WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

«МАЛЬЧИК и МУЗЫКАНТ Пианист Алексей Иванович жил в Ленинграде в построенном бо лее века назад доме. В двухкомнатной квартире на втором этаже ...»

Виктор ЛЕВЕНГАРЦ

МАЛЬЧИК и МУЗЫКАНТ

Пианист Алексей Иванович жил в Ленинграде в построенном бо

лее века назад доме. В двухкомнатной квартире на втором этаже он занимал боль

шую квадратную, немного суженную комнату с двумя широкими окнами, через ко

торые доносился гул города. Он говорил, что она напоминает ему комнату в Моск

ве, где он провел большую часть жизни. В Москве он окончил консерваторию. В

Москве он узнал цену первого успеха. Там его приняла восторженная, но придирчи

вая публика. Москве он обязан своей зрелостью. В Москве он женился. В Москве он узнал о начале войны и добровольцем ушел на фронт.

В комнате помещались кабинетный рояль, кровать, платяной шкаф и неболь шой книжный, ветхое старинное кресло, покрытое самотканым ковриком, три венских стула, письменный стол, всегда заваленный книгами, нотами, журналами, и изразцовый светло коричневого цвета камин. На стене, напротив кровати, висел портрет Моцарта. Он был без факсимиле художника. Возможно, написан любите лем. Рядом с портретом висела обрамленная фотография женщины, о которой Алексей Иванович никому не рассказывал. Между фотографией и портретом были закреплены два бронзовых канделябра с вставленными свечами. Когда Алексей Иванович их зажигал, огненные язычки освещали лица композитора и женщины.

Уже давно он не концертировал, так как не мог до конца оправиться после полу ченного ранения руки. К инструменту подходил редко и только для того, чтобы му зыкой осветить внезапно нахлынувшие воспоминания или что нибудь сыграть для немногих посещавших его друзей.



Алексей Иванович был благодарен им за па мять, за внимание. Играл он не только для них, но и для себя, погружаясь в тепло ту звуков мягких и нежных, которые, как он думал, были понятны только ему; в них он вкладывал свои переживания, забывая, что в комнате находится кто то еще. Одним из его поздних, но близких друзей был пятнадцатилетний Юра. Он чаще других приходил к Алексею Ивановичу. Они подолгу сидели вечерами, молча наблюдая за веселой игрой оранжевых языков пламени в камине. Иногда, пошеве ливая угли, подбрасывали поленья, от чего пламя разгоралось, становилось ярче и радостнее освещало их лица и противоположную стену комнаты, где вырисовыва лись две дрожащие тени.

Часто они сидели у окна, слушая музыку вечернего города и сравнивая бледный свет фонарей со светом редких звезд, с любопытством поглядывающих сверху.

Они наслаждались звучанием города и впитывали эти звуки.

В присутствии Юры Алексей Иванович садился за рояль редко. Или он боялся будоражить детское воображение, или считал, что музыка, спасавшая его от оди ночества и сближающая его с друзьями ровесниками, может отдалить мальчика и заглушить в нем чистые чувства дружбы, и в их отношениях уже может пропасть Виктор Львович Левенгарц родился в 1938 году в Ленинграде, окончил Горный инсти тут, кандидат технических наук. Публиковался в разные годы в журналах «Нева», «Лич ность и культура» (Санкт Петербург) и в различных изданиях Гамбурга, Дюссельдорфа, Дортмунда, Берлина, Дрездена. Живет в Германии.

НЕВА 5’2012 122 / Проза и поэзия та искренность и простота, благодаря которой они хорошо понимали друг друга.

Разговаривали они мало. И это нельзя было назвать разговором, потому что Юра больше молчал. Он любил слушать, и едва начавшийся диалог почти всегда превра щался в монолог Алексея Ивановича. Юра видел в своем друге уставшего мудрого человека, много испытавшего в жизни, и часто уходил от него, сказав, не считая приветствия, единственные слова «До свидания», и тихо прикрывал дверь.





Иногда Юра приходил, когда Алексея Ивановича не было дома. У Юры были ключи. Он входил в комнату, зажигал свечи в канделябрах, садился в кресло и ждал. Он осматривал комнату, каждый раз, находя в ней что то новое. В этой ком нате для него было много тайн и загадок. Каждый предмет таил в себе дух челове ка, кому он принадлежал и излучал музыку, вызывающую у мальчика трепетное чувство преклонения. Часто его взгляд задерживался на рояле. Он подходил к ин струменту, осторожно гладил рукой черную блестящую крышку, с волнением ожи дая, что она вот вот откроется и оттуда, как из сказочного царства, зазвучит вол шебная музыка. Но крышка не открывалась, и тогда он открывал ее сам. Юра осто рожно в беспорядке нажимал клавиши, боясь нарушить тишину комнаты, и они издавали красивые звуки, которые открывали для него неведомый ему мир.

И мир, в котором он жил, обновлялся, омытый этим нестройным звучанием. Он находил в музыке не только комнатную тишину, но и городской шум, серебристый цвет звезд и темное вечернее небо. Часто нестройное звучание клавиш вызывало в его воображении картинки: вот лиса пробежала по поляне, вот белочка перепрыг нула с ветки на ветку, вот цветет ромашка на полянке, а вот журчит ручей.

Однажды Юра, поднимаясь по лестнице к своему другу, услышал звуки форте пьяно. Юра тихонько открыл дверь, бесшумно вошел в комнату. Алексей Ивано вич, словно не замечая его, продолжал играть. Затаив дыхание, Юра слушал. Его глаза блестели. Он был заворожен звуками, вылетающими из инструмента, как птицы. Алексей Иванович кончил играть и внимательно посмотрел на своего друга.

На следующий день Юра застал Алексея Ивановича сидящим за фортепьяно.

Но он не играл, а сидел, грузно опустив голову на грудь. Глаза его были открыты, лицо было каким то сизым. Он был мертв. Юра застыл в оцепенении.

Одеяло на кровати было смято, словно Алексей Иванович только что встал и после сна не успел, как он делал обычно, застелить кровать. На пюпитре фортепья но стояли ноты. «Иоганн Себастьян Бах. Прелюдия и фуга ре минор», — прочитал Юра. Он подошел к инструменту, закрыл крышку и заплакал. Слезы медленно тек ли по его лицу.

…Хоронили Алексея Ивановича на третий день. За гробом шли несколько чело век. Среди них были два дальних родственника и двое друзей. Остальных Юра ви дел впервые. С родственниками Юра встречался редко, обычно в те дни, когда Алексей Иванович праздновал свой день рождения. Друзья звонили и приходили чаще. На похороны пришла и тетя Маруся, дворник, которая помогала Алексею Ивановичу по хозяйству. Ей принадлежала в квартире вторая комната, которая по чти всегда была закрыта, так как тетя Маруся жила с семьей сына в этом же доме.

Иногда она варила обеды Алексею Ивановичу, хотя он и сам это делал. Но если ему хотелось чего то вкусненького, например, состряпать сладкий пирог или пирожки, чтобы угостить гостей, или поджарить леща, которого он покупал на Сенном рынке у знакомого рыбака, или приготовить что то необычное, — об этом он просил тетю Марусю.

Идя на кладбище за гробом, Юра вспомнил, как он познакомился с Алексеем Ивановичем. Они с мамой и Виталием Сергеевичем, которого Юра звал папой, НЕВА 5’2012 Виктор Левенгарц. Мальчик и музыкант / 123 жили в большом старом доме на углу улицы Союза Связи и переулка Подбельско го (в давние времена они назывались Почтамтская улица и Почтамтский пере улок), в котором были два двора, соединенные узким проходом. Дом был угловым, один двор выходил на улицу, а другой — в переулок. Ворота двора, выходящие в пе реулок, были всегда закрыты, и в подворотне собирались ребята поделиться ново стями, докурить бычки от брошенных сигарет да, бывало и такое, подраться. Как то из ближайшего к подворотне подъезда вышел мужчина в сером плаще. Голову покрывала фетровая шляпа цвета морской волны, в руке он держал трость, на ко торую не опирался, а легко ею помахивал. Выходя из подъезда, мужчина остано вился, о чем то задумался и, посмотрев в сторону ребят, подошел к ним. Ребята на пряглись: что ему нужно?

— Ну, здорово, пацаны, — сказал он весело.

— Здравствуйте, — неохотно ответили они, глядя исподлобья на незнакомца.

Он достал коробку папирос «Герцеговина Флор», раскрыл ее и предложил:

— Курите. Но не так, как вы курите бычки, а взатяжку.

Никто из ребят не потянулся к открытой коробке.

— Да не стесняйтесь, берите.

Ребята взяли по одной папиросе. Он протянул им спички. Они закурили и все хором закашляли.

— То то. Вы еще маленькие курить. Чтоб я вас здесь больше не видел, — и доба вил: — Курящими.

Так как они жили в соседних через переулок домах, а в Юрином доме был про дуктовый магазин, то и встречались часто.

А познакомились поближе, когда Алек сей Иванович, как то увидев Юру, спросил:

— Ну как, сорванец, курить то бросил или втихаря от родителей покуриваешь?

— Да я и не начинал.

— Вот и правильно. Курить — вредно.

После кладбища тетя Маруся пригласила всех помянуть Алексея Ивановича.

Для поминок все, что было на столе, приготовила она. Юра помогал, так как оказа лось, что он был единственным по настоящему близким Алексею Ивановичу чело веком. Ему было очень грустно. Юра понимал, что из его жизни ушел большой друг. После невеселого застолья он со всеми попрощался и пошел домой. «Что же делать с ключами? Кому их отдать? — думал он по дороге. — Правильно будет, если я отдам их тете Марусе».

На следующий день после школы Юра пришел в квартиру Алексея Ивановича.

Он знал, что последний раз открывает двери своими ключами. Войдя, он сел в кресло и стал осматривать комнату, словно прощаясь с ней.

Открыв ящики письменного стола, Юра увидел какие то бумаги, две авторучки, цветные карандаши, набор открыток, старые календари, игральные карты, почто вые конверты, красивые значки в маленькой коробке, пачку квитанций, несколько фотографий. Сначала Юра не заметил ничего, что привлекло бы его внимание, мо жет быть, кроме значков и открыток, — в школе ребята собирали и обменивались ими друг с другом. В нижнем ящике аккуратно перевязанные тесемкой лежали за писные книжки. Он вынул их, развязал и стал перелистывать. Первая, вторая, тре тья… Он не вчитывался в написанное. Но в третьей привлекли его внимание не сколько листочков, исписанных мелким красивым почерком с редкими исправле ниями. Запись была из военного времени. Она его заинтересовала, его друг никогда ему об этом не рассказывал, и Юра не знал, что Алексей Иванович был на войне.

Названия у страничек не было. Он уселся удобнее и начал читать:

«Наша группа расположилась в единственном двухэтажном, чуть чуть покосив НЕВА 5’2012 124 / Проза и поэзия шемся, но неразрушенном доме в маленькой, частично сгоревшей деревне.

У крыльца валялись классные доски, поломанные школьные парты. Похоже, что до войны здесь была школа. В коридоре лежали на полу и висели на стенах портре ты писателей в рамках, покрашенных золотистой краской, потускневшей от време ни. Некоторые рамки были пусты, в некоторых портреты были надорваны.

Мы стали осматривать все помещения. Нужно было обсудить и наметить мар шрут нашего дальнейшего продвижения. Окна в одной из уцелевших от разбоя комнат были заколочены досками. При свете зажженной спички была видна облу пившаяся штукатурка. С потолка свешивался оборванный провод. Осколки разби того плафона валялись по всей комнате. В углу стояло старое пианино с бронзовы ми подсвечниками, в одном из которых остался довольно большой оплавленный огарок свечки. У пианино не было крышки, и желтые клавиши тоскливо отражали неяркий свет зажигаемых спичек. Этот же неяркий свет высветлил портреты ком позиторов: Моцарта, Бетховена, Глинки, Чайковского, Мусоргского. Все говорило о том, что это был класс пения.

Неделю назад, отступая, отсюда ушли немцы. Об этом нам поведала старая женщина из соседнего дома, она вышла развешать белье после стирки. Из несколь ких уцелевших домов в этот холодный зимний вечер, кроме нее, никто не пока зывался.

Я зажег свечу в подсвечнике. Ее фитиль замигал синим холодным огоньком, уг рожая погаснуть, высветив из темноты бледные утомленные лица, кусок стены с большими дрожащими тенями. Старшина срезал оплывшую часть свечи, пламя ожило, и от яркого света ожила и комната. Потом он вынул из полевой сумки и включил фонарь. В комнате сразу стало светлее.

Неожиданно раздался стук в дверь. Он был каким то глухим, осторожным. Все повернули головы: кому не спится в такой поздний час и в такой холод?

— Войдите! — майор Донской поднял голову, оторвав взгляд от только что раз ложенной карты.

Дверь, жалобно скрипнув, приоткрылась. Показалась голова в каком то стран ном уборе — не то фуражке, не то кепке с опущенными клапанами. Шея, подборо док и половина лица были обмотаны коричневым шарфом. На давно небритом лице выделялся покрасневший, крупный с горбинкой нос, на котором повисли очки в железной оправе с запотевшими от мороза стеклами.

Майор мгновенно вынул из кобуры пистолет.

— Не стреляйт! Пожалуйст, не стреляйт! — сказал, входя в комнату с поднятыми руками, странный посетитель.

Перед нами стоял немецкий солдат в поношенной, припорошенной снегом ши нели. На ногах были грязные стоптанные сапоги.

— Кто вы? — спросил майор, положив пистолет на стол рядом с картой.

— Я унтер официр. Я отшень хочу кушать.

— Толя, — обратился майор к лейтенанту, — пожалуйста, принесите ему поесть.

Толя вышел в коридор и принес пакет с сухарями и банку консервов. Немец ел с жадностью. Мы смотрели на него с любопытством: откуда он взялся?

— Спасьибо! — пришелец встал, переступил с ноги на ногу, посмотрел на нас взглядом, просящим извинения за свой приход. — Я отшень плехо говорьил рус ский язык. Но послушайт мих, господа. Вы может мих взять плен, может стрелят, убиват. Вы знайт, немьецкая армия капут. Мой рота айн вохе ушел деревня. Он знайт, вы прийдет, — унтер офицер говорил, иногда вставляя немецкие слова.

Лицо его нервно дергалось, руки дрожали. — Это война плехо. Я унтер официр, не мецкий золдат. Золдат не хочет воеват. Я не хотел война. Мне трудно говорит ваш НЕВА 5’2012 Виктор Левенгарц. Мальчик и музыкант / 125 язык. Я музикер. Я пишу музик не для война. Я хочу мир. — Он говорил и смотрел то на нас, то на пианино. — Это инструмент. Разрешайт господин, — он повернул го лову к майору, — играть?

Что то в этом человеке располагало к доверию.

Майор Донской посмотрел на нас, словно спрашивая нашего согласия, потом на унтер офицера:

— Пожалуйста.

Немец снял шинель, сел на покосившуюся табуретку, предварительно сбив ее ладонями. Сухие длинные пальцы быстро пробежали по клавишам. Инструмент был расстроен.

Раздались первые аккорды «Адажио» Альбинони. Он играл и пел. Пел по не мецки.

Но я знал слова:

Я закрываю глаза и вижу тебя, Нахожу путь, Который ведет меня Через страдания.

Чувствую, как бьется во мне Эта музыка.

Это было адажио в исполнении одного человека на фортепьяно без сопровож дения.

Сопровождением были звучавшие в нас мысли. Это была мелодия, испол няемая на расстроенном инструменте, рисунок без живописи, рисунок, который так заставил сжаться наши сердца, что стало тяжело дышать, рисунок, высветивший в сознании наш дом, нашу семью. Мы простились с ними только для того, чтобы защи тить их. Защитить от насилия, от порабощения. Защитить от него, от этого унтер офицера. Поднявшийся в нас гнев готов был выйти наружу и обрушиться на этого человека: «Это он принес гибель и разрушение. Это он заставил страдать наших жен и матерей». Кулаки сжались непроизвольно. Мы смотрели на него. Его руки дрожа ли. Крупная слеза медленно ползла по впалой землистого цвета щеке. Он крепко стиснул зубы, чтобы не зарыдать и не закричать от отчаяния, от сознания потери.

«Он ли?» — этот вопрос повис в воздухе.

Но вдруг, словно стук в дверь, послышалось прерывистое стаккато. Оно звуча ло, словно призыв, настойчиво и грозно. Пианист импровизировал: «Я не мог бо роться против судьбы. Я должен был ей подчиниться. Я подчинился. Она застави ла меня надеть военную форму, разлучила с семьей и приказала: «Иди воевать!»

Она послала меня завоевывать мир. Она дала мне в руки винтовку и сказала:

«Стреляй!» Везде я встречал только ненависть. В меня стреляли. Но меня не уби ли. Я не хотел стрелять. Я не мог разрушать то, что люди создавали веками». Он играл долго. Игрой он восставал против тех, кто привел его сюда. Но он был бесси лен. С жестокостью он мог бороться только своим оружием, музыкой. Но она была тоже бессильна против направленного на него ствола винтовки.

Мелодия извивалась, как извивается прижатая к земле змея. Потом она обо рвалась и отрывисто звучала в нашем сознании. Он играл и задыхался. Его душили слезы. Руки метались и страдали.

Майор стоял, устремив свой взгляд в темный угол класса. Его и без того груст ные, глаза выражали какую то отрешенность. Лицо подрагивало. Тронутые седи ной волосы упали на лоб. Руки в такт музыке скользили в воздухе, то плавно по дымаясь, то падая вниз, словно сломанные ветви дерева. Он посмотрел на пианис та, потом на меня. Я прочитал его взгляд вопрос: «Саша, может быть, сыграешь?»

Я кивнул: «Да. Но соревноваться не буду».

НЕВА 5’2012 126 / Проза и поэзия Я давно не играл. Последний мой концерт состоялся за несколько дней до нача ла войны. Потом было не до музыки. Но здесь… Я подошел к инструменту и положил руку на плечо унтер офицера. Он понял и быстро поднялся с табуретки. Посмотрел на меня. Улыбнулся и тихо спросил: «Вы играйт?» Я ничего не ответил, но улыбнулся в ответ и сел за инструмент.

Думая, что же играть, я опустил руки на клавиатуру. Раздались едва слышимые, кажущиеся далекими, скорбные аккорды траурного марша. Приближаясь, звуки нарастали и были уже где то совсем близко. «Мы плачем по нашим братьям геро ям, павшим за поруганную землю: выжженные поля, глубокие, словно разорванные раны, овраги, разрушенные города и сгоревшие деревни, убитые солдаты. Они уже никогда не увидят рассвета, не услышат пения птиц». Траурный марш звучал как плач завоеванной, растоптанной земли.

Нет, хватит страдать! Словно буря, внезапно сменившая тихую погоду, грустную мелодию траурного марша вытеснили другие звуки. Они наскакивали друг на дру га, кричали, звали за собой в атаку. «Да, я завоевана, но не сломлена. Нет такой силы, чтобы поработить мой народ». Немец стоял рядом. Я посмотрел на него.

Губы его что то шептали и в этом шепоте я услышал: «Бетховен». Да, я играл «Аппассионату».

Расправив плечи, я глубоко дышал. Я стал мстителем и словно говорил ему:

«Я — Человек! Но те, кто послал вас воевать с нами, кто дал вам в руки оружие, — нелюди». Трепет клавиш передавался всему моему телу. Это была музыка, зовущая на борьбу. Казалось, что сейчас, с каждым аккордом, мы сильнее сжимаем наши автоматы.

Внезапно оборвав эту мелодию, я откинулся назад, оторвал руки от клавиш, и они устало повисли в воздухе. «Люди, вы слышите меня? Почему мы должны уби вать друг друга? Нет, мы не хотим этого. Человек рожден созидать, а не разру шать». Мои пальцы снова побежали по клавиатуре. Сначала плавная и немного гру стная мелодия, как одинокая река в лесу, потом мелодия звучала все быстрей и быстрей. Один аккорд, другой… Я повернулся и посмотрел на своих товарищей. В глазах радость. Первый концерт Чайковского. Но я играл его без оркестра. А нужен ли оркестр? Зачем? Эта музыка в нас самих, внутренний голос пел. Пел и этот дом с заколоченными окнами в почти сгоревшей деревне. Все пело о грядущей победе, о новой свободной жизни. Это была не снежная зимняя ночь. Это было утро с пер выми солнечными лучами. Я играл, радуясь и улыбаясь. Потом повернулся к слу шающим, и в комнату ворвалась с детства любимая мелодия «Во поле березонька стояла…». В ней была гармония между человеком и природой, да и миром вокруг.

Это была моя исповедь. Это был гимн победы, гимн свету, гимн радости…»

Юра взял следующую, четвертую, записную книжку и начал ее перелистывать.

Взгляд его остановился на странице, где он прочитал:

–  –  –

Юру это удивило. Такое же извещение ему показывала мама, когда они НЕВА 5’2012 Виктор Левенгарц. Мальчик и музыкант / 127 говорили о папе. А этот листочек в записной книжке? Что это значит? Юра знал, что его папа погиб на фронте. Мама об этом ему рассказывала и показывала полу ченную похоронку. После войны, через два года после того, как получила извеще ние о гибели папы, мама вышла замуж за Виталия Сергеевича, который Юру усы новил.

В пятой записной книжке Юра нашел сложенный вчетверо листок в клетку, ви димо, вырванный из школьной тетради. Листок с двух сторон был исписан таким же мелким почерком, как и рассказ о немце музыканте. Юра начал читать и понял, что это письмо, которое Алексей Иванович не успел или не смог отправить.

Оно так и начинается:

Любимые и всегда дорогие Иринка и маленький Юрасик!

Я не знаю, смогу ли отослать это письмо… — Юра отвел глаза от листочка. — Иринка, Юрасик — это же мама и я. Но, наверное, это кто то другие, меня так никогда не называли. — Наконец то выпала минутка, и я могу написать вам письмо. Написать то напишу, но как его отправить — не знаю. И куда — тоже не знаю. Вы же могли уехать. Наша разведгруппа попала в окружение и оказалась отрезанной от своего батальона. Как это получилось, писать не буду. Но целую неделю мы, скрываясь, бродили по лесу, пытались прорваться и потеряли связь со своими. Из леса мы вышли к грунтовой дороге. В конце года наша ар мия уже наступала по всем фронтам, и у немцев было тяжелое положение — они везде отступали. Отступали они в беспорядке, пытаясь все что можно уничто жить. К сожалению, связь с нашими была потеряна, и они наверняка думали, что мы попали в плен или разбиты и все погибли.

Как вы там? Я же не знаю, удалось ли вам уехать из Москвы. И куда?

Иринка! То, что я сейчас напишу, тебя удивит. Я напишу о концерте. В пря мом смысле этого слова. Грунтовая дорога привела нас в почти полностью раз рушенную, а точнее сказать, сожженную деревню. Целыми остались несколько домов. Целыми они остались потому, что немцы драпали так, что только пятки сверкали. Среди не тронутых огнем домов уцелела деревенская школа. В ней было несколько комнат, в одной из них мы хотели заночевать. Это был класс, где проводились уроки пения. И когда мы разложили карту, чтобы решить, куда нам идти дальше, раздался стук в дверь. Наш командир ответил: «Войди те!», и в комнату ввалился немец. Наши руки инстинктивно потянулись к ору жию. Но вошедший немец имел такой жалкий вид, что мы сразу поняли, что здесь что то не так. Он был одет в какую то замызганную шинель, на голове у него была вся в снегу кепка фуражка с длинным матерчатым козырьком. На носу, как на корове седло, висели запотевшие очки. Первое, что он попросил — и попросил по русски,— не стрелять в него и дать ему что нибудь поесть. Он оказался композитором. То ли он отстал от своих, то ли сам решил остаться и сдаться в плен, мы так и не поняли. Увидев пианино, он попросил разрешения сыграть. Он сыграл «Адажио» Альбинони, потом что то свое. Наш майор по смотрел на меня, словно говоря: «Давай ка, Саша!» И я тоже играл. Но мы не соревновались. Вот такой получился музыкальный вечер.

Кроме вас, у меня никого нет, и я вас очень люблю.

Ваш папа Саша 14 ноября 1943 года Закончив читать письмо, Юра внимательней, чем всегда, посмотрел на висев шую над кроватью фотографию женщины. В портрете он увидел что то напомина НЕВА 5’2012 128 / Проза и поэзия ющее мамино лицо. Он даже вздрогнул от неожиданности. На портрете мама была молодой, красивой. Его еще не было. Дома тоже лежали два довоенных альбома с фотографиями. Но смотрел он их редко и только тогда, когда мама что нибудь вспоминала и показывала ему или Виталию Сергеевичу и говорила, кто, когда и где сфотографирован. Но теперь память подсказала, что в одном альбоме он видел похожую фотографию. Но почему такое же фото было у Алексея Ивановича?

Голову сверлила смутная догадка. Юра встал и быстро подошел к книжному шкафу. В нем, кроме книг, Алексей Иванович хранил ноты, коробки с пластинками, какие то толстые тетради.

На одной из полок рядом с томиками с сочинениями его любимого поэта Лер монтова был втиснут альбом с фотографиями. Юра видел этот альбом, но Алексей Иванович о нем ничего не рассказывал. Не потому что не хотел. Просто у них ни когда не было об этом разговора. Юра открыл шкаф, взял альбом в руки и удивил ся. Альбом был точно таким, какой был и у них дома. Он снова сел в кресло у письменного стола и стал его перелистывать. С каждым листом Юра удивлялся все больше и больше. Некоторые снимки были двойниками фотографий из домашне го альбома, на других были сфотографированы те же люди. Было много фотогра фий мамы. А на двух был сфотографирован он сам, когда был маленьким, вместе с мамой и каким то мужчиной.

Закончив смотреть, он закрыл альбом и задумался. Потом сложил и перевязал все записные книжки, взял альбом, выбрал из набора несколько красивых откры ток, две фотографии Алексея Ивановича, авторучки, цветные карандаши, играль ные карты, коробку со значками. Все это он положил в портфель, который принес собой, закрыл комнату и квартиру и пошел к тете Марусе. Он отдал ей ключи. Они некоторое время посидели вместе, погоревали об Алексее Ивановиче: какой был хороший человек; и Юра пошел домой.

Обычно после школы он возвращался домой первым и ждал маму. Виталий Сергеевич приходил часов около семи. Сегодня Юра появился дома позднее. Он не успел переложить из портфеля в ящики своего письменного стола все, что принес от Алексея Ивановича, как услышал скрежет поворачиваемого ключа. Он знал, что это мама.

— Юрочка, почему у тебя такой грустный вид? — взглянув на сына и поцеловав его, спросила мама. Но, как обычно, ответного поцелуя она от него не получила. По ставив сумку с продуктами, Ирина сняла плащ. — Что нибудь случилось?

— Умер папа, — сказал Юра и расплакался.

— Сынок! Что ты говоришь?! Какой папа? Успокойся.

— Мой первый папа.

— Он погиб на войне. — Голос Ирины дрожал.

— Нет, мамочка. На войне он не погиб. И ты это знала. Он умер несколько дней назад. Но я только сегодня узнал, что это мой папа. Я прочитал об этом в его запис ных книжках. И видел его альбом. Он такой же, как твой. Папу звали Александр Иванович. Почему ты мне об этом ничего не говорила?

— Да, это правда, сынок. А почему я тебе об этом не говорила… — Ирина задума лась и, посмотрев сыну в глаза, сказала: — Пойдем в комнату.

— Почему же ты от меня это скрывала? — спросил Юра, садясь в кресло.

— Сейчас, когда ты уже повзрослел, я могу тебе все рассказать.

— Тогда расскажи, раз я уже повзрослел. Только не обманывай меня снова.

— Да, ты уже взрослый. Ты знаешь, в феврале 1944 года мы получили извеще ние о гибели папы. Конечно, это был для меня удар, от которого я долго не могла оправиться.

НЕВА 5’2012 Виктор Левенгарц. Мальчик и музыкант / 129 — А для меня? — Юра поднял голову и искоса посмотрел на мать.

— Для тебя нет. Потому что тебе исполнилось только шесть лет. И ты еще не по нимал, что такое горе и что значит потерять любимого человека. Эта была очень тяжелая потеря. И очень тяжелая война. Наша страна потеряла двадцать семь мил лионов человек.

— Мамочка, я это знаю. Ты расскажи про себя и про папу.

— Мы получили извещение. Но я еще надеялась, что это ошибка. Таких случаев было много. Я поехала в Москву. Куда я там только не ходила — и в районный, и в городской военкоматы, и в другие организации — везде мне говорили, что он по гиб, показывали извещения, какие то справки. Военных архивов тогда еще не было, они появились позднее. Я помнила день, когда он призывался в армию, и пыталась найти людей, которые призывались в то же время в том же военкомате.

Я нашла и познакомилась с двумя такими товарищами, которые были на войне, но о папе они ничего не знали. После того, как мы получили извещение, прошло два года. Я встретила Виталия Сергеевича, он помогал мне в поисках. И они оказались также безуспешными. Через полгода он сделал мне предложение, и я согласилась выйти за него замуж.

— А потом?

— Через два с половиной года выяснилось, что мой муж Саша, твой папа, не погиб.

— Почему ты говоришь: выяснилось?

— В это трудно поверить. Вечером раздался звонок, я открыла дверь и увиде ла… пришедшего папу. Как я стояла перед открытой дверью, так и упала.

— Но почему об этом ты мне говоришь только сейчас, после того, как папа умер?

А если бы он не умер, я бы ничего и не узнал, так ведь?

— Нет, не так. Ты узнал бы об этом через год, когда тебе исполнилось бы шест надцать лет.

— И ты считаешь, что это правильно?

— Думаю, да. И не только я так считала. Мы так решили с папой, чтобы не трав мировать тебя. И он приблизил тебя к себе, вы стали дружить. Я это знала.

— И что было бы, когда я узнал бы, что Алексей Иванович — мой родной папа?

— Ты бы сам решил, что тебе делать, как быть.

— А почему папа вернулся к нам так поздно?

— Потому что мы с тобой выехали из Москвы на Урал. Там мы жили до весны 1944 года, а потом в марте, уже после снятия блокады, мы перебрались в Ленин град, потому что там умирала от дистрофии моя старшая сестра Надя, твоя тетя. До войны она жила в пригороде Ленинграда, в Лигово. Но когда немцы наступали, они с сыном смогли переехать в город к дальним родственникам ее мужа, который, как и твой папа, воевал на фронте. Она прожила всю блокаду в городе. Ее организм ис тощился, и она умирала у меня на руках. Папа всего этого не знал и поэтому искал нас очень долго.

— А ты писала папе, что мы переехали в Ленинград?

— Писала и твои рисунки посылала, но ответов не было. Или мои письма не до ходили, или его. Потом пришло извещение о его смерти.

— А как он нас нашел и почему он у нас не остался?

— Как он нас нашел? Есть такая поговорка: «Язык до Киева доведет». Папа стал нас искать. Вначале искал в Москве. Там ему сказали, что мы уехали, но куда — со седи не знали. Да и мы не знали, куда нас везут, пока мы не приехали на место. По том он поехал в Лигово к тете Наде. Ему сказали, что она с сыном куда то уехала за несколько дней перед тем, как туда вошли немцы. Он знал, что у нее есть какие то НЕВА 5’2012 130 / Проза и поэзия родственники в Ленинграде. Кажется, мы один раз были у них. Поехал к ним. Тетя Надя уже умерла. Мы с тобой, с папой Виталием и с Ильей, сыном тети Нади, жили в этой квартире недолго, потому что вернулись хозяева. Илья женился и пе реехал к жене. Виталию Сергеевичу от работы дали две комнаты, куда мы перееха ли. Потом мы эти комнаты обменяли на отдельную квартиру, в которой мы сейчас живем. Здесь папа нас и нашел.

— А что было потом, когда папа пришел сюда?

— Я уже тебе говорила. Со мной случился обморок. Когда я очнулась, то поняла, что лежу на кровати, и увидела склоненные ко мне две головы — папину и Виталия Сергеевича. Прошло уже, я думаю, три или четыре часа с того момента, когда при шел папа. Как я потом узнала, Виталий Сергеевич все папе рассказал. Папа все по нял и не захотел разрушать нашу семью. Он очень хотел взять тебя к себе, но пони мал, что тебе больше нужна я. И тогда мы решили, что он будет с тобой встречать ся, но на наш вопрос, как это сделать, он сказал: «Я что нибудь придумаю. Но к вам приходить не буду».

— Мамочка, все, что ты рассказала — правда?

— Все так и было, сынок.

Послышались скрип открываемой двери и голос Виталия Сергеевича:

— Это я. А где вы? Почему не вижу?

— Мы здесь, — ответили тихо в один голос Ирина Александровна и Юра.

— Ну, мать, корми. Сегодня был какой то суматошный день, я даже остался без обеда, — входя на кухню, сказал Виталий Сергеевич.

— Сейчас, Талик, — ответила Ирина Александровна, когда они с Юрой пришли на кухню. — Руки то помыл?

— А как же! А что вы такие грустные? Что нибудь случилось?

— Папа! Я сейчас тебе все расскажу. Только ты пообедай.

— Нет, сынок. Раз что то случилось, о чем ты хочешь рассказать, рассказывай.

Пообедать я успею.

— Сегодня я узнал всю правду. Мой первый папа умер несколько дней назад.

Юра увидел, как у Виталия Сергеевича побледнело лицо и потемнели глаза. Он встал со стула, на котором сидел рядом с мамой, подошел к Виталию Сергеевичу и, обняв его за шею, сказал: «Пап! У нас все будет хорошо!» — и улыбнулся.

Похожие работы:

«Елена Николаевна Грицак Самые модные татуировки Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=293882 Самые модные татуировки: РИПОЛ классик; М.; 2008 ISBN 978-5-386-00362-3 Аннотация Книга посвящается татуировке – явлению древне...»

«Четыре сестры Елена Одинокова, Павел Рассолько Место действия где-то в Тюрингии, сад перед домом жениха Марианны Действующие лица: Марианна Дитцель русская немка из Казахстана, домохозяйка, 39 лет Эльвира Кауфман ее старшая сестра, домохозя...»

«2 РЕФЕРАТ Отчет 463 с., 105 рис., 54 табл., 128 источн., 3 прил. Расчет орбит, гравитационные маневры, астероидная опасность, пилотируемые миссии, точки либрации. В отчете представлены промежуточные результаты по запланированным направлениям работ в рамках проекта. Отчет разбит на семь глав. Первая глава...»

«у ] 6(Ч T fzo F А. А. КАП РАНОВ и В. С.Н А З И Н КАРТОФЕЛЯ Ги Л МОСКВА* 1 9 * i'± ГОСТОРГИЗДАТ #337/30 КОНТРОЛЬНЫЙ листок СРОКОВ ВОЗВРАТА КНИГА Д О ЛЖ Н А ВЫТЬ \/\/ у\ т В ведение Сушка имеет чрезвычайно бо...»

«Л В И Л З В К А. СТРАНИЦА ИЗЪ ИСТОРІ И СТАРАГ О БАТУРИНА. (д ъ ). рисунку Подъзжая къ Батурину отъ Кролевца или отъ Конотопа, „путникъ видитъ уже издали огромный каменный домъ въ полуразрушенномъ вид,...»

«Леонид Филатов Лизистрата Народная комедия в двух частях на темы Аристофана Сюжет комедии "Лисистрата" (411 н.э.), поставленной после катастрофического для Афин поражения Сицилийской экспедиции в 413, исключителен во всей мировой литературе. Женщины Эллады, стремясь покон...»

«Дмитрий Мамин-Сибиряк Золотая ночь "Public Domain" Мамин-Сибиряк Д. Н. Золотая ночь / Д. Н. Мамин-Сибиряк — "Public Domain", 1884 ISBN 978-5-457-12095-2 "– Ну, а я за вами. – говорил Флегонт Флегонтович, тяже...»

«Владимир Григорьевич Колычев Палач мафии Серия "Палач мафии", книга 1 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=164804 Владимир Колычев. Палач мафии: Эксмо; Москва; 2005 ISBN 5-699-10931-5 Аннотация Главарь банды Бекас полностью доверяет своему телохранителю Кириллу Астафьеву. Ведь тот неоднократно проверен в самых кровавых разборках. Причем п...»

«Китайские народные сказки Как юноша любимую искал http://detkam.e-papa.ru Page 1/4 Как юноша любимую искал http://detkam.e-papa.ru В давние времена жижи в деревушке две семьи — Чжан и Ли. У Чжанов был сын Чжан Шуань. У Ли — дочь по прозванию Ли Хуа — Ли Цветок. Пригожими уродились юноша и девушка и прославились в тех...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.