОЙ ТОРГОВЛИ I ГОСУДАРСТВЕННАЯ КНИЖНАЯ ПАЛАТА УЗБЕКСКОЙ ССР КНИГА СОВЕТСКОГО УЗБЕКИСТАНА (1945-1950 гг.) Б И БЛ ЙОГРА ФИ...»

«7а класс ЗВЕЗДЫ "Per aspera ad astra" ("Через тернии к звездам") 31 марта в 13-50 мы (7-а класс) собрались чтобы поразмышлять: какой мы коллектив. И выяснили, что мы. З – заметные В – веселые Е – единые З – забавные Д – дружные А – амбици...»

«УДК 781.5 Н. А. Гарна ФЕНОМЕН ТЕМЫ В "ПРЕЛЮДИЯХ" ДЛЯ ФОРТЕПИАНО К. ДЕБЮССИ Одним из главных показателей стиля композитора является музыкальная тема. Напомним, что само слово "тема" переводится с греческого как "то, что...»

«2017 ШТРАФЫ И ВЗЫСКАНИЯ Получившие травму работники и их работодатели имеют различные обязанности в соответствии с Законом о комиссиях по компенсациям работникам. Для обеспечения эффективной и бесперебойной работы компенса...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "БЕЛГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" (НИУ "БелГУ) УТВЕРЖДАЮ И.о. директора Института инженерных технологий и естественных наук И. С. Константинов...»

«РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ ГАРАНТИЙНОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ ЭЛЕКТРИЧЕСКИЕ ВОДОНАГРЕВАТЕЛИ Со стальным корпусом, защищенным высококачественным антикоррозионным покрытием, содерж...»

«Муниципальное образование "Городской округ Черноголовка" Утверждена Распоряжением Министерства жилищнокоммунального хозяйства Московской области от "_" _ 2015г № Схема водоснабжения муниципального образования "Городской округ Че...»

«Приложение № 3 к Основной образовательной программе дошкольного образования МБДОУ "ДС № 124 г.Челябинска" Режим пребывания детей в МБДОУ Организация режима пребывания детей в ДОУ Холодный период года Группа № 5 "Подсолнухи" Первая младшая группа (2-3года) Время Режимные процессы...»

«ПИСЬМЕННЫЕ ИНСТРУКЦИИ ДОПОГ 5.4.3 Меры, принимаемые в случае аварии или чрезвычайной ситуации В случае аварии или чрезвычайной ситуации, которые могут иметь место или возникнуть во время перевозки, члены экипажа транспортного средства...»

«Результаты 4: Глава никогда не врут Ты наверняка не сделал того, о чем я тебя просил в предыдущей главе. Я просил тебя прямо сейчас сделать такое важное упражнение: зайти во ВКонтакте и посмотреть на плохие...»

«Двигатели бензиновые DDE 2.5 и HONDA GX-160 / GX-200 LONCIN G200F Тип мотора и номер серии ИНСТРУКЦИЯ ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ ДВИГАТЕЛЕЙ Настоящая инструкция предназначена для моторов DDE 2.5 и Honda GX160. GX200. LONCIN G200F Нормы безопасности : прежде чем...»

«ALBERTO VAZQUEZ-FIGUEROA BORA BORA АЛЬБЕРТО ВАСКЕС-ФИГЕРОА Москва, 2011 УДК 821.134.2 ББК 84(4Исп)6-4 В19 Перевод с испанского В. Станчука Васкес-Фигероа, А. Бора-Бора / Альберто Васкес-Фигероа ; [пер. В19 с исп. В. Станчука]. — М. : РИПОЛ классик, 2011. — 320 с. — (Альберто Васкес-Фигероа). ISBN 978-5-386-03395-8 Затерянный...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.