WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 


Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«1 1998-09-24-1-R-R-S-EM00-100 24 сентября 1998 После многих лет что я веду беседы, я начинаю этот ряд бесед в состоянии некоторого недоумения. Я столько раз говорил перед вами о самом ...»

-- [ Страница 1 ] --

1

1998-09-24-1-R-R-S-EM00-100

24 сентября 1998

После многих лет что я веду беседы, я начинаю этот ряд бесед в состоянии некоторого

недоумения. Я столько раз говорил перед вами о самом сокровенном, о том, что собрал за многие

годы жизни, что мне кажется, что теперь я могу только повторяться и что вам от этого ни пользы

не будет, ни удовлетворения. А вместе с этим у меня с каждым годом восстают мысли и суждения,

картины возникают о Боге, о человеке, о жизни, которыми мне хочется поделиться. Но поделиться ими я не могу в чисто систематическом, упорядоченном виде, и поэтому я ставлю перед вами вопрос, на который хотел бы, чтобы вы ответили рано ли, поздно ли, запиской, вероятно, более вероятно, чем на словах, о том, стоит ли мне продолжать говорить о том, о чем я начал говорить.

Это не пустой вопрос, потому что мне хочется поделиться с вами самым драгоценным, что за многие годы накопилось в душе, кристаллизовалось в мысли, определило в значительной мере и жизнь, но вместе с этим мне хочется, чтобы это было такое, что вам нужно, а не только излияние мыслей стареющего человека, который повторяет то, что он уже говорил так часто. Очень редко бывает, что слушатели с полной прямотой и правдивостью выражают свое неудовольствие. Со мной это случилось несколько лет тому назад, и я так благодарен тем, которые это сделали. После ряда бесед на английском языке я получил несколько писем прихожан верных, вдумчивых, которые мне говорили, что я так часто повторяю одно и то же, что лучше бы я перестал проводить беседы.

И я на два или три года действительно беседы прекратил, собрался с мыслями, с чувствами, и из этого периода молчания мне удалось что-то если не новое, то обновленное принести нашему приходу. И вот я хочу просить вас о том же. Я буду проводить беседы, но если вы увидите, что в них нет ничего нового (и когда я употребляю слово “нового”, я не хочу сказать “неслыханное” или “занимательное”, а что-то, что по-новому освещает старое, неизменное), то дайте мне знать, потому что эти беседы я хочу проводить для вас, не для себя. Опять-таки, много лет тому назад я спросил одну нашу старую прихожанку, смелую прихожанку, русскую монахиню, что она думает о моих беседах, и она ответила: “Дремы /рябой?/ кобылы в майскую ночь, вслух думаете, и думаете, что нам это на пользу или интересно”. И тут я опомнился и стал работать больше. И вот я к вам обращаюсь с этой просьбой: отнеситесь серьезно к этим беседам и остановите меня, если они окажутся не кстати, бессмысленны для вас, если в них только будет повторение одного и того же.

И теперь я приступлю к первой своей беседе.

В прошлом году я говорил в течение всего года на тему о Ветхом Завете, подготовляющем нас к познанию Христа и одновременно открывающем перед нами познание о Боге, познание о человеке, познание о всем мире, который создал Бог, сначала во всей его красоте, гармонии, глубине, а затем в страшном его распаде и разрушении, в том, что мы называем падением, и тем, что мы можем наблюдать в нашей жизни. Человек конечно не может рассматриваться никем из нас как образ Божий, который только открывает Божественную красоту и гармонию и познание о Нем.

Человек пал, и потускнело его видение, омрачились мысли, переменилась его жизнь к худшему, взаимные отношения стали уже не райские, и отношение человека к самому себе перестало быть тем, каким оно должно быть и было изначально. И в результате весь мир заколебался. И вот нам надо вглядеться в то, к чему мы были призваны, какая красота нам была предложена как возможность и как данность, которую надо было осуществить, и что мы из этого сделали, и что нам надлежит сделать для того, чтобы выполнить свое призвание.





Прошлым летом у нас был епархиальный съезд на тему: в чем православные изменили своему призванию. Это заглавие дал я сам и за него ответственен. И конечно, я не предполагал, что это отрицательная оценка православия как такового, но это суд над нами. Православная вера, сколько возможно, совершенна, а православная жизнь, кроме как в лице святых, далеко несовершенна. И не потому что недостижимы идеалы, которые поставлены, а потому что мы как бы нашу веру умом постигаем, принимаем на веру то, что опытно познали святые, и этим довольствуемся.

Я получил длинное письмо после нашего съезда, где говорилось, что и тема и разработка были бессмысленны: нечего критиковать Православие, — оно совершенно… Если о Православии говорить — и то не до конца можно это сказать, но если говорить о православных, то конечно, это может сказать с большой болью каждый о себе самом, каждая община о себе самой, каждая Церковь о себе самой. И перед нами задача: как осуществить то, к чему нас призвал Господь, и не только словом, но примером, но жизнью и смертью Своей, и к чему Он нас приобщил Своим Воскресением и даром Святого Духа.

И вот мне хочется с вами продумать некоторые темы, связанные со всем этим. Для того, чтобы это сделать удобно, в пределах какой-то осмысленной логики, мне придется вернуться к некоторым вопросам, которые я ставил и старался разъяснить в своих английских беседах в прошлом году. Мне кажется, что не многие из вас на этих беседах бывали, и поэтому это не так страшно, но те из вас, которые бывали, послушайте и попробуйте по-новому посмотреть на то, что было тогда сказано, и на то, как оно будет сказано в этих беседах.

Я сейчас перейду, опять-таки, к каким-то вступительным моментам. Не так давно меня просили написать предисловие к книге об иконописце Леониде Александровиче Успенском. Я его знал многие годы. Мы с ним познакомились, когда мне было лет семнадцать, и умер он не так давно. И когда я стал задумываться над тем, что я могу о нем сказать, меня поразило то, что мы в течение пятнадцати лет или больше стояли в одном храме, молились вместе на всех службах, стояли почти что рядом, потому что храм был малюсенький, и никогда друг с другом не разговаривали, нам было достаточно быть друг со другом и вместе уходить всем существом в богослужение. Когда я это осознал, мне вспомнился рассказ из житий египетских пустынников ранних лет. К одному старцу пришли трое-четверо, каждый со своими вопросами. Трое ставили вопросы, настаивали на ответах, искали более глубокого понимания, а последний сидел и молчал.

И когда все кончили свои вопрошания, то старец обратился к молчаливому посетителю и сказал ему: Что же ты ко мне пришел и ничего не спросишь? И молчаливый посетитель улыбнулся и ему сказал: У меня нет нужды ставить тебе вопросы, для меня достаточно было на тебя глядеть...

Конечно, не просто глазами плоти, а глядеть всем своим нутром, всей своей восприимчивостью, всем своим пониманием, глядеть на выражение глаз, прислушиваться к звуку голоса и за тем, что можно было видеть или слышать, прислушиваться к тому таинственному, что происходило в глубинах этого человека, когда он воспринимал вопрос и на него из своих глубин давал ответ.

И вот когда я начал писать вступление в жизнь Успенского, мне вспомнился этот рассказ, наше сообщничество и то, что я годами стоял перед иконами, из которых некоторые, многие были им написаны. Тогда, когда я стоял пред иконами и молился, я как бы обращался через икону к тому, кто на ней изображен, как и надо, потому что икона не должна быть закрытым окном с росписью, икона должна быть прозрачна, как очищенное стекло, через которое можно видеть бесконечные дали. Только в этом смысле можно понять совет святого Иоанна Златоустого, который говорит: Если ты хочешь помолиться, стань перед иконой Спасителя, закрой глаза и обратись к Нему… Икона тогда будет как бы призывом, так же как текст Евангелия является призывом к тому, чтобы войти в глубинное общение со Христом, но не с линиями, не с красками, не со словами, а с тем, что заложено в них глубже всякой внешней выразительности или красоты и что может достичь нас, ранить в душу или исцелить. А затем я задумался глубже над работой Успенского, а вместе с ним и над работами других иконописцев, которых мне приходилось встречать. Так же как мы можем узнать кисть того или другого художника и сказать: это Рафаэль, а это Леонардо да Винчи, так же мы можем посмотреть на икону и сказать: эту икону мог написать только Леонид Успенский или отец Григорий Круг, или Феофан, или Рублев, потому что каждый из них на объективную реальность, которую они хотели изобразить, положил свою печать, вернее, выразил свое познание своим языком. Я здесь не говорю о том, что некоторые иконы лучше или хуже, более совершенны или менее совершенны, они разные.

Один из примеров, который на ум мне сейчас приходит, это сравнение двух икон Преображения Господня. Одна написана Рублевым, другая — Феофаном. Они говорят о том же. Те же пригорки, те же кусты и растения, те же ученики Христовы, тот же Спаситель в центре и те же Моисей и Илия. И вместе с этим они глубоко разнятся друг от друга. В иконе Рублева поражает ослепительная белизна одежд Христовых, которые сияют на всех, которые каждый из присутствующих мог воспринять как явление Света Божественного. Икона Феофана иная, этого блеска в ней нет. Нельзя сказать, чтобы одежда Христова была тусклая, но по сравнению с иконой Рублева она не сияет этим светом; но в ней есть что-то, чего нет у Рублева. От Христа идут лучи, которые касаются всего того, что вокруг Него находится: и растений, и камней; и в ответ на это прикосновение Божественного света и растения и камни начинают ответно сиять. Они приобщаются Божественному свету, который их пронизывает, и они ответно сияют всему миру Божественным светом, не отблеском естественного света, а именно невечерним светом, о котором говорит Писание.

И вот мне подумалось, что раз есть такая разница между иконами, то, может быть, каждая из этих икон нам является откровением не только о предмете, который изображен:

один из двунадесятых праздников, лик того или другого святого, то или другое событие, нет, не только; это откровение о том человеке, который эту икону писал, и откровение двоякое. С одной стороны, открывается перед нами его богопознание, а с другой стороны это богопознание выражается в несовершенном виде, потому что отдельный человек не может до конца выразить Божественную тайну. И поэтому глядя на икону, вглядываясь в нее, можно было бы прочесть многое о том, кто ее писал, о том, что он в тайниках своей души, в глубинах своего существа познал о Боге и выразил со всей чистотой и правдой, на которые он был способен, и вместе с этим хрупкость человеческую.

Но тут еще надо прибавить другое. Икона не является выражением опыта только того человека, который ее пишет, она является выражением всецерковного опыта. Потому что икону не выдумывает художник, он погружается в богопознание, которое он разделяет со всей Церковью, которой он принадлежит, с Церковью апостолов, Церковью мучеников, Церковью подвижников, Церковью святых, с Церковью кающихся грешников; он приобщается через свою плоть, через свое сердце, через свою мысль всей тайне постепенного познания Бога в пределах человечества и особенно в глубинах Церкви. И поэтому мы можем видеть в иконе еще другое, не только то, что на ней изображено: сущность, реальность эту, и не только того человека, который писал эту икону, но и тот опыт церковный, всецерковный, который собран тысячелетиями теперь и который нашел свое выражение в живописи данного человека.

Я говорю об этом, потому что то, что я сказал сейчас об иконе, можно сказать и о других выражениях нашего внутреннего опыта о Боге, о себе, о мире, в котором мы живем, о той группе человечества, которой мы принадлежим, отраслью которой мы являемся. И вот если задуматься, то что мы можем постичь из созерцания иконы? Конечно, не анализ различных элементов: это откровение Божественное, это дар благодати, это учение Церкви, это личная борьба за спасение этого человека, это его приобщенность к общине, в которой он живет, которая ему дает веру и ее питает, это принадлежность вселенской Церкви.

Есть еще другое, о чем о чем мне хочется в этом контексте сказать, но беря иной пример.

Некоторые из вас, зная, как я мало понимаю в музыке, удивятся, что я именно этот пример выбрал, но он мне (и может быть, и вообще) доступнее, чем некоторые другие. Когда композитор пишет музыку, что случается? Нечто идет из иных глубин, а нечто уйдет в другие глубины. Я поясню эту странную фразу.

Человек воспринимает всей жизнью, всем своим существом нечто:

это опыт Божественного, это опыт человеческого, его величия и падения, это опыт борения и победы.

Он все это воспринимает в себе и ищет выражения, так же как художник ищет выражения в линиях и красках, — ищет выражения в звуке, который передавал бы тот опыт, который в нем живет, то, что с ним внутренне происходит или произошло, то, что в процессе, или то, что окончательно созрело. И когда он это делает, он, с одной стороны, находит выражение тому, что непостижимо, за пределами всякого выражения, до него дошло и что он как бы сумел включить в ограниченной форме, но в форме, которая, сколько возможно, выражает то дивное, что он пережил. Но здесь не останавливается процесс. Эту музыку будут слушать люди, и каждый человек приобщится через эту музыку опыту данного композитора. Этот опыт не будет полнотой того, что композитор пережил. Он пережил красоту во всей полноте, глубину, правду; он ее выразил, сколько умел, но и это ограниченное, относительное выражение открывает путь другим людям к тому, чтобы обратиться к этой красоте, к этой правде, к этой истине, и каждый ее будет воспринимать в меру своих способностей. Я сейчас имею в виду не музыкальные способности, а ту глубинную восприимчивость, которая в каждом человеке есть на звук, на цвет, на линию и на многое другое, к чему мы еще вернемся.

А дальше, — дальше каждый человек уже становится иным. Он приобщился через то, что слышал, к тому, чего он не умел услышать сам. И теперь в нем начался процесс познавания себя самого и познавания того, что выше, шире, глубже его самого. Для человека, который совершенно невосприимчив к музыке, может показаться, что вся музыка сводится к листу бумаги, на котором начертаны странные знаки. Эти знаки оживают тогда, когда сам человек начинает их читать не от образования, а от внутреннего приобщения к тому, что вложено в их сочетание, когда он находит ключ к этой гармонии. Таким образом, если думать о человеке, он может видеть партитуру и не уметь ее прочесть, он может услышать детскую руку, которая играет на рояле или на другом инструменте эту музыку, и заколебаться внутренне, прислушаться и услышать внутри себя то, чего он раньше не слыхал.

Мне вспоминается одна девочка, которая ходила в нашу церковную школу лет пятьдесят тому назад, и мне как-то сказала: Знаешь, отец Антоний, у меня всегда было чувство, что во мне что-то не ожило; не только дремлет, но мертво; и когда нас начали учить русским песням, вдруг случилось, будто чья-то рука коснулась невидимых струн в моей душе и душа моя запела и ожила, и я стала полностью тем человеком, каким я являюсь… Эти звуки были русские звуки, которые дошли до девочки, которая никогда звуков русской музыки не слыхала до этого, и то, что в ней было русское, запело в ней. То же самое бывает, когда человек даже простую музыку слышит и приобщается сначала тому, кто ее играет, а за ним тому, кто ее писал, а затем тому, какой опыт у этого человека внутри был, и наконец, той тайне, которая открылась этому человеку и которая нашла выражение в том, что он писал. Это относится также к иконописи, это относится также к речи.

Есть одно место в каноне Андрея Критского, которое говорит, что царь Давид написал, как на иконе, песнь. Это говорится о 50-м псалме, покаянном псалме, в котором Давид выразил весь свой ужас перед собой, весь свой ужас перед своим преступлением перед Богом, перед человеком, все свое покаяние, разбитость своего сердца и души, крик отчаяния и надежды. До нас доходит этот крик в непостижимом богатстве через душу человека, который пережил этот ужас греха — прелюбодейства и убийства, и который сумел увидеть, пережить, глубоко раскаяться и выразить свое покаяние в словах. В каноне Андрея Критского этот псалом называется иконой, в том смысле, что через эти слова стало доступно для другого то, что осталось бы для него непостижимым, невидимым, неслыханным. Никто, встречая царя Давида, не мог бы прочесть в нем ни его греха, ни его покаяния. Икона — это подобие, это изображение; изображение, которое никогда не может быть совершенным, потому что изображение никогда не может совпадать с полнотой реальности, но которое достаточно реально, чтобы ударить нас в душу и приобщить нас, да, приобщить нас к тому опыту, который вписан, врезан в эту икону. Когда мы читаем псалом, мы приобщаемся к ужасу Давиду, и одновременно раскрывается перед нами наш собственный ужас о себе самих.

Когда мы слушаем церковные песнопения или не церковные песнопения, а великую музыку, мы приобщаемся к тому, что этот человек познал. Когда мы приобщаемся к иконописи, мы приобщаемся к тому, как этот отдельный человек приобщился опыту всецерковному и одновременно внес в этот опыт что-то настолько личное, что этот опыт зазвучал, ударил нас в душу, раскрыл в нас понимание, которого раньше не было.

Я это все говорю, потому что мне кажется очень важным именно так читать Священное Писание, не как рассказ о событиях, которые интересны или которые надо запомнить или знать, а как о явлении через живых людей, которые пережили до самых глубин своей души опыт встречи с Богом, опыт о том, каков же этот Бог, Которого я сейчас встречаю, в Его милосердии или в страшном Его суде, в Его неописуемой красоте, в Его непостижимости или в Его бесконечной близости. И одновременно раскрывается перед каждым из нас через такой подход к тому, что мы читаем, наша собственная душа, наша собственная жизнь, жизнь всех людей вокруг нас, новое понимание, понимание, которое принадлежит Богу и которому мы приобщаемся. И также мы приобщаемся через Священное Писание и опыту святых, которые его восприняли и передали нам, тех, кто писали книги Ветхого и Нового Завета, и тех святых, которые вдохновились им и прожили жизнь достойную того, что они слышали от Бога и о Боге, то, что раскрылось перед ними о сотворенном Богом мире, о веществе этого мира.

И вот о чем я хотел бы провести в этом году ряд бесед: посмотреть на то, чт мы познаем о Боге через Его творение. Да, я знаю — Писание говорит: Небеса поведают славу Божию, но речь не идет тут о том, чтобы изумиться перед этой красотой и оставить ее в стороне, вне себя.

Надо задуматься над тем, что значит Божие действо творения, что значит судьба всей твари, что значит для Бога и для нас наше сотворение, наше падение, наше спасение, какова судьба окружающего нас мира. Вот ради чего мы должны углубиться в чтение Священного Писания. Следующий раз я попробую поговорить о том, как читать Священное Писание, какими глазами, каким сердцем, с каким подходом к нему обратиться; и дальше мы, может быть, сможем и себя познать и Бога познать так, как мы Его до сих пор не познавали.

Давайте помолчим немножко, и помолимся, а если у вас хватит терпения следующий раз прийти, мы попробуем поговорить о том, как мы можем читать хотя бы Новый Завет, а затем и Ветхий, что может открыться нам, чем мы можем стать.

8 октября 1998 В начале этой серии бесед я попробовал изъяснить, что цель их — в свете Священного Писания, жизни Церкви, образа святых и нашего — грешного, но реального — опыта, познать и как-то выразить то, что мы знаем о Боге, о человеке, о сотворенном мире. Сегодня я хочу продолжить то, о чем было говорено в прошлый раз, именно, о познании Бога и о том, каким образом это познание до нас доходит и может быть передаваемо от одного человека к другому, от одной группы людей к другой.

Священное Писание нам говорит и опыт наш подтверждает, что Бог в Своей Сущности непостижим, что Его ни определить, ни описать нельзя, хотя познать Его каким-то образом возможно, — к этому я вернусь. Говоря о Себе, Господь в Священном Писании нам говорит (это из Евангелия): Аз есмь Сущий, Я — Тот, Который есть... И это Его бытиё определяется не какими-то ни было внешними условиями, Он есть самое Бытиё, Он есть самая сущность Бытия, Он есть Жизнь во всей полноте, Он есть Истина во всей полноте. Но когда мы все это говорим, мы говорим не о том, что мы знаем, а о том, что нам открыто Самим Богом, потому что мы не знаем, что значит “Аз есмь Сущий”, что значит “быть” и быть бытием без условий, без дополнительных каких-то черт. К вопросу о том, что значит “Аз есмь Истина”, мы вернемся еще. Но очень нам важно знать, что в Своей Сущности Бог непостижим.

Однако, каким-то образом мы Его познаем; и древние писатели и современные мыслители нам говорили кое-что об этом, сравнениями порой. Одно из самых древних сравнений — это сравнение Бога с солнцем. Нам невозможно знать, что такое солнце, быть солнцем в той мере, в какой солнце является собой. Однако мы его познаем косвенно и вместе с этим сущностно, когда мы испытываем его как свет, испытываем его как тепло. Мы приобщаемся к тому, что оно собой представляет, но сущности его мы познать не можем. И православное богословие настаивало издревле на том, что о Боге можно говорить положительно и отрицательно, так же как мы говорим о свете, о тепле, но надо говорить тоже и отрицательно, в том смысле, чтобы мы не воображали, что, сказав нечто положительное о Боге, мы Его можем отчасти исчерпать, можем столько о Нем сказать, что о Нем все будет сказано, и мы будем знать, чт представляет Собой Бог. Я хочу вам дать еще пару примеров об этом.

Еще в древности еврейский богослов Маймонид приводит такой разговор между древним раввином и его учеником. Юноша стал на молитву и, воздев руки к небу, сказал: Господи, Ты премудр, Ты прекрасен… и дальше он продолжал прибавлять одно прилагательное к другому.

Наставник остановил его и говорит: Не кощунствуй! Каждый раз, когда ты прибавляешь что-либо к Его описанию, ты Его делаешь мельче, Его ограничиваешь, делаешь Его пленником твоей собственной неполноты… Православное “отрицательное” богословие именно на этом основано.

Есть вещи, которые мы о Боге можем сказать, но мы должны всегда помнить, что это относится не к Его Сущности, а к тому, каким образом мы находимся с Ним в каком-то более глубоком или менее глубоком соотношении. И это относится не только к Богу. Чем увеличивается, углубляется наше знание о человеке, тем в конечном итоге мы можем о нем сказать очень многое — и мы чувствуем, что не сказали ничего о его сущности. Если я посмею дать личный пример, мне вспоминается разговор с моей матерью незадолго до ее смерти. Она мне сказала: “Мы всю жизнь прожили с тобой вместе, я тебя теперь так глубоко знаю, что я о тебе ничего сказать не могла бы, потому что — что бы я ни попробовала сказать, мне пришлось бы дополнить, исправить, изменить, прибавить все остальное”. Не ту или другую черту, которая дополняет или исправляет сказанное, но все остальное сказать, потому что каждая черта является как бы каплей воды в океане: ее нельзя выделить, это перестает быть океаном.

И нам надо помнить это: мы можем о Боге сказать многое и передать многое, но не исчерпать ни Его Существа, ни Его бытия, ни даже тайны Его действия в мире, в котором мы живем. Однако, можно, надо себе поставить вопрос: если Бог просто непостижим, если Он за пределом всякого понимания, всякого разумения, всякого опыта уподобления Ему, что же мы можем о Нем знать, как мы можем друг другу или из поколения в поколение передавать о Нем что бы то ни было? И вот тут, мне кажется, очень важно нам помнить слово, которое как будто вскользь сказано в начале книги Бытия о том, что Бог, сотворив человека в образе Адама и Евы, вдохнул в них Свое дыхание.

Объяснений никаких нет в Священном Писании об этом, насколько я помню; об этом и Отцы Церкви особенно не писали, но эти слова непостижимой важности:

человек стал человеком, потому что и постольку, поскольку Бог вдохнул в него Свое собственное дыхание, то есть Свою жизнь, приобщил его к чему-то, чем Он Сам является. И поэтому между человеком и Богом есть изначально какое-то — посмею ли сказать? — сродство, какая-то изначальная вписанная в человеческое бытие гармония с Богом, и он Его может познавать, потому что между Богом и человеком есть нечто общее, чего, мы, в сущности, не знаем, но мы можем испытать. Мы только потому можем думать о Боге, верить, что Он существует, знать нечто о Нем, что между Ним и нами есть нечто общее.

Это общее нас не делает подобными Богу, “богами”, но это нас раскрывает тому, чтобы Он открылся нам, если мы только раскрываемся Ему, делаем все возможное, чтобы быть прозрачными перед Ним. Объяснить это я не умею, но есть древнее присловье, что подобное подобным познается, и если мы можем познать Бога хотя бы в той ограниченной тварной мере, в которой мы Его можем познать, даже в более ограниченной мере после нашего падения, это значит, что между Ним и нами есть гармония. Если тут возможно сравнение, пример, можно было бы почти что сказать, что между Богом и человеком есть почти что такое же соотношение, какое есть между музыкой и инструментом, между музыкой и душой, которая способна и воспринимать ее, и передавать. Это нас не делает подобными Богу, но нас сродняет с Ним, и наше призвание — расти все глубже и глубже, раскрываться все больше и больше к тому, чтобы опыт о том, Кто Бог, влился в нас.

В каком-то смысле — я уже на это указывал — Бог навсегда непостижим. Он Бог, Он Тот, Который о Себе может сказать: Аз есмь. Это все что Он может сказать о Себе: Я есть!… Но это не значит, что Он не может нас приобщить к этому опыту Своей жизни. Отцы Церкви говорили, что Бог есть свет, свет непостижимый. Еще в древности, до Евангелия, царствовало это сознание, что Бог есть святость. И на древних языках, на еврейском в частности это значило “непостижимость”, и непостижимость не такая, которая делает Его таким далеким, что и подойти нельзя, а непостижимым и вместе с этим Таким, Который нас призывает к Себе, и что встреча с Ним и возможна и является одновременно самым глубоким ужасом души (я не говорю о страхе, а о том трепетном потрясении души, которое можно выразить только словом “ужас”); и с другой стороны, предельным ликованием. Святой Григорий Нисский говорит о Нем, что Бог есть тьма, и дальше он объясняет: темноты в Нем нет, но Он свет такой ослепляющий, что когда мы взираем на Него, мы делаемся слепыми, мы погружаемся в тьму, которая является как бы нашим опытом Его света.

Таким образом, с одной стороны, мы созвучны Богу, потому что Его дыхание в нас есть и этим дыханием мы есмы, мы движемся, мы живем, без него мы были бы просто частью материального или животного мира, не человечеством; и мы Его испытываем как беспредельную или предельную тайну, перед которой мы преклоняемся, к которой мы обращаемся только в форме молитвы: Свят, Свят, Свят Господь… Непостижим, Величественен… и вместе с тем раскрывающейся перед нами.

И этот свет до нас доходит порой очень разными путями. Оказаться лицом к лицу со светом Божиим, какой он есть, нам невозможно, это значило бы ослепнуть, это значило бы в этом пламени Божественном сгореть, но в какой-то мере мы к Нему. Вы, верно, помните рассказ о том, как Бог явился Моисею на горе Синайской. Ему было велено подняться на вершину, народ стоял у подножия горы. Вся гора была во тьме, покрыта облаком непроницаемой темноты, и в это облако, в эту темноту Моисей вступил. И когда он в нее вступил, он оказался в сиянии Божественного присутствия, не лицом к лицу с Богом непостижимым, но в сиянии Его присутствия. И когда он просил Бога явить ему Свой лик, Господь ему сказал: Нет, лика Моего ты видеть не можешь, но Я тебя спрячу в расселине каменной, и пройду мимо тебя, и ты Меня увидишь уходящего… И Моисей видел свет Божий, который постепенно уходил, не превращался во тьму, не исчезал, но уходил от него. В Ветхом Завете есть рассказ о том, как один из пророков, подвижников оказался лицом к лицу неожиданно для себя с Богом. Тут не описано, какова была эта встреча, но он воскликнул: Я видел Бога, мне остается только умереть!.. Встреча эта была за пределом земного.

У нас есть еще другой образ как бы встречи с Богом. Это купина неопалимая, несгорающий куст, который видел Моисей. Куст стоял и горел весь ярким пламенем, и голос Божий велел Моисею снять обувь с ног, потому что самая земля, на которой этот куст растет, священна, свята, освящена. И этот куст как бы представляет собой и человечество, и весь мир. Он охвачен пламенем Божественным, но это пламя его самого превращает в пламенение. Пламя Божественного присутствия, Божественной любви не испепеляет, оно приобщает к себе. И вот когда мы ставим вопрос о том, как до нас все это доходит, доходит ли это до нас тем, что я только что рассказывал.

Но доходит это до нас еще иначе и очень разнообразно.

Вы наверное помните рассказ Мотовилова о своем разговоре со святым Серафимом Саровским. Он говорил, что ему непонятно, чт значит встреча с Богом, как это бывает, чт тогда совершается. И вдруг он закрыл глаза в ужасе. И Серафим ему сказал: Открой глаза, посмотри на меня. И Мотовилов увидел Серафима в таком сиянии света, что ломило глаза ему, и когда он пробовал различить его черты, он не их мог различить. Как он говорит: представьте себе лицо человека на фоне полудневного солнца; ты видишь, как движутся губы, ты улавливаешь черты, ты видишь глаза, и вместе с этим — нет, ты не можешь очертать этот лик. И он тогда воскликнул в ужасе: как же можно статься живым после того, что он видел! И тут (нам надо запомнить это, потому что это крайне важное слово) Серафим ему ответил: Ты меня не мог бы видеть в полноте благодати Божией, если бы сейчас сам в ней не находился… Если бы Мотовилов не был в благодати, он бы сгорел.

И это имеет значение для нас, потому что, конечно, наша встреча с Богом не такая драматичная, как встреча Моисея, как встреча того пророка, о котором я упомянул, и как встреча с Серафимом, но минутами нас обдает свет. Отцы Церкви говорят о том, что когда мы молимся (они об этом говорили особенно по поводу Иисусовой молитвы), то нутро наше как бы светлеет. И есть несколько писем святого Феофана Затворника на эту тему, о том, что есть естественное светление, когда нам делается внутренне как бы тепло и как бы светится правда в нас; но когда доходит до приобщенности к Богу, то мы вступаем в то, что отцы называли Фаворским светом, светом без краски, без цвета, который нас не только обдает, но пронизывает, приобщает нас к себе.

И тут, раз я упомянул слово о Фаворском свете, может быть, следует мне сказать и о явлении Христа на Фаворе, на горе Преображения. Он тогда разговаривал с Моисеем и пророком Илией о том, что Ему надлежало умереть ради спасения человечества и что жизнь Свою Он отдавал свободно. Это момент, когда Божественная любовь в Нем воссияла в непостижимой яркости, пронизала всю Его человеческую душу и Его телесность, и дальше охватила и одежды Его, и начала литься на все, что окружало Его не только как свет, который падает на одну сторону предмета и оставляет другую во тьме, нет. Если посмотреть на икону не рублевскую, а Феофана, то мы видим, что этот свет падает на все предметы, которые окружают Христа, как бы ударяет в них, проходит до их сердцевины, и что в ответ на это прикосновение каждая вещь, каждый камень, каждое растение начинает ответно сиять тем же Божественным светом. Вот свет Преображения, вот то, что случается со святыми, когда они так приобщаются к Богу, что Божественный свет не только их охватывает, — они погружаются в него и делаются светом хотя бы на то короткое, может, время, когда они в углубленной этой молитве. А затем они возвращаются обратно, на землю, в свое тварное состояние еще не до конца освященное, которое будет явлено только в конце времен.

Есть место у святого Макария Великого, где он говорит нечто, что, мне кажется, относится к тому, что я только что вам говорил. Он старается указать на разницу между опытом и верой и говорит: представьте себе, что в глубокую ночь перед лицом темного неба, полного ярких звезд, вы лежите в маленькой лодочке, которую носит море, и чувствуете, как колеблется эта ладья ваша, вы видите бездонность неба, неописуемую его красоту и испытываете заодно колебание вод морских. А потом приходит отлив, и лодка оказывается на песке. В тот момент вы больше не чувствуете колебание вод, но когда вы выходите из этой ладьи, вы продолжаете опытно его знать, у вас не может быть никакого сомнения о том, что это было, больше того: что это есть, потому что оно в вас самих осталось. И вот, говорит Макарий, то, что случилось в начале, когда ты лежал в ладье носимы/ой морем, это опыт, а то, что ты несомненно знаешь не только воспоминанием, но всем своим существом, телесно, душевно, — это начало веры: уверенность в том, что это было и что ничто не может отнять у тебя этой уверенности. Мотовилов несомненно никогда не мог забыть то, что с ним случилось. Но мы испытываем встречу с богоносцами, конечно, не в таком потрясающем образе. И вот мне хочется дать вам несколько более простых примеров.

Один пример я дам из своего опыта. Когда мне было лет семнадцать, я пошел в Трехсвятительское подворье в Париже, единственную церковь, которая тогда осталась верной Московской патриархии. Я хотел прийти ко всенощной, но работал поздно и пришел после ее окончания. Я стоял наверху лестницы, которая вела в подвальное помещение, где была устроена церковь, в недоумении, что мне делать, и вдруг увидел, как поднимается по деревянной лестнице монах высокого роста, широкоплечий. И когда я на него взглянул, я в нем увидел совершенное безмолвие, такую углубленность, такую тишину, такой мир, такой уход в самые глубины, что я к нему подошел и ему сказал: “Я не знаю, кто вы такой, но согласитесь быть моим духовником”. И он им остался до своей смерти. За три дня до своей смерти он мне написал записку: “Я познал таинство созерцательного молчания, я теперь могу умереть”. Эта встреча была не просто с человеком богословски опытным или молитвенным, это была встреча с теми глубинами, в которых он находился в тот момент.

Бывают и более простые встречи в этом роде, совершенно незаметные как будто. Когда я был мальчиком лет десяти, я был в летнем детском лагере, и был тогда священник там, отец Георгий Шумкин. Он ничем особенным не отличался, у него только было одно свойство, которое нас всех, мальчиков, поражало и которое я осмыслил только много лет спустя, когда сам стал верующим, то есть когда я встретил Живого Бога: он всех нас любил неизменной любовью. Когда мы были хорошие, эта любовь была ликованием, когда мы были гадкими мальчишками, его любовь превращалась в жгучее страдание, но любовь никогда не переставала быть любовью. Он никогда не отнимал у нас своего сердца или не дарил его нам в награду. Оно принадлежало нам до конца, навсегда, на вечность. Позже я понял из его образа, что значит любовь Божия к нам, грешникам, как Бог нас может любить крестной любовью, любовью распятой, убийственной для Себя, сошествием во ад, и как Он может любить нас ликующей любовью победы, приобщенности.

Бывают и более простые, может быть, образы. Я хочу с вами поделиться некоторыми из них, потому что они для меня так значительны. Был у нас на Трехсвятительском подворье старый дьякон Евфимий. Ему было за 80 лет тогда, он ничем не отличался, человечек как человечек, невысокого роста, плотный, ходил мелкими шажками, говорил немного невнятным образом, потому что потерял все зубы. И как-то я с ним вместе был на клиросе, он пел, и я вместе с ним поочередно читал. Он пел с такой неимоверной быстротой, что я даже глазами не мог уследить за текстом по книге; так же он и читал. И когда кончилась служба, я ему сказал: Отец Евфимий, вы сегодня у меня украли всю службу быстротой своего чтения и пения. Но что более страшно: вы ее украли у себя: вы не могли молиться таким темпом!.. И он заплакал и мне сказал: Знаешь что, ты меня прости! Я не подумал об этом. Но я родился в деревне настолько бедной, что мои родители не могли меня даже накормить, и когда я был совсем маленьким мальчиком, лет пяти, меня отдали в монастырь, чтобы я мог там хоть поесть, чтобы было где проспать, чтобы кто-то позаботился о моей одежде. И вот в монастыре я начал слышать эти песнопения и эти слова. Потом я научился их читать, и вместе с другими их петь, и вот больше восьмидесяти лет я ежедневно эти слова читаю, пою, произношу, и знаешь, что случилось: когда я вижу слово в книге, мне не нужно его разбирать по буквам, слово — словно рука, которая касается каких-то струн в моей душе, и когда я вижу эти слова, вся душа начинает петь; и потому я так быстро читал и пел, потому что пела-то вся душа моя. А о тебе я не подумал, прости!.. Вот человек, который тоже свое знание о Боге, свой опыт о молитве, свой опыт о неразрывной встрече с Богом мне тогда передал. То есть, я от него этому не сумел научиться, но я понял, о чем речь шла.

Я понял позже, чт Феофан Затворник хотел сказать, когда писал в одном из своих писем, что нам надо вчитываться в слова молитв, вдумываться в них, вчувствоваться в них (это его собственное слово) до того, чтобы они стали уже внутренним содержанием нашей души, и когда приходит время вечерние ли молитвы, утренние ли молитвы или другие читать, чтобы мы могли переходить не от слова к слова, а от живого чувства к живому чувству, чтобы достаточно было посмотреть на эти строки, чтобы вся душа начала молиться, то есть пламенеть перед Богом, трепетать перед Ним. Вот как еще передается знание о Боге, опыт о Боге, но не только так. Звук часто, который переплелся молитвенно со словами молитвы, нам может передать то, что мы умом в этих молитвенных словах не можем уловить. В этом смысл церковного пения, уставного, основанного на опыте, выросшего из опыта молитвы, и это опыт, который люди имеют не только в церковной молитве, но и в опыте жизни в мире, в котором мы находимся.

Я не помню, кто из русских поэтов говорит: Что за звуки! Этим звукам внемлю трепетно /…/ я, забывая небо, землю, самого себя… Есть звуки, которые доходят до нашей души и ее воскрешают, рождают. Я вам пример дам, который я уже давал в прошлом, но мне хочется в этих беседах, которые являются просто думами моими, поделиться с вами тем, что мне очень дорого.

Был у нас певчий, Павел, с замечательным басом. Он с детства, с семи лет пел в церкви. Потом он заболел раком, уже было поздно что бы то ни было сделать для него, он лежал в больнице и постепенно угасал. Я его посещал каждый день. В начале я с ним вместе пел короткий молебен, он его пел, а я говорил только те части, которые не пелись. Потом у него сил на это не хватало, и я перешел на пение. А в какой-то день я пришел, и мне старшая сестра говорит: Напрасно вы трудились сегодня прийти, он при смерти, он за пределом всякого общения с землей. И ужас в том, что его жена и дочь, которые были за границей много месяцев, только теперь смогли приехать, он с ними даже проститься не может!.. Я поднялся в его комнату, стал на колени рядом с ним, попросил жену и дочь сесть по другую сторону кровати, и потом стал этому человеку, который был за пределом сознания или восприятия, как умел, петь песнопения Страстной седмицы и Пасхи.

Я их пел, как умел, некрасиво, но честно, от души, потому что я верил в то, что они говорят, и верил, что в них сила Божия, которая может вернуть сознание этому человеку. И в какой-то момент я почувствовал, что сознание в него возвращается, как волна, поднимается в нем сознание.

Он открыл глаза, взглянул на меня. Я ему сказал: Павел! Ваша жена и дочь только что приехали, проститесь с ними, раньше чем умереть. Он повернулся к ним, они простились, и затем я ему сказал: А теперь умирайте с миром. Он закрыл глаза и умер. Здесь речь не идет о том, что я пел каким-то образом, который мог возродить жизнь в нем, это вся его душа запела от этих слов и этого несовершенного моего пения.

Если говорить о звуке, вы может быть знаете — или не знаете — что есть в требнике молитва освящения колокола, и в этой молитве говорится о том, чтобы Господь дал этому колоколу такую благодать, чтобы его звук доносился до людей и возрождал в них вечную жизнь.

Вы наверное знаете другое стихотворение, я сейчас не помню, чье:

Поздний колокол, звучащий над равниною большою, Прозвучи над сердцем спящим, над коснеющей душою, Звоном долгим, похоронным, всепрощающе-прощальным Пронесись над сердцем сонным безнадежно-беспечальным.

Может быть, оно проснется и стряхнет с себя забвенье И быть может, содрогнется на мгновенье, на мгновенье… Вот этот опыт, который выразил поэт, является опытом Церкви, что мы можем передать какое-то познание о Боге даже таким образом.

А что сказать о встрече человека с Богом, как бывало у апостолов?! Я хочу только вам напомнить об одном. Когда Христос говорил Своим ученикам и пришедшим людям о том, что Ему надлежит умереть, что Он является хлебом жизни, люди стали отходить, и Спаситель обратился к

Своим ученикам и говорит: Не хотите ли вы тоже отойти? И Петр, говоря от имени всех, сказал:

Куда нам уйти от Тебя? У Тебя глаголы вечной жизни… И эти “глаголы вечной жизни” — не описательные слова, вы не найдете в Евангелии описания вечной жизни словами Спасителя. Нет, Его слова ударяли в душу, уходили в самые глубины человека и рождали в ней, в этой глубине вечную жизнь, которая дремала или которая была, как Лазарь во гробе, видимо мертвая, и которая воскрешалась этими словами, не звуком Его голоса, не самыми словами, а тем, что доходила через Него до них. И вот каким образом Бог непостижимый, Бог, Который является непроницаемой тьмой, если мы хотим проникнуть в Его присутствие, но является светом, который нас озаряет, если мы только склоняемся перед Ним, каким образом Бог открывается нам, потому что изначально Он нас создал созвучными с Ним Самим; и как через одного человека, через общину Бог может открыться и множеству людей.

Когда мы говорим о Церкви, мы часто говорим о храме, о народе, о богослужении, о священниках, об учении… Не в этом дело в Церкви. Церковь — это место встречи. Церковь — это место, где Живой Бог живет с живыми людьми — или с умирающими или мертвыми людьми.

Церковь это место, где Христос — один из нас и одновременно наш Бог и Спаситель; это место, где Дух Святой, дарованный нам от Бога через Христа, действует. И вот в этом смысле Церковь является тайной; это место встречи и это тайна самой встречи с Богом. Вот как постепенно мы можем продумать, прочувствовать то, каким образом мы постепенно познаем Бога в Нем Самом и в других и через других, за пределом их собственного знания. Отец Афанасий никогда не думал, когда поднимался по лестнице, о том, что он является для меня откровением о Боге: он был углублен в Него, — он оказался откровением для меня. И мы все призваны, все без исключения призваны быть таким откровением друг для друга и для всех окружающих, чуждых людей.

Я на этом кончу эту беседу. В следующей беседе я хочу говорить с вами о том, как словесно передается знание о Боге в Священном Писании и в молитвах святых. И после этого у нас будет открытое собрание, на котором я хотел бы, чтобы вы поставили мне вопросы, которые — я надеюсь — рождаются в вас при такой неумелой попытке вам передать то, что мне так дорого и что я так не умею уловить сам. Поэтому записывайте теперь свои вопросы, когда вернетесь домой, приготовьте их. На следующей беседе я закончу этот ряд, а затем после этого мы соберемся и вы поставите мне свои вопросы и может быть владыка Анатолий уже будет здесь и отец Михаил не откажется прийти и тоже отвечать на вопросы. Простите, что я сегодня говорил дольше, чем обычно. Давайте помолчим немножко и помолимся.

22 октября 1998 Я хочу продолжить сегодня ту тему, которую мы разбирали уже два раза по вечерам: это вопрос о том, как мы познаем Бога и каким образом мы можем друг другу передать наш опыт и наше знание о Нем. Я говорил уже о том, что Бог непостижим, что знать Его, как Он есть, немыслимо, и напоминал о сравнении, которое еще издревле было дано, о том, что мы можем знать солнце по его свету и лучам, по теплу, которое нас согревает, но сущность его мы познать не можем, потому что для того чтобы познать его сущность, мы должны были бы стать им самим.

Мы приобщаемся к чему-то, что от Бога исходит, что нам дается; больше того: что нас глубинно изменяет, мы приобщаемся к тайне Божественной жизни; и вопрос, который был поставлен мной и на который я только указал, это то, что подобное подобным познается.

Если мы можем говорить о том, что мы сколько-нибудь познаем Бога, сколько-нибудь Его глубинно в себе знаем, то потому, что Бог нас сотворил по образу Своему и по подобию и что, создав человека, Он вдохнул в него Свою жизнь. Что это конкретно значит — я себе представить не могу и я не встречал среди отцов или богословов кого-либо, кто мог бы это изъяснить. Но благодаря тому, что мы — образ и подобие Божие, благодаря тому, что в нас живет дыхание Божие, мы каким-то образом Ему сродни и мы можем постольку Его познавать, поскольку в нас растет это Его присутствие, раскрывается в нас Его бытие. Один из богословов нашего времени, Карсавин, процитировал слова одного из древних отцов, не указывая, к сожалению, его имени, который говорит, что вера — это наше осознание того, что Бог в глубинах наших живет.. И это так дивно себе представить: что Он нас создал и что как-то Он уже в нас живет и действует. И апостол Павел об этом говорит: что в Нем мы дышим, и движемся, и есмы, т. е. мы есть, вне Его нас как бы нет, мы были бы веществом, животным, но не человеком, не тем человеком, который так может раскрыться Богу, что Бог может стать человеком путем Воплощения Сына Божия, Слова Божия от Девы Марии.

Но если мы так ставим вопрос — и я именно говорю о вопросе, потому что, как вы видите, я ощупью иду и хотел бы, чтобы и вы продумывали эти темы и ставили бы себе этот вопрос, — то ставится другой вопрос: каким образом, если это так, может быть безбожник, человек, который отрицает самое существование Бога, Который в нем живет и действует? — потому что Бог, сотворив человека, не уходит от нас. Опять-таки, как Апостол говорит, дары Божии неотъемлемы;

что Он дал, Он никогда не берет обратно. Как же это так? И мне кажется, что можно ощупью как бы подойти к этому в виде ответа, сказав, что всякий человек в себе чувствует какую-то глубину, какую-то таинственность, что-то, что превосходит просто его животное существование, но что если ему не открыто благодатью или словом познание о Боге, он свое восприятие облекает в нереальные формы, в идолы.

И мы это можем видеть в рассказе о сотворении мира. К этому мы вернемся позже, но есть момент в истории человечества, когда в Месопотамии разрабатывалось представление о том, как был создан мир. Мы знаем из Священного Писания, из учения святых, наставников наших, что Бог зла не сотворил, что Он сотворил все твари невинными, хотя несовершенными, — в том смысле несовершенными, что они еще не достигли той полноты, к которой мы все призваны, приобщенности к Богу, становлению храмом Святого Духа, воплощением Бога по образу Христа.

Люди помнили древнее, ветхое сказание об этом, но опытно уже не принадлежали к этой традиции познания, и тогда они стали говорить о том, что мир был сотворен Богом и злыми силами и что поэтому злые силы так властно действуют в нашем мире. В контексте начала Ветхого Завета мы можем сказать: нет, Бог создал вещественный мир, создал ангельский мир, мир животных, мир человеческий чистыми, непорочными, но свободными, одаренными самовластностью, правом и возможностью определять всю свою судьбу, всего себя, и что некоторые ангелы (об этом мы опять-таки будем говорить позже) отпали от своего призвания. И в каком-то отношении, смутные воспоминания об истинной истории о сотворении мира и падении человека и ангелов превратилось в темную легенду Месопотамской веры.

И так же, я думаю, бывает с отдельным человеком. Он чует нечто в себе, но, не имея возможности по непросвещенности духа и по невежеству понять, чт происходит, он выбирает себе истуканов. Мне помнится одно событие. Я как-то встретил молодого офицера в России на ступеньках гостиницы “Украина”. Он ко мне подошел и говорит: “Вы верующий?” — “Да”.— “А вот я безбожник”. Я говорю: “Жалко мне вас”. И он прибавил: “Да; но что у меня общее с Богом, чтобы я в Него верил?” И я его спросил: “А вы во что-нибудь верите?” — “Да! Я верю в человека!” — “В этом у вас общая вера с Богом, потому что Бог верит в человека так, как вы не верите. Он нас сотворил по вере в то, что в конечном итоге мы вырастем в полную меру роста Христова, Он нас сотворил из непоколебимой надежды о том, что человек до конца не отпадет от Него, Он нас сотворил с той любовью, которую мы видим воплощенной и распятой на Кресте. Бог в человека верит так, как вы не верите в него, — в такой мере вы в человека не верите. Вы верите в свое представление о том, какой он должен быть, и готовы его ломать, чтобы он стал по вашему образу и подобию. Бог этого не делает”. Он на меня посмотрел и сказал: “Об этом я никогда не думал, мне надо задуматься…” — и ушел.

И вот таким образом чуется, и когда встречаешь конкретных, живых людей, ликует сердце о том, что безнадежности в этом отношении нет, что Бог есть Бог и Отец всех, всех без исключения, как говорит об этом Священное Писание. И таким образом вот этот Бог, непостижимый, таинственный, живет и действует. Он непостижим по Своей Сущности, так же, как непостижим никакой человек в сущности своей. Сколько бы мы ни знали дорогого нам человека, как бы глубоко мы его ни познали и сердцем, и умом, и общностью жизни, и даже телесным общением, мы его знаем, как знаем солнце: по свету и по теплу; но где-то есть тайна этого человека, которая для нас непостижима, которая открыта только Богу. Есть место в Священном Писании, в книге Откровения, где нам говорится о том, что когда придет конец времен, каждый человек получит имя, которое никто знать не будет, кроме Бога и его самого. Это не кличка, это не фамилия, это не имя, это какое-то слово, что ли, которое содержит в себе всю сущность этого человека и которую только Бог может знать, и которую человек может знать лишь постольку, поскольку Бог ему это открывает. Как это дивно! Как это таинственно! И с какой надеждой мы можем жить и делать все возможное, чтобы раскрылись Богу наши глубины, чтобы вся наша природа, все наше естество и телесное и душевное и духовное раскрылось, и чтобы Бог и мы так сроднились, чтобы Он нам дал единственное во всем творении имя, и чтобы мы его познали и, в пределах как бы этого имени, знали Его, как никто на свете Его не знает.

На пути к этому мы рвемся к познанию; мы рвемся к познанию подобному тому, которое мы приобретаем от наблюдения, изучения внешнего мира. И так мы Бога познать не можем. Мы Его познать можем, только приобщившись, только став как бы пронизанными Его присутствием. Я в прошлый раз упомянул вам о видение, которое имел Мотовилов, о святом Серафиме Саровском, преображенном Божественной благодатью, как он перед ним стоял и сиял Божественной славой, так, что Мотовилов говорит, что глаза ломит этот свет. И Серафим ему отвечает: “Ты не мог бы меня видеть таким, если бы в эту минуту ты сам не был бы в благодати”. Но это бывает моментами. Бывают моменты, когда мы как бы видим сияние, свет в человеке. Я вам упоминал о целом ряде людей, которые для меня были откровением. И мы можем расти, и мы можем терпеливо ждать момента, когда в нас раскроется через приобщенность Богу, через очищение нашей греховности, способность раскрыться до глубин перед Ним.

Есть одно русское стихотворение, которое об этом говорит так просто и ярко:

–  –  –

И вот мы должны жить устремленными к познанию Бога и вместе с этим с чувством радостного смирения, что если мы теперь, такие слепые, такие бесчувственные, такие неопытные, столько о Боге знаем, так с Ним можем общаться в молитве, в созерцании созданной Им красоты, в общении с людьми, которые дальше пошли в глубины Божии, если мы такие можем столько знать, каково будет, когда мы познаем Его, как апостол Павел говорит, как мы Им познаны? Какая в этом дивная надежда, какая в этом ликующая радость!

И вот люди, которые сколько-то приобщились к этому знанию ( я говорю “сколько-то”, даже в самой малой доле или в самом великом) могут с нами делиться этим.

Они делятся через свой облик, они делятся тем, кто они такие, они делятся с нами тем, что они не только сердцем, но и умом познали, они нам говорят на грани нашего понимания, нет, больше даже, они говорят нам на нашем языке о том, что они познали как бы на ином языке. Вспомните послание, которое читалось неделю назад, где апостол Павел говорит, что он был взят на небо и слышал неизреченные глаголы, которые нельзя повторить; но он их слышал, его душа отзывалась, пела под звуки этих глаголов. Их повторить невозможно, но когда он вернулся из этого состояния, он мог делиться чем-то о Боге, чего он раньше не знавал.

И вот тут встает вопрос о том, как выражается это знание. Я вам говорил о том, как это выражается в личностях людей, только что вам дал пример апостола Павла, но кроме того это выражается и иным образом. Мы знаем из писаний святых отцов имена ряда ангелов, и каждое из этих имен говорит о том, каким он знает Бога. Денница — это ангел, который видел Бога как Свет совершенный. Михаил после разрыва с Богом целой группы ангелов встал на защиту райских дверей, его имя значит “Никто Как Бог”. Рафаил: его имя значит “Бог исцеляет”, и т.д. Каждый из них был пронизан Божественным присутствием, светом, благодатью, энергиями Божественными, и его имя говорит о том, чем он стал где-то такое в глубинах. Но это не значит, что ничего другого в нем не было: познание Бога, познание человека, его роль в истории человечества. Есть удивительное место о том, что не только словом, не только как бы действиями своими, исполняя Божии поручения на земле, среди людей или во вселенной, познается и предается нечто о Божественной тайне. Святой Исаак Сирин (как неожиданно, что именно он!) говорит, что вечное занятие ангелов на небе — это танец… И если задуматься над этим, то, может быть, можно понять, чт он хотел сказать. Танец — это совершенное, полное созерцательное молчание; и этот опыт приобщенности к Богу на глубинах молчания выражается в движении, в полной гармонии, в совершенной красоте. Я большего не умею сказать об этом, но изумительно, что такой пустынник как Исаак Сирин так воспринимал ангельское естество.

А дальше идет вопрос о речи человеческой. Мы друг другу передаем наше знание, как я уже сказал, через личность и т.д., но и словом. Но эти слова принадлежат всечеловеческой речи, это не исключительные такие слова, которые говорят только о Боге, о человеке в его сущности, в недрах и глубинах, это слова, которые можно найти и в других областях, но которые в контексте личности, в контексте речи передают нам что-то о Боге. Но тут приходится принять во внимание очень важную вещь. Когда мы говорим, что Священное Писание — это слово Божие, это не значит, что каждое слово, написанное в Ветхом или в Новом Завете, является словом, которое Бог так произнес. Потому что мы знаем, что в течение всей истории Ветхого Завета еврейский язык менялся, и что поэтому разные святые Ветхого Завета говорили о Боге на своем родном еврейском языке, но этот язык менялся из столетия в столетие, новые оттенки прибавлялись, ветхие оттенки, как высохшие листья, отпадали. А что еще сказать о том, что с еврейского языка при всех его изменениях в течение столетий Ветхий Завет был переведен на греческий язык и оттуда на сотни языков, на которых люди говорят?! И в каждом языке есть особенности, которые нельзя просто передать простым словом. Я вам дам сейчас простой пример.

Когда сделали первый перевод Евангелия для лапландцев, наткнулись на трудность: Се Агнец Божий… В Лапландии агнцев нет или не было. И тогда переводчик перевел не словом “агнец”, которое не значило бы ничего, а словом “маленький морж”. С точки зрения точного перевода здесь полное несоответствие, а передавалась мысль и чувство и опыт так, что люди могли его понять. И кроме того, когда читаешь особенно Ветхий Завет, но и Новый, приходится принимать во внимание то, что мы не привыкли к той культуре, в которой эти события происходили. Первое замечание: отец Сергий Булгаков писал об этом, что начало книги Бытия до изгнания человека из рая — это рассказ на языке падшего мира о том, что было до падения. Языка для передачи этого у нас нет. И все то, что говорится в этих первых трех главах, это язык падшего мира, старающийся передать события, о которых опытно никто не знал. Поэтому отец Сергий это начало книги Бытия называл не историей человечества, а метаисторией, т.е. сверхисторией, за краем истории. Это история в том смысле, что все ЭТО происходило, но мы не знаем, что такое ЭТО, и у нас нет языка, чтобы передать ЭТИ события на том языке, на котором они должны были быть выражены, если бы не было падения.

И дальше: культура еврейского народа изменялись, изменялись образы и картины. Мы часто читаем, не особенно волнуясь о том, что то или другое место нам кажется странным, непонятным. Я помню, как группе детей рассказывали о Самсоне и Далиде, о том, как вся сила Самсона заключалась в его длинных, никогда не подрезанных волосах. И дети это воспринимали, ну, как магию, какое-то чудо, и все. На самом же деле и в древности и позже длинные волосы, которых никогда не касались ножницы, носили люди, которые всю свою жизнь, всего себя посвятили Богу. И пока он был богопосвященным человеком и нес как бы знак этого, у Самсона была неодолимая сила, но когда он отдал себя во власть Далиды и та отрезала ему эти волосы в знак того, что он больше не Божий, а ее собственность, вся сила ушла. Если бы только мы так передавали детям, вместо того чтобы из этого сделать нелепый рассказ о какой-то ветхозаветной магии!

Есть другие места, которые озадачивают нас. Почему, например, в целом ряде мест говорится о том, что израильтяне начали молиться на высотах, на вершинах, на пригорках, и Бог отвернулся от них? Почему нельзя было молиться на пригорке или на горе или на высоте какой?

Потому что это было знак, что они молятся так, как молятся язычники, они переняли обычаи и действия язычников и этим показали Богу, что они больше не Ему Единому принадлежат, но приобщились к миру, который не Его мир. Можно было бы другие примеры привести, но я просто привожу эти два примера, чтобы вы уловили, что надо читать духом.

Есть замечательное место у старца Силуана, который говорит, что Дух Святой живет в Церкви и что если бы даже все Священное Писание пропало, человечество и Церковь не лишились бы полного познания Бога, потому что человечество продолжало бы становиться в Церкви и через Церковь телом Христовым, оживотворенным Духом Божиим. Это смелые слова, но нам иногда приходится принимать слова смелые, потому что они нам передают что-то очень важное. А важное они нам передают то, что в течение двух тысяч лет и дальше в период Ветхого Завета люди читали тексты, которые были несовершенны с точки зрения языка или грамматики, которые менялись в зависимости от эпохи, но они читали это духом, они не останавливались на словах, они в слова вглядывались, вдумывались, как Феофан говорит, “вчувствовались”, и они познавали то, что в эти слова заложено, не в самом слове, а в том, что Сам Дух Святой вложил в них. И так мы должны научиться читать Ветхий Завет и Новый Завет, читать молитвы святых.

Таким образом, когда мы читаем Ветхий Завет, Новый Завет, мы сталкиваемся с опытом целых эпох, и в пределах этих эпох — с живым, победоносным, освящающим опытом отдельных людей. Не напрасно Нестор Летописец говорил о том, что Церковь в своем учении подобна великому хору. В ней звучит множество голосов, и каждый голос своеобразен, неповторим, и они сливаются в одну общую гармонию. Вот что составляет дивность Ветхого и Нового Завета: не то, что люди повторяют одно и то же, а то, что из опыта частичного, несовершенного, но чистого, который они получили, собрали, они говорят свое живое, истинное слово, которое соединяется с такими же живыми истинными словами других людей и приносит нам Божественную правду. Есть множество слов, над которыми нам хорошо бы задуматься, и я хочу это делать в течение одной или двух бесед, но еще одно сравнение мне кажется очень важным, это икона.

Во-первых, всякий человек является иконой Христовой. Он является образом и подобием Божиим, в нем живет дыхание Божие, он является именно как бы иконой, и каждая из этих икон является отображением Христа, и вместе с этим не просто копией; и это изумительно и прекрасно.

Но когда мы выражаем наш опыт, будь то в виде иконы, или человеческой речи, или осуществления нашей жизни, именно это происходит. Жизнь каждого святого является как бы иконой жизни и личности Христа. Их слова являются голосом Божиим, голосом Святого Духа, Который учит нас в глубина наших называть Бога Отцом и Который в другие моменты вдохновляет нас неизреченными вздохами молиться к Богу тоской, желанием, устремленностью, надеждой, любовью; молиться и устремляться к Богу. И с другой стороны вы помните цитату, которую я привел в прошлый раз, о том, как в каноне святого Андрея Критского говорится, что царь Давид написал, словно икону, песнь, Псалом 50, который является как бы образом, иконой, в которой мы можем прочесть покаянную душу царя Давида. Но через это покаяние, которое разрывает его душу и раскрывает нам глубины, мы познаем того Бога, в Которого он верил, к Которому обращался, к Которому обращен был этот крик его души. Это икона Божия и икона человека, распятого своим грехом.

Но когда мы всматриваемся в те иконы, которые у нас есть во всем православном мире, мы конечно видим, что каждая нация облекла Спасителя, Божию Матерь, святых в черты своей народности, потому что иначе думать они не могли. Мы не можем себе представить чернокожих африканцев, которые бы изобразили Христа в виде белого человека, Он был бы для них чужой. И мне вспоминается сейчас рассказ одного миссионера; он мне говорил, что должен был проповедовать в негритянской деревне, и местный священник-негр обратился к своей пастве и сказали: “Вы не смущайтесь, что он такой же белый, как бес, душа его такая же черная, как наша”.

Это звучит шуткой, но вместе с тем в этом есть такая глубина, что да, нет такого состояния, нет такой группы людей, которая не может в своих чертах, на своем языке выразить истину Божию и воспринять ее.

И когда мы смотрим на иконы даже русские, мы видим замечательную вещь: что та же икона постепенно менялась в своем облике и порой приобретала новое имя. Я помню как Леонид Успенский говорил одному начинающему ученику: Помни, что икону выдумать невозможно, но икону переписать рабски тоже нельзя, потому что эта икона должна быть твоим опытом в пределах всецерковного опыта, который уже нашел свое выражение в этой иконе. И поэтому когда мы глядим на разные списки разных икон: Владимирской, Иверской, Казанской, мы в них видим какие-то разницы. Больше того, некоторые иконы в процессе переписания приобрели новые имена по месту, где это было сделано. Это та же истина, которая прошла через душу другого человека и которая нашла свое истинное, всецерковное выражение в новых чертах.

На этом я закончу свою сегодняшнюю беседу. Я вам обещал, что следующий раз вместо беседы у нас будет разговор. Я хотел бы, чтобы до следующего собрания те из вас, у кого родились вопросы в связи с тремя беседами, которые я уже провел, мне их письменно передали, чтобы я мог над ними задуматься, чтобы я мог их порой скомбинировать. И также о. Михаил, который хотел бы участвовать в этой нашей дискуссии, мог бы прочесть и подумать над ними; то же самое можно сказать и владыке Анатолию, который придет на наше собрание. И после этого я хочу перейти, продолжая нашу тему, на вопрос языка, на то, что значат те слова, которые мы постоянно читаем в Ветхом и Новом Завете, как святость, как истина, как грех и т.д. и попробовать и те слова, которые мы находим и в наших молитвах. Мы так к этим молитвам привыкли, что читаем их без всякого затруднения, а когда начинаешь над ними задумываться, вдруг видишь, что почти что каждая молитва ставит тебя под вопрос, если только ты эти слова употребляешь не механически, не как формулы вежливости, а как провозглашение твоей… 5 ноября 1998, Ответы на вопросы …немножко длительней обычного, но я не уверен, что мы успеем разобрать все вопросы, которые были мне поставлены, и в таком случае мы перенесем часть этих вопросов на будущее наше собрание. Принимая в учет, что о. Михаила сейчас нет, и значит, нет вопросов, которые я ему дал прочесть, у меня здесь есть один вопрос, который мне достался немножко позже и который я вам прочту.

Меня смущает несоответствие между нашими словами во многих молитвах, что мы снова и снова называем себя недостойными рабами Божиими, и обращенной к нам всеобъемлющей любовью Божией и Его желанием видеть в нас детей и даже учеников Своих, но не рабов.

Здесь у нас языковая трудность, которую мы встретим еще в других случаях. Она заключается в том, что на славянском языке всякий слуга назывался рабом, не потому что он был порабощен, а потому что он был в полном подчинении. И понятие раба, которое осталось в Церкви, заключается в том, что раб — это человек, который всю свою волю отдал своему господину, который всю свою деятельность, все свои силы посвятил ему, не оставляя за собой никаких прав и никакой лазейки, если можно так выразиться. Это очень важно понять: что в этом смысле мы можем сказать, что верный ученик Христов может себя в этом, но только в этом смысле назвать рабом. Но рабом не в древнем смысл слова и не в том смысле, в котором обыкновенно это слово понимается, как человек порабощенный, человек, у которого отнята свобода и все права, который только имеет обязанности.

И у нас еще есть место в Евангелии, которое поддерживает поставленный вопрос, когда Христос говорит Своим ученикам: Я не называю вас больше рабами, но друзьями, потому что раб не знает воли своего господина, а Я всем с вами поделился… И это мы должны помнить: что мы ученики Христовы, что с нами Он поделился в Своем учении и в Своем общении с нами всем тем, что Он только мог открыть нам в грешном мире, но в мире, который был Ему открыт, сердца были открыты, умы были открыты, воля была открыта Ему. И в этом отношении Христос нас признает именно Своими друзьями. А вы наверное знаете, что значит слово “друг” на русском языке: это другой “я”, это как бы я сам, стоящий напротив себя самого.

Это соединение такое глубокое, такое близкое, и предел этой дружбы по отношению к Богу выражается у нас часто, всегда тем, что мы говорим в молитвах наших Богу “Ты”. На Западе эта форма речи пропала в значительной мере, потому что захотели выразить Богу уважение, почтение, подчиненность в значительной мере, так же как это делали по отношению к императорам или другим вождям. Но на русском языке, на греческом языке, на целом ряде других языков это “Ты” сохранилось, и это “Ты” имеет громадное значение, если мы только его продумаем и прочувствуем. Потому что “ты” говорят только самым близким людям. Я не говорю о том, как легко, скажем, в школе, в армии, в других обстоятельствах люди переходят на “ты” без всякого значения. Но когда мы переходим на “ты” с человеком, потому что он стал нас близок и дорог, потому что он получил для нас особенное значение, то это “ты” очень важно. Есть место у святого Исаака Сирина, где он говорит, что Бог ближе нам, чем собственная наша душа. Это, конечно, образное представление, это не богословская выкладка, но он говорит о том, что Бог и мы так близки, так соединены, что больше, чем наше собственное сознание, больше, чем наше собственное понимание себя самого, мы близки к Богу и Бог близок к нам. И мы Ему говорим “Ты”, потому что Он — самое близкое, родное нам существо. Это очень важно нам продумывать, потому что в молитвах и в богослужении мы привыкли говорить “Ты”, но мы не всегда задумываемся над тем, как это глубоко идет, как это нас связывает с Богом в такой неописуемой дружбе.

Вы наверное помните место в Священном Писании, где говорится: Стою у двери твоей и стучу. И мне вспоминается, как один человек мне говорил: “Как это изумительно! Бог стоит у двери моего сердца и стучит. Что же я Ему отвечу? Я Ему хочу сказать: Войди! Но я хочу знать, кт стучится, потому что мало ли кто может стучаться в мое сердце. Ии соблазн стучится, и грех стучится, и нечистые силы стучатся”… И есть такой детский рассказ о том, как человек подходит к двери и стучится и изнутри ему отвечают: Кто ты? И ответ: Это я! Ты разве меня не узнаешь? — Нет, тебе я не открою. — Но как же так… И идет дальше, как во всех детских сказках, долгая речь об этом, и наконец тот человек, который в комнате, к кому стучатся, на вопрос: “Но кто же я для тебя?” отвечает: Это я сам! И тогда дверь открывается и посетитель вступает.

И если мы можем так обратиться к Богу, если, когда Он стучится в нашу дверь, мы сознаем, что это самое глубинное “я” мое, которое только может ответить: “Войди, потому что ты и я на этой глубине — одно”. И поэтому когда мы говорим в молитве о том, что мы рабы Божии, мы этим хотим сказать, что мы всю свою волю, всю свою жизнь, все, что мы собой представляем, Ему передаем в руки, чтобы это было Его собственное и чтобы Он стал мной и я стал бы Им. Вот единственное, что я могу сказать в ответ на этот вопрос. Но непременно помните, что когда мы говорим Богу, что мы Его рабы, это не значит, что мы Ему порабощены, что хотели бы быть свободными, да нет у нас свободы, что мы в рабстве, — это не то, это совсем иное представление и понимание того, что такое раб с этом контексте.

Другой вопрос, который мне был поставлен, относится к Посланиям апостола Павла. Когда мы читаем его послания, я думаю, мы все это замечали, он говорит как бы на двух языках. То он говорит очень определенно в категориях почти что Ветхого Завета, во всяком случае еврейской, израильской веры его времени и Ветхого Завета, а минутами вдруг что-то иное он говорит; не противореча, конечно, тому, что он изначально сказал, а — потому что новое измерение открылось. И тут мы должны помнить, что апостол Павел писал самым разнообразным людям. Он писал своим соотечественникам, евреям; он писал людям, которые были язычниками и стали иудеями по вере, так называемые прозелиты; он писал язычникам, которые поклонялись богам и вдруг через его проповедь или через встречу с другими христианами обнаружили Христа и стали верующими во Христа. И поэтому он всем пишет на ином как бы языке, употребляя иные понятия.

Когда мы читаем некоторые отрывки, они нам чужды, потому что мы не принадлежим этой мысленной традиции, мы должны перенестись из своего внутреннего и внешнего мира в тот мир, к которому обращены его слова. А некоторые его слова, некоторые главы его посланий обращены прямо к нам, потому что они обращены к человеку, — человеку без различия происхождения, прошлого или даже веры того времени. Я думаю, что нам очень важно это помнить и не изумляться, каким это образом тот же самый человек говорит, с одной стороны, всечеловеческим языком, языком, который достигает глубин всякого человека, а потом в некоторых местах обращен своей терминологией, образами, которые он употребляет, обращен к очень конкретной группе людей, для которых эти понятия — их собственные и реальные. Если мы хотим приобщиться полностью к Посланиям апостола Павла, нам надо сделать над собой усилие и попробовать понять и из Ветхого Завета и из того, что мы знаем из истории ранней Церкви, к кому это обращено и почему так говорится, почему он употребляет именно эту терминологию и такие образы.

Третий вопрос мне был поставлен в частном порядке, но я хочу его поднять с вами, потому что он совпадает с вопросом, который мне был поставлен письменно, но к сожалению у меня его нет ввиду отсутствия отца Михаила: вопрос о том, можно ли молиться за неправославных и, в частности, за неверующих и за людей, принадлежащих иным вероисповеданиям.

Я думаю, что нам надо помнить то, что так ярко мы видим в Ветхом Завете: что Бог является Богом и Отцом всех, что Он сотворил весь мир, что Он Творец каждого человека, что человек может, порой, отойти от Бога, но Бог от него не отходит, и человек остается для Него родным, своим. Мы знаем из Ветхого Завета, что когда Бог сотворил человека, Он вдохнул в него Свое собственное дыхание, и мы знаем от апостола Павла, что дары Божии неотъемлемы: что Бог раз дал, Он никогда не отнимает. Мы можем это забыть, мы можем это как-то затерять в путанице наших глубин, но то, что нам дано — дано навсегда. И вот мы должны помнить, что всякий человек есть для Бога Его творение и возлюбленное творение. Он каждого из нас призывает в жизнь и каждому из нас Он дарит свою веру: Он верит в нас в момент, когда Он нас призывает быть, Он верит, что мы не обманем Его надежды, что не напрасно Он нас творит. В этом смысле вера не заключается в том, чтобы надеяться просто, что так случится, а — глубинное знание, уверенность без колебания. И в каждого человека Он верит безусловно. И Он от него надеется на все, до последнего момента его жизни, и может быть и дальше, но во всяком случае до последнего момента его жизни Он на все надеется. Как бы человек ни пал, как бы он ни грешил, как бы он ни отступал от Бога, Бог не отступает от нас и мы для Него остаемся, может быть, блудными, но Его собственными детьми. И Он от нас не отрекается.

А если говорить о любви, то мы знаем, какова любовь Божия по отношению к сотворенному Им миру: Бог стал человеком для того, чтобы спасти этот мир, спасти каждого человека, каждую тварь Своей жизнью и Своей смертью. И это очень важный момент, потому что Своей жизнью Он нам указывает путь жизни, как жить, Он нам не дает заповеди в смысле приказов: живи так и все будет хорошо, Он нам дает заповедь, говоря: если ты так будешь жить, ты будешь настоящим человеком, если ты отступишь от этого, ты полностью человеком не будешь, ты будешь раненой тварью, ты будешь изуродованной тварью... В этом разница между заповедями Ветхого Завета и Нового. Заповеди Ветхого Завета могли сделать человека праведным, в том смысле, что все исполнив, с него ничего нельзя было требовать большего. Заповеди Нового Завета на это не похожи: когда вы все это исполните, говорит Христос, признавайте, что вы все-таки остаетесь недостойными учениками… Не для того, чтобы нас подавить, не для того, чтобы мы чувствовали себя всегда недостойными, а для того, чтобы мы знали, что ничто никогда не разлучит нас от Бога, что всей жизнью и смертью Своей Он остается с нами.

И тут я хочу сказать нечто, что вызвало некоторое, большое смущение в некоторых людях. В одной греческой газете несколько лет тому назад было сказано, что я безбожник, а в одной русской газете несколько лет тому назад было сказано, что я и не православный и не христианин и что такое говорить можно только по наущению сатаны. Но я это все-таки повторю, потому что я глубоко верю, что это так. Это относится к тому соотношению, которое существует между Спасителем Христом и через Него с Отцом нашим Небесным и с Духом Святым и безбожником.

Трагедия креста и смерти именно в этом заключается, что человек не может умереть, если он не потеряет связи с Богом. Пока человек в лице первых наших прародителей не согрешил, т.е.

не отвернулся от Бога чтобы обратиться на тварь, он был бессмертен и ему была открыта все шире разверзающаяся вечность. Отпав от Бога, человек живым на вечность не мог остаться, потому что это значило бы, что на всю вечность греховность, несовершенство, изуродованность вошли бы в мир, вошли бы в самую вечность. И Христос взял на Себя всю человеческую судьбу. Его земную жизнь мы все знаем, но еще к этому надо прибавить, что Он не мог умереть на кресте, не потеряв хоть на мгновение Свою связь с Отцом. Мне вспоминаются слова отца Софрония, с которым я говорил на эту тему, и он мне сказал: “Конечно, Христос в Своем существе оставался неразлучен с Отцом в Божестве Своем, но в Своем человечестве для того чтобы спасти всех, Он претерпел (то, что о. Софроний назвал) “метафизический обморок”, Он вдруг в Своем человечестве потерял Свою связь с Богом. И потеряв эту связь, Он мог умереть, должен был умереть и умер.

И это для меня имеет громадное значение, я вам это передаю, вы может быть от всего этого откажетесь, но для меня это имеет такое громадное значение, потому что это значит для меня, что нет ни одного безбожника, ни одного человека, который не нашел еще Бога или потерял Его, который остается вне опыта Христова. Никто с сотворения мира и до конца его не испытал и не испытает потерю Бога, влекущую за собой смерть, так, как ее испытал Сын Божий, ставший сыном человеческим и приобщившийся во всему, ко всей судьбе павшего человека. И это нам открывает душу и глаза на совершенно новое, иное отношение к безбожнику. Он тоже находится в пределе Христова опыта. Это изумительно! Это не понять, но это, может быть, самое драгоценное, что у нас есть: что не только грех нас не отделяет окончательно от Христа, но даже потеря Бога не отделяет нас навсегда, потому что Он ради нас это самое испытал.

И вот в этом контексте я хочу еще прибавить в связи с вопросом, который был поставлен:

можно ли молиться за иноверцев? Если речь идет об инославных христианах, какой тут может быть вопрос? Люди, которые веруют во Христа, хотя бы даже несовершенно, которые живут этой верой, которые для того только и живут, чтобы быть верными Спасителю своему и Богу, не могут быть для нас чужими. И из опыта мы знаем, как часто мы встречаем людей любых христианских вероисповеданий, которые могут для нас послужить примером, образцом, которые изумляют нас своей верностью Богу и Христу. Я вспоминаю то, что я видел на войне, и то, что видел в течение всей своей жизни: людей, которые очень примитивно верили или придерживались взглядов богословских, которые мы не только не разделяем, но считаем ошибочными, и которые жизнью своей показали, что они Христовы. Человек не может отдать свою жизнь за ближнего своего, порой в страшных обстоятельствах, не будучи Христовым. Нельзя себе представить, чтобы Христос отверг человека, который отдал свою жизнь ради другого или других, сказав: ты не так понимал Символ веры, ты не так истолковывал Священное Писание… Христос посмотрит на глубины души этого человека и увидит в нем его исконную, основную верность и ему скажет… Есть такое место, кажется, у Исаака Сирина, когда Христос, встречая душу усопшего, встает со Своего царского седалища и говорит: Сядь рядом со Мной, Мой брат и соратник!..

Мне вспоминается хотя бы один случай. Был офицер во французской армии, убежденный католик, с которым у меня очень мало что было общего, потому что мы расходились в убеждениях очень резко. И вот он был послан вперед в бой и во время боя из защиты вышел шесть раз для того чтобы внести обратно раненых солдат. Он был пробит пулями, когда его принесли ко мне. Он остался живым, но остался он живым или нет, разве можно сказать, что если бросить на весы его взгляды, которые он унаследовал с детства, за которые он даже не ответственен был, потому что никогда православия не встречал, могут перевесить этот дар собственной жизни ради жизни других людей? И таких примеров можно дать много.

Я хочу отойти еще немножко дальше в связи с этим вопросом. Что же думать о язычниках?

Во-первых, мы должны помнить, что человек, который никогда не встречал Христа, не может быть осужден в том, что он в Него не поверил или не верит. Во-вторых, мы должны помнить, что Христа люди встречают большей частью через христиан; и душа разрывается от боли и стыда, когда мы думаем: неужели Христа будут судить по мне? Неужели всякий человек, который меня (и это может сказать каждый из нас) встретит в жизни, будет судим за то, что он встретил христианина и не уверовал во Христа, тогда как мы, каждый из нас, так часто являемся пародией на христианина, уродством? И Христос нам ясно говорит: не всякий называющий Меня “Господи, Господи”, войдет в Царство Божие. Многие придут, которые скажут: Разве мы не бывали в Твоих храмах? Разве мы не принимали участие в том или другом? И Я им отвечу: Отойдите от Меня, делающие беззаконие… Поэтому осуждать людей за то, что они не Христовы, мы не можем, пока мы сами так далеки от образа Христа и от образа святых.

Вот мне вспоминается из жизни святого Стефана Пермского рассказ. Он вдруг узнал, что в восточной части России есть язычники, которые никогда о Христе не слыхали, и ему стало их жалко, и он захотел принести им благую весть, и для того чтобы это сделать, он выучил их язык и отправился и начал проповедовать. И вокруг него собирались верующие. И жрецы решили, что его надо уничтожить, потому что в спорах он своим сиянием их побеждал, и послали убийц. Они пришли — и ушли. И когда они вернулись к пославшим их, им сказали: что же вы не убили его? И они ответили: мы шли на то, чтобы его убить, но когда мы к нему подошли, он нас встретил с такой любовью, что мы пали на колени и поцеловали его ноги… Разве можно сказать о ком-либо из нас нечто подобное? А если нельзя этого сказать, то мы не можем осуждать тех людей, которые нас встречают и которые не видят в нас икону Христа, образ, живой образ Христа… Но кроме того, можно ли сказать, что в язычестве нет никакого познания о Боге? Что все язычество только говорит о неправде? Я думаю, что этого сказать нельзя, потому что когда читаешь писания языческих мудрецов, как часто встречаешь такие изречения, такие откровения, что радуешься о том, что Дух Святой им открыл это до встречи со Спасителем или вне встречи со Спасителем. Мы все почитаем Платона — не как святого, но как мудреца. В некоторых древних церквах на задней стене были написаны образы Платона и Вергилия, потому что в то время люди думали, что они так много знали о Боге, даже не встретив Самого Христа. Недавно вышла довольно большая статья отца Серафима Роуза, который один из самых узких православных мыслителей, каких я знаю, и который (он был специалистом по китайскому языку и философии) показывает, что учение Лао-Цзы и Евангелие от Иоанна совпадают по внутреннему содержанию. А это человек, который ни на какие сделки не идет.

Мне вспоминается также разговор, о котором я уже упоминал (простите, если повторяюсь) с Владимиром Николаевичем Лосским много лет тому назад. Я тогда был очень молод и с ним тягаться, спорить не только не мог, но не смел. Я ему говорил о том, сколько мне дало чтение восточной литературы. Он мне на это ответил, что в восточной литературе нет подлинного знания о Боге. Я не мог ему ничего доказывать, но вернулся домой (мы жили через улицу), выписал из Упанишад восемь цитат, вернулся к нему и говорю: Владимир Николаевич, вот я читаю святых отцов и всегда выписываю те места, которые меня особенно поражают. А вот тут восемь цитат, которые я себе записал и забыл написать имена их авторов. Можете ли вы по стилю, по содержанию мне указать, кто писал? Он сел и в течение нескольких минут написал мне восемь имен: Василия Великого, Иоанна Златоустого, Симеона Нового Богослова и т.д. И когда он кончил, я ему сказал: знаете что, Владимир Николаевич, это из Упанишад… После этого он их перечитывал и впоследствии совершенно по-иному рассматривал вопрос о том, знают ли язычники что-то подлинное о Боге. Конечно, не ту полноту, которая нам открыта во Христе, но какую-то глубину, какую-то светлость, без которой нельзя человеку остаться человеком и прожить.

И опять-таки мне вспоминается рассказ о том, как один из наших русских епископов приезжал на Афон и посетил старца Силуана и ему говорил о том, что он миссионер в Китае и что китайцев совершенно немыслимо обратить в христианство, что они такие замкнутые, такие тупые… И Силуан ему говорит: А скажите, владыко, что вы делаете для того чтобы их обратить?

— Я прихожу в капище, озираюсь и потом обращаюсь к собравшемуся народу и кричу им: что вы здесь делаете, поклоняясь идолам? Разве вы не видите, что это просто дерево или камень, что они безмолвны, никакой власти не имеют вам помочь?.. — И что же тогда бывает? говорит Силуан. — Меня выкидывают вон... Силуан ему говорит: А знаете что, когда вы вернетесь в Китай, пойдите в одно из этих капищ и побудьте там тихо в глубине и посмотрите, как они молятся, послушайте их голоса, приобщитесь их благоговению, и через некоторое время, когда кончится время их молитвы, подойдите к их наставникам и скажите: вот я здесь стоял и меня так поразило ваше благочестие, ваша очевидная открытость Богу. Можно с вами поговорить о вашей вере? Пойдем, сядем на ступеньки приводящие к храму. И когда сядете, ставьте им вопросы и слушайте, что они говорят, не противоречьте только, слушайте; и каждый раз, когда вы услышите что-то приближающееся к нашей вере, вы воскликните: как это прекрасно! Если бы только прибавить к тому, что вы сказали, то или другие понятие — и тут вы из Евангелия ему расскажете — какая была бы полнота ведения и молитвы!

Теперь я возвращаюсь к конкретному вопросу, который мне был поставлен: можно ли молиться за иноверцев, за язычников, за безбожников?.. За грешников, разумеется, можно молиться, иначе ни за кого из нас молиться нельзя было бы. Много лет тому назад этот вопрос был поставлен одному из самых строгих наших заграничных епископов, митрополиту Елевферию Литовскому и Виленскому, и он дал замечательный ответ, который меня тогда так обрадовал и просветил, то есть, излил свет в мою душу. Он сказал: есть несколько способов молиться за усопших. Первое, самое простое, это стать перед Богом и сказать: Господи, этот человек прошел через мою жизнь и оставил в ней такой светлый след. Его жизнь была или как свеча или как неопалимая купина, это был свет для меня, это был путеводитель для меня. Благослови его за то, что он это совершил в моей жизни!.. Это очень непохоже на то, как часто нас упрекают протестанты в том, что мы молимся Богу, как бы говоря: Господи, я знаю, что этот человек был грешный, но он был моим другом, а мы же с Тобой тоже друзья, так пожалей его, благослови его, прими его… Не в этом дело, а дело в том, чтобы сказать Богу: Вот что этот человек внес в мою жизнь: свет, истину, чистоту и т.д. Благослови его, Господи, за это!.. Это одно.

Второе (вот тут владыка Елевферий очень определенно говорил): мы должны помнить, что когда совершается литургия, на проскомидии, т.е. на подготовительной части вспоминается Голгофская жертва: Се Агнец Божий вземляй грех мира. Закалается Агнец Божий… И в этот момент не то что воспроизводится, потому что случившееся на Голгофе воспроизвести нельзя, но то, что случилось на Голгофе, делается реальностью этого момента в нашей среде. Здесь Голгофа, и Христос умирал за грешников и умирал, приобщившись даже безбожию безбожников. И поэтому этот момент совершения молитв на проскомидии он советовал употреблять для молитвы не только о православных христианах, о которых все равно молятся, но и о тех, о которых кажется, что нет, невозможно молиться в других обстоятельствах, я не вижу, как за него молиться… Я вспоминаю одну книжку, которая была написана на английском языке русским писателем Чавчавадзе, она называется Father Vikenty. Это рассказ о русском священнике, который попал в эмиграцию, был убежденным эмигрантом и вдруг узнал о смерти Сталина. И сначала он подумал: Россия освобождена! И в тот же момент он с ужасом подумал: И этот человек стоит теперь перед Божиим судом. Какой это ужас, какой страх его сейчас объемлет, что с ним будет!.. И он бросился в церковь, стал на колени перед алтарем и сказал: я не знаю, как о нем молиться, но, Господи, если можно, спаси его, спаси его! потому что если он погибнет, как мы можем потом радоваться вечной жизни, зная, что один человек погиб?.. И тут я хочу еще нечто сказать. Как-то мне пришлось разговаривать с одним неусложненным священником, человеком, о котором можно было бы сказать, как католический епископ сказал о Jean-Marie Vianney, Cur d’Ars, которого упрекали в том, что у него образования не хватает; он ответил: Я не знаю, образован ли он, но я знаю, что он просвещен… И вот мне вспоминается этот священник, с которым мы разговаривали… …умер для того чтобы спасти грешников. Как ты думаешь, этой неизмеримой любви все равно, безразлично, что какие-то Его твари сейчас выкинуты вон и находятся в вечном мучении?

Как ты думаешь, это разве не продолжение Христова распятия? И дальше, если себе представлять концентрические круги вокруг этого центра, который есть любовь Божественная: в ком большая любовь, тот ближе к Богу, в ком меньшая любовь, тот ближе к краю. Как ты думаешь: те, которые ближе всего к Богу, неужели они могут безразлично относиться к вечным мучениям грешников и чувствовать, как им-то повезло, что они в Царстве Божием?! Если думать о тебе самом (он мне сказал), как ты думаешь, если ты будешь в аду, в вечном мучении, а твоя мать будет в Царстве

Божием, неужели она посмотрит, как он мне сказал, “через перила” в глубины ада и скажет тебе:

Разве я тебя не предупреждала? Так тебе и нужно!.. или у нее разорвется сердце от любви? Это простой священник говорил, но это совпадает в значительной мере с тем, что писал святой Исаак Сирин: что милующее сердце всех любит и всем состраждет, и праведникам, и грешникам, и даже демонам, находящимся в бездне, состраждет. И недавно было открыта другая его книга, которая все эти столетия была неизвестна, где у него целая глава о том, что он несомненно верит, что придет время, когда Бог победит зло во всем масштабе, во всем, во всех и откроется Царство Божие всем. Я сейчас в это вдаваться не могу и не хочу, но хотел вам упомянуть об этом.

Может быть, в результате того, что я сегодня говорил, у вас родятся новые вопросы и новые протесты, но я надеюсь к следующему разу о. Михаил принесет те вопросы, которые вы уже поставили которых около двадцати.

Я хочу теперь коснуться еще одного вопроса и этим кончается наше время. Меня спросили, что такое притча. Притча это не иллюстрация, это не рассказ, который картинно говорит о том, что было уже сказано менее картинной речью. Притча это развитие, это вызов нам продумать и самое предложенное положение, и то, как оно перед нами развито. Вот вспомните притчу, которую мы недавно в церкви читали, о сеятеле, который вышел сеять. Некоторые зерна упали на каменистую дорогу и птицы их пожрали. Другие семена упали в тернии, и терние их заглушило. Некоторые семена упали на почву, которая могла бы быть плодотворна, но была не плодотворна, потому что не была обработана, а некоторые упали на добрую плодотворную почву. Ученики не поняли, как это относиться к ним. Мы так привыкли к этим притчам, что нам кажется странным, что они могли не понять. Но и теперь есть люди, которым можно представить такую притчу и кто-то скажет: что же это значит? Дальше Христос объясняет, что это значит. И нам кажется часто, что этим сказано все, но этим сказано далеко не все, потому что тут начинается вызов, брошенный нам. Ты чем являешься? Ты придорожный участок? Ты тернистая область? Ты неплодотворная земля? Ты плодотворный участок?..

И дальше идут вопросы: а чем же я таков? Каким образом я таким стал? Бог меня таким не сотворил. Кое-что я унаследовал от семьи, кое-что я собрал из жизни, кое-чем я стал по невниманию; сегодня я таков, но я не был таким вчера. Вчера я был чуткий, а сегодня совершенно бесчувственный… И вот притча это такой рассказ, который требует от нас того, чтобы мы задумались не головой только, но и памятью, и головой, и сердцем, и чувством, всем нашим существом над тем, что тут сказано, и нашли в себе, чт мы представляем собой. В этом смысле самый рассказ является как бы началом. Дальше идет объяснение, а это объяснение требует от нас, чтобы мы его применили к себе и поняли то, чего не сказано, не открыто ни в объяснении, ни в самой притче.

На западных языках притча называется parabole. Те из вас, которые имеют какое-то представление о геометрии, знают, что парабола это такая геометрическая картина, где полукруг как бы продолжается в бесконечность двумя прямыми линиями. Но если себе поставить вопрос очень примитивно: как такая парабола может родиться? Так думали древние греки, так думали ученые в древности: как это может случиться? потому что они не выдумывали параболу, они из опыта что-то уловили, и вот этот опыт я вам хочу сейчас рассказать.

Возьмите круг: у него есть центр. Надавите на этот круг так, чтобы из круга получилось нечто вроде яйца. Сразу образуются две полукруглые конечности и в каждой конечности есть свой центр. И эти два центра связывают друг с другом, потому что мы знаем из архитектуры, что в Италии и в некоторых других странах были построены такие эллипсы с двумя центрами так, чтобы можно было сидеть в одном центре и ясно слышать разговор, который шел в другом центре.

И это употреблялось людьми, которые хотели узнать чужие мысли, чужие намерения, предлагая им:

Сядьте поодаль от меня, переговорите между собой, а я вас подожду здесь… И он сидел в другом центре и каждое слово мог слышать. Но представьте себе, что этот второй полукруг разрежут, что раскроется он вот так. Что случится с этим центром? Можно себе представить, что этот центр удаляется по прямой линии в бесконечность. И вот в этом смысле парабола является очень замечательным образом притчи. В центре есть рассказ, но дальше мы по этой прямой линии можем идти в бесконечность, — в бесконечность своего личного опыта и в бесконечность того, что нам открывает Господь.

Я вас задержал сегодня больше обычного, целый битый час, и прошу у вас прощения. Я ответил на те несколько вопросов, которые у меня здесь, и я взыщу с отца Михаила те вопросы, которые он обещался не только принести с собой, но на которые он обещал даже и отвечать.

Теперь у меня к вам просьба. Я себя это время очень плохо чувствую и хочу вас попросить: после того как мы помолимся, я вам дам благословение, но не подходите во мне в отдельности: меня не хватит сегодня, у меня на прошлой неделе был сердечный припадок, и сейчас меня исследуют.

Помолитесь о том, чтобы я продлился и был в хорошем виде, сколько вам нужно, и может быть нужно и другим людям, а сегодня пожалейте.

Помолчим немножко, а потом помолимся вместе. К обычным молитвам мы сегодня прибавим молитву, которая читалась в русских храмах, немногочисленных тогда, в сталинские дни, о России.

….

Господи Боже Вседержителю, призри на нас грешных и недостойных раб Твоих, согрешивших пред Тобой, прогневавших благость Твою, навлекших гнев Твой праведный на ны, падших во глубину греховную, Ты зриши, Господи, немощь нашу и скорбь душевную, веси растление умов и сердец наших, оскудение веры, отступление от заповедей Твоих, умножение нестроений семейных, разъединения и раздоры церковные, Ты зришь печали и скорби наши от болезней, глада, потопления, запаления, брани происходящие. Но премилостивый человеколюбивый Господи!

Вразуми, помилуй нас недостойных, исправи жизнь нашу греховную, утоли раздоры и нестроения, собери расточенныя, соедини рассеянные, подаждь мир стране нашей и благоденствие, избави ее от всяких бед и несчастий. Всесвятый Владыко, просвети разум наш светом учения Евангельского, возгрей сердца наши теплотой благодати Твоея, и направи я к деланию заповедей Твоих, да прославится в нас всесвятое и преславное имя Твое, Отца и Сына и Святого Духа ныне и присно и во веки веков.

Аминь.

19 ноября 1998, Ответы на вопросы … и сначала прочесть вопрос, который меня очень тронул. Это больше письмо, нежели просто вопрос. Пишет одна наша прихожанка и говорит следующее: “Я очень счастливый человек.

Бог дал мне бесконечно много: огромную любовь между мужем и мной, любимое дело, я настолько благодарна Создателю за Его щедрость и любовь к нам. Конечно, болезни, но они не могут нарушить наше счастье. В Москве суета отвлекала меня от регулярной молитвы, но здесь такой прекрасный храм, и жизнь спокойнее, я молюсь чаще…” Мне кажется, что это замечательное письмо по своему чувству и по своему содержанию.

На счастье, которое нам посылает Господь, будь то в мелочах, будь то в самых великих вещах, единственное, что мы можем сделать — это ответить благодарностью, порой тихой, светлой благодарностью, порой ликующей радостью, как дети, когда им хорошо и они шумно радуются, а иногда тихо, тихонько свое счастье выражают лаской к любимым. И вот мне кажется, что надо благодарить Бога, радоваться тому, что Он посылает, и радоваться всей душой о том, что у нас такой дивный Бог, для Которого нет ничего великого и ничего малого, — потому что Он больше всякого величия и ничто не может быть малым для Него.

И вот это первая часть моего ответа:

отзывайтесь благодарностью, радостью на любовь Божию и на Его заботу о вас. Но также научитесь от нашего Бога, такого великого, святого и милостивого, научитесь так же, как Он, ничего не считать в жизни мелким, не считать ни одного человека слишком мелким и незначительным, /так, чтобы можно было/ подарить ему всю любовь и для него сделать, при случае, все, что только можно сделать, чтобы у него душа была радостной. Потому что многим людям трудно творить добро, быть достойными своего имени человека и христианина, из-за того что радость в них заглушена. Дайте простор в других людях возможной радости.

Здесь есть одна фраза, на которой я хочу тоже остановиться. Это фраза о том, что “я не нахожу за собой грехов против христианской морали”. Жизнь не заключается в том, чтобы выслеживать в себе все темное, все недостойное, все несовершенное, потому что если вглядываться только в то, что темно и несовершенно в нас, то постепенно приходишь в уныние, а порой в отчаяние. Смотришь на мир, на природу, на глубину небес, видишь, что все так величественно и так прекрасно, а взглянешь на себя и видишь только мелочность свою. Не надо этого делать. Надо нам научиться вглядываться в евангельский образ, который нам предлагает Господь, и в Евангелии находить все места, на которые сердце, ум, воля, все наше существо отзываются ответно: Да, Господи, да! Это так прекрасно, так истинно! Так жить стоит, таким стоит быть!.. Потому что каждый раз, когда душа отзывается таким образом на Христовы слова, это значит, что мы уже созрели к тому, чтобы быть такими, какими Он описывает достойного ученика.

Поэтому ищите в Евангелии, ищите в писаниях отцов, ищите в молитвах все то, что говорит вашему сердцу, все то, от чего сердце горит, ум светлеет, воля крепнет к добру, и знайте, что в этом, значит, вы уже хотя бы зачаточно похожи на того человека, которого в вас видит Господь на той глубине, на которой вы себя, мы себя видеть не можем, и ликуйте об этом. И становясь все больше и больше тем, чем мы уже являемся в самом лучшем смысле слова, мы вырастем и в другую меру, глубже, шире и выше. Мораль не заключается в том, чтобы выполнять те или другие правила или законы, это ветхозаветный подход. В Ветхом Завете нам ясно сказано, что если вы выполните все это, то вы праведники перед Богом, чисты, с вас ничего взыскать нельзя. А Христос говорит: когда вы все исполните, знайте, что вы неключимые рабы, что недостойны своего призвание, потому что наше призвание не в том, чтобы быть “добродетельными”, а в том, чтобы быть родными Христу и через Него Богу. Поэтому радуйтесь тому, что Господь дает.

Иногда бывает, что мы видим в себе хорошее, и нам от этого делается страшно: как же так может быть, что я в себе вижу добро? Не является ли это с моей стороны гордыней, тщеславием?

Это не так. Это может быть так, конечно, если мы заглядимся на себя и будем думать, что мы такие замечательные. Но когда мы в себе видим что-либо прекрасное, светлое, достойное человека и достойное Бога, мы должны радоваться об этом. Я некоторым из вас рассказывал пример, который, думаю, это с какой-то ясностью показывает. Ко мне пришла молодая девушка, села передо мной, опустила голову и с выражением отчаяния, грусти, которое исковеркало все ее миловидное лицо, говорит: Отец Антоний, я погибну! Я грешница.. — А чем ты грешница? — Я тщеславна. — А чем ты тщеславна? — Каждый раз когда я вижу свое лицо в зеркале, мне оно кажется таким миловидным… — Знаешь, оно так и есть! — Значит, для меня спасения нет? — Да нет, наоборот: два раза в день становись перед зеркалом и рассматривай свое лицо: глаза, лоб, рот, брови, щеки, уши, нос, улыбку; и каждый раз когда тебе покажется, что то или другое так красиво, обратись к Богу и поблагодари Его за то, что Он тебе сделал такой подарок, потому что ни одна черта твоего лица не является плодом твоей собственной деятельности. Не ты их сотворила, а Он тебе их подарил. И поэтому каждый раз, когда вкрадывается мысль о том, что та или другая черта лица — и это, разумеется, можно перенести на черты характера, на ум, на сердце, на волю, на все что хотите, — поблагодари Бога, что Он тебе сделал такой прекрасный подарок. И я прибавил: А когда поблагодаришь Бога за каждую миловидную черту твоего лица, скажи Ему: Господи, Ты меня прости за то, что на такое милое Тобой сотворенное лицо я накладываю такое безобразное выражение отчаяния… Этот пример вы можете перенести и на духовную жизнь. Радуйтесь тому, что вы видите в себе хорошего, и благодарите Бога. Между тщеславием, гордостью с одной стороны, и смирением есть одно среднее как бы место — это благодарность. Просто переключиться от тщеславия в смирение мы не умеем, хотя бы потому что не имеем никакого представления о том, что такое смирение.

Но на полпути есть это чудное место:

благодарность. И вот если мы научимся благодарить, то постепенно тщеславие начнет вымирать, гордыня совершенно умрет, и тогда мы сможем начинать хотя бы из глубин благодарности познавать, что такое смирение. Вот ответ, который я хотел дать на это письмо.

Как быть, если человек крещен другим именем, отличным от мирского, например, Клара вместо Клавдия, и т.д. Можно ли в частной молитве употреблять мирское имя, более привычное? Как быть, если невозможно узнать, каким именем был крещен человек: родители умерли и т.д.?

Если говорить об именах, то нам надо помнить, что все имена, которые нам даны, как бы (не поймите это превратно) — временные клички. У каждого из нас есть одно имя, которое только Бог знает и которое будет открыто этому человеку в конце времен, имя, которое обозначает его единственную, неповторимую, ни с чем и ни с кем несравнимую связь с Богом. Все другие имена нам даются для обычной жизни. Имена, которыми мы бываем крещаемы, это имена святых, нам дается это имя так же, как тот или другой храм посвящается тому или другому святому. Но с другой стороны, каждый из нас знает, что у нас есть как бы свои домашние клички, которые говорят о каком-то личном и очень близком и, можно сказать, неповторимом отношении между мной и тем человеком, который единственный меня называет таким именем. Это бывает между родителями и детьми, это бывает между братьями и сестрами, это бывает между друзьями: какоенибудь слово, которое почему-то выражает личность этого человека или каким-то образом с ним связано в чувстве другого человека. Поэтому единственное имя, неповторимое, это имя, которое только Бог знает и которое каждый из нас узнает только в конце времен. А в интервале мы несем имена тех святых, которым мы поручены. Когда нас крестят, нас крестят определенным именем, прося святого, который это имя сделал святым своей жизнью, взять нас под свой покров, быть нашим спутником, быть нашим наставником. Это не значит, что на каком-то другом плане у нас не может быть другого имени, которое нас связывает лично, как бы от сердца к сердцу, с тем или другим человеком или с той или другой группой людей. Есть на Востоке, например, такой обычай, что когда человек крестится, то он свое крестное имя не употребляет в обычной жизни, это имя — его тайна между Богом и им, пока не откроется тайна его единственного и неповторимого имени.

И для всех он носит то или другое имя, которое ему было дано изначально, но когда он причащается, он произносит имя, которое ему было дано при крещении, это его личная связь с Богом. И Бог не смотрит на имена, так же как Он не смотрит на лица. Поэтому если кто-нибудь у вас есть, кто крещен был именем, которое никогда не употребляется или которое очень странно в наших ушах, и мы называть тем или другим именем, кличкой как бы, Бог слышит. Я думаю, что в частной молитве можно спокойно говорить об этих уменьшительных именах. Если вы подаете записку в церкви, чтобы молиться всенародно, тогда нет, тогда вы должны давать имя, которым был крещен данный человек, потому что это имя в Церкви, это имя его небесного покровителя.

Вот все что я могу сказать об этом.

Второй вопрос я хочу предоставить владыке Анатолию. /Родословная Христа по линии Иосифа……/ Я хотел бы добавить, что браки в то время заключались в пределах одного племени, и поэтому поминая родословную, будь то отца или матери, упоминается родословная всего племени, и таким образом когда мы упоминаем Иосифа, то упоминается Иосиф как участник племени Божией Матери.

Здесь у меня еще есть……….

Как важнее молиться о усопших, кроме ежедневного поминовения утром и вечером? Вопервых, часто ли заказывать панихиду; во-вторых, что важнее: подавать записки об усопших или панихиду или то и другое? И в-третьих, несколько человек, которых я хорошо знала, умерли внезапно. Мой отец умер внезапно за один день без причастия и исповеди, мою подругу убили в возрасте 27 лет, мой зять разбился в катастрофе в возрасте 33 лет, и еще я знаю несколько знакомых, жизнь которых прервалась внезапно в молодом возрасте… Я хочу сказать несколько вещей по этому поводу. Когда мы молимся за усопших, мы стоим перед Богом и Ему говорим: Господи, этот человек прошел через мою жизнь, он в моей жизни оставил светлую и благородную печать, благородный след. Он был грешен, как мы все, но посмотри, что он со мной сделал. Если бы я этого человека не встречала, не встречал, я не знал бы очень многого и не переменился бы к лучшему. Благослови этого человека за то, чем он был в моей жизни!.. Я думаю, к этому сводится вся молитва об усопших. Когда мы на панихиде или на похоронах стоим с зажженными свечами, мы, с одной стороны, да, свидетельствуем о том, что верим в Воскресение Христово, как бы превращаем панихиду или похороны в пасхальную ночь, но с другой стороны, мы говорим Богу этими свечами: этот человек, которого многие не заметили в своей жизни, был светом, может быть, малой свечой, или купиной неопалимой, но он внес свет.

Благодарю Тебя за него! Благослови его за то, чем он был и остается до конца времен, потому что огонь, который он зажег во мне, сейчас во мне светится и горит. Я это передам другим людям и это будет его слава, а не моя… Поэтому всякая молитва об усопших именно носит эту печать благодарности Богу за то, что такой человек прошел через мою жизнь и благодарности этому человеку за то, что он прошел через мою жизнь, внес в нее свет и зажег во мне свет. Когда мы молимся в частном порядке дома, то мы так и говорим Богу. Мы не говорим Богу: Господи, хоть этот человек был, может быть, нехороший человек, но он был моим другом. Будь ему другом, если Ты мой друг!.. Мы говорим о другом, о том, что я сейчас упомянул. Если мы на панихиде поминаем человека, то мы именно это делаем, с одной стороны, всенародно, как бы перед всей Церковью и живых и усопших провозглашая то, чем он был в моей жизни, то, что он совершил: он был светом. С другой стороны, когда мы молимся всецерковно, это не только моя молитва, вливается в эту молитву вся вера, вся любовь всей Церкви и живых и усопших и возносит к Богу как бы на крыльях величайшую радость о том, что такой человек жил, несмотря на то, что был грешен, но — посмотри, Господи, чт он за собой оставил!.. Иногда бывает, что человек оставил в наших воспоминаниях оставил только страшный след, мы его не можем вспоминать даже, иначе?, но мы можем подумать: Господи, этот человек во мне своей страшной судьбой после смерти его /…/, но он родил сострадание, жалость, а жалость и сострадание являются как бы младшими сестрами любви, Божественной любви.

Часто ли молиться на панихиде? Тут трудно ответить, потому что нет особых правил, но есть некоторые правила: когда человек умирает, над ним совершается панихида, на третий день он снова на панихиде поминается, на девятый и сороковой день опять поминается. А так в течение жизни в день его рождения, в день его смерти, в день какого-то события, которое значительно для оставшихся, можно совершить о нем панихиду. Но панихида не является как бы насилием над судом Божиим, панихида не является попыткой переменить Божий суд, а свидетельством, и свидетельством, которое, как я сказал немножко раньше, не является только моим личным, но свидетельством, в которое вливаются все те, кто знал этого человека или кто сочувствует моему чувству по отношению к нему.

Когда на литургии подается записка, имя этого человека вспоминается у жертвенника в момент, когда мы вспоминаем и таинственно являем Голгофскую жертву Христа, и это момент, когда всем есть место в церковной молитве, потому что это момент, когда Христос умер за всех грешных без исключения.

Некоторые люди умирают внезапно, некоторые люди долго страдают. Судить о том, что это значит, мы не можем. Иногда внезапная смерть является такой милостью; иногда думается: если бы этот человек мог немножко пожить и не так внезапно, не так страшно умереть… Об этом мы судить не можем, мы это можем предоставить только Самому Господу. Но молиться за всех без исключения мы можем, постольку, поскольку у нас есть сострадание и вера в то, что Христос умер за всех.

Осталось довольно много вопросов. Я вам предлагаю следующую нашу встречу опять-таки посвятить вопросам и ответам, если вы считаете, что это вопросы вам есть смысл слышать. Если у вас такое чувство, что ответы не уясняют ничего, пошлите о том вопрос совершенно искренне: вот, владыка Антоний, вы сказали то-то в ответ на такой-то вопрос; вы только запутали!… Можете ли прояснить то или другое?.. Потому что очень важно, чтобы мы с вами общались, чтобы мы делили и свое знание и свой опыт и то, как нащупывает каждый из нас ответ на вопросы, на которые только у Бога есть ответы. Значит, когда мы следующий раз соберемся, мы будем продолжать эти вопросы рассматривать, а потом, если будет еще больше вопросов, я пару наших собраний посвящу беседам, а потом мы к вопросам вернемся, иначе мы никогда из вопросов не выберемся.

А у меня есть очень многое, что я хотел бы сказать. На священническом собрании на прошлой неделе мы обсуждали это и решили, что в течение будущей когда я нормально переключаюсь из русских бесед на английские, в этом году я этого не сделаю. Я буду продолжать русские беседы, и отец Александр взялся вести английские. Так что до конца этого года мы будем продолжать вместе работать и попробуем пройти целую программу, которая у меня есть если не в уме, то в сердце.

Спасибо за терпение! На прошлой беседе в конце кто-то сидящий там хотел поставить вопрос, поднял руку. Но у меня не хватило мужества дать ему Пожалуйста если этот кто-то здесь есть, примите от меня покаяние и напишите мне на бумажке вопрос, который вы хотели поставить.

Помолимся… 10 декабря 1998 … каким образом мы познаем Бога, в какой мере, до какой глубины. И приходится помнить, что познание Бога может быть полное только путем приобщения к Нему. Это приобщение бывает в таинствах, бывает в молитве и бывает через жизнь, которая соответствует Его собственным путям. Но вести жизнь, соответствующую Евангелию, дело не простое в том смысле, что эта жизнь не заключается в том, чтобы раболепно, даже очень совершенно исполнять заповеди Божии. В Ветхом Завете были даны заповеди, от исполнения которых зависела праведность человека. Верующий, который ничем не нарушал предписания закона, мог считаться и считался праведным. Но это еще не значило, что он находился в глубоком и совершенном общении с Богом. Как на прошлой беседе я указывал, такие люди могли быть тем, что Священное Писание называет рабами, т.е. людьми, которые безусловно подчинены воле своего господина и ее выполняют, но это еще не значит, что их душа, их ум, их сердце, их воля полностью созвучны с волей, мыслями и сердцем их господина, это значило только как бы внешнее послушание, послушливость. И в Евангелии есть слова Христовы о том, что когда вы все это исполните, признавайтесь в том, что вы неключимые рабы, т.е. никудышные, что вы не стали ничем кроме рабов. А в другом месте сказано нам: Я больше не называю вас рабами, потому что раб не знает воли своего господина, а Я вам все открыл. И вот здесь нам приходится искать нечто большее, чем верность в исполнении тех заповедей, правил, законов, которые мы находим в Евангелии, в Новом Завете, в Ветхом Завете, в церковных наставлениях. Нам надо открыться так, чтобы в нас действовал Дух Святой, так нам надо открыться Богу, чтобы приобрести то, что апостол Павел называет умом Христовым, т.е. мыслить Его мыслями, чувствовать согласно Его сердцу. И тот же апостол Павел нам говорит, что, с одной стороны, Святой Дух нам открывает тайны Царства Божия, самые глубины, но с другой стороны, что порой Он как бы шепотом нам подсказывает молитву и нас учит называть Бога нашим Отцом. Поэтому мы живем не так, как было до падения наших прародителей, в полной открытости Богу и в посильном общения с Ним. До падения Адам, Ева не были совершенны в том смысле, что они не достигли полной зрелости, к которой человек призван, но у них была, по слову отцов, невинность. Они были, как дети, но дети, в которых нет никакой тени зла, они еще не выросли в ту меру, в которой можно им было общаться с Богом повзрослому, если можно так выразиться о духовном состоянии, но не было в них тьмы, не было запутанности.

Мы же находимся в состоянии ином. Мы живем в грешном мире, где не все просто и не все ясно. В нас самих брезжит свет, и затем хлынет на него волна тьмы или полутьмы, и мы запутались уже. И вот вся жизнь наша проходит в том, что в этом полумраке, полусвете, в котором мы лично не всегда виноваты, но в который мы погружены тем, что принадлежим падшему миру, что в этом полусвете мы ищем Бога и полноту света.

Вы помните начало Евангелия от Иоанна:

Свет и во тьме светит и тьма не объяла его… Когда пришло время падения, когда уже не было лучезарного общения между Богом и человеком, которое было в начале, весь мир, включая даже человеческое сознание косвенно, облекла эта полутьма, но эта полутьма не могла мешать свету светить. Свет светит во тьме, и тьма не может его заглушить. Она не всегда рассеивается, но она не может задушить свет, потому что в свете — Божественная природа, свет — явление положительное, тьма — всего-навсего отсутствие света и соответственно запутанность наших понятий, наших переживаний, нашей жизни. И когда мы ищем познания Бога и познания созданного Им мира, мы можем обратиться в разные стороны. В свое время я вернусь к вопросу о сотворении мира, о том, каким он был задуман и изначально существовал и чем он стал, но одно я сейчас скажу: когда совершилось падение наших прародителей, то пал человек, но не пала природа. Мир, Богом созданный, попал в плен, но он, этот мир, против Бога не согрешил. Святой Феодор Студит в одном из своих писаний говорит, что мир остался чистый, но он иногда действует, ведет себя как бы безумно, словно добрый конь, которым управляет пьяный человек. И вот Богом созданный мир остался чист и совершенен, но попал в рабство, и это рабство — наша ответственность и наша вина. Он изуродован, он — как обезумевший конь, но в глубинах своих он не отказался ни от Бога, ни от своей природы. О человеке мы сказать этого не можем, потому что человек, согрешив изначально, не сумел вырваться из этого первоначального греха.

Вспомните, что случилось, когда Адам и Ева согрешили перед Богом недоверием, не поверили Ему до конца. Когда Бог их позвал, ответ, который Адам дал Богу, в конечном итоге, это: меня соблазнила жена, которую Ты мне дал... И этим он как бы перенес не ответственность, а упрек на Бога. И вместо того чтобы было примирение, вместо того чтобы человек повернулся к Богу и сказал: Да, мы оба согрешили, мы соблазнились, мы поверили духу лжи, но мы смотрим теперь на Тебя и видим, что Ты весь свет, весь красота, весь правда, весь истина, весь жизнь, и что этого у нас больше в прежнем масштабе нет; прости!.. — этого человек Богу не сказал. И вот мы живем в мире, который в полумраке и полусвете, и мы видим вещи то ясно, когда луч света упадет на них, то уродливо, когда, словно в тумане, движется нечто и мы не можем определить, чт это Некоторые люди сумели вырваться в достаточной мере, если не в полной мере из этого состояния — это святые. Я говорил уже в одной из бесед, что от них мы можем узнать многое о Боге; но не только о Боге.

Если мы читаем жития святых, то мы видим образы порой неизъяснимой красоты, благородства, а порой для нас в значительной мере чуждые и непонятные; но к одному источнику мы можем обратиться и обращаемся постоянно, не отдавая себе отчета в том, сколько этот источник нам может дать познания о Боге: это молитвы святых, это их частные молитвы, и это те молитвы, которые были собраны мудростью церковной в целые чины — как Божественная литургия, как вечерня, как утреня, как повечерие, где молитвы множества святых и разных святых, людей очень друг на друга непохожих, были соединены, потому что они говорили о том же, потому что в них то, что их разделяло, было превзойдено тем, что их делало едиными:

приобщенность к Богу Духом Святым и верностью Христу.

И вот мне хотелось бы остановиться немножко на вопросе о молитве не столько как о таковой, но о том, как мы употребляем и могли бы употреблять молитвы святых. Во-первых, очень часто бывает, что изначально нам говорят: если хочешь научиться молиться, возьми молитвы святых, утренние и вечерние молитвы, и читай. И часто бывает, что их вычитывают, и что человек даже к этому привыкает и даже находит в этом какое-то вдохновение. Но если поставить вопрос о том, погрузился ли этот человек в духовный опыт того святого, молитву которого он читает, часто приходится сказать: нет, эта молитва до него и не дошла, он ею пользуется, как костылями. То, что он говорит — правда, потому что это правда изреченная святым, но это не его опыт, это не стало его опытом… Для того чтобы молитвы святых стала нашим опытом, нужно к ней подойти с разных сторон. С одной стороны, когда мы собираемся прочесть молитву того или другого святого, не разумно ли, раньше чем мы произнесем хоть одно слово, сказать: святой Василий, святой Иоанн, святой Симеон! В эту молитву ты влил всю свою веру в Бога, все свое знание о своей богоустремленности, но также и о своем несовершенстве. Ты влил в эту молитву свое восприятие окружающего мира. Когда я буду читать эту молитву, помолись за меня, чтобы то, что ты вложил в эту молитву, хоть сколько-то до меня дошло, чтобы я приобщился твоему опыту… И тут приходится действовать со строгой трезвостью, потому что слишком легко повторять слова молитвы как бы от себя, тогда как они, данные слова, не соответствуют вовсе моему личному опыту.

Я уже давал вам пример о том, как слова молитвы Отче наш ставят перед нами сразу целый ряд, да, — трагических вопросов. Когда ученики спросили Христа, как им молиться, Он им дал эту молитву. Но Он — единственный, кто мог назвать Бога Отцом. Никто другой не может этого сделать. Мы можем называть Его Творцом, мы можем называть Его Промыслителем и многими другими словами охарактеризовать наше взаимное отношение, но Отцом в полном смысле Бог является только для Христа. Как же мы можем называть Бога Отцом? Только при условии, что мы так соединены верой, жизнью, любовью, всем существом нашим со Христом, что мы стали Его родными братьями и сестрами. И Христос употребляет эти слова. После Своего Воскресения, когда Он посылает жен мироносиц к Своим ученикам, Он говорит: Пойдите к братии Моей...

Это слово “братия” для нас, конечно, большей частью собирательное слово о близких людях, но тут может быть есть что-то гораздо более глубокое, значительное. Через свою веру, через то, что они были готовы все отдать, включая свою жизнь, для Него, ученики Ему стали родными братьями.

Если хотите образ, Христос нам дает образ: Я лоза, а вы ветки... Он лоза, и мы можем быть приобщенными к этой лозе, как ветки. Самостоятельности в этом отношении у нас не может быть.

Есть у апостола Павла место, где он говорит именно об этом, о том, что мы соединены со Христом, как умирающая веточка или травинка может быть соединена с живым стволом; и образ этот такой трагический и замечательный.

Подумайте: стоит живое дерево, дерево, полное жизни, в которой нет никакой доли порчи или смерти; и тут же какой-то кустик растет, который живет только тем, что он сколько-то может из богатой или бедной земли собрать себе жизни. И приходит садовник, который видит, что этот кустик только умереть может; рано ли, поздно ли, но он не выживет.

И он делает нечто страшное:

он отрезает ветку, и когда эта ветка отрезана даже от той трепетной, ускальзывающей жизни, которой она пользовалась, будучи укоренена в землю, эта ветка чувствует, что из нее бежит даже эта жизнь, что и это конец. Но садовник подходит к стволу живоносного дерева и тем же ножом врезается в это дерево и соединяет две раны: рану, которую он нанес этому дереву, и рану, которую он нанес малой ветке. И он их соединяет и связывает; и жизнь которая течет в этом стволе, постепенно начинает проникать в малый росток, пронизывать его, и этот росток уже живет полнотой жизни этого живоносного древа. Ценой раны это дерево оказалось в состоянии предать жизнь уже неотъемлемую этому ростку, которому надлежало только умереть.

Это образ, который может нам напомнить то, что случилось с человечеством, когда Христос, совершенный человек, человек, в котором нет ни тени зла, ни тени смертности, вошел в жизнь нашу и который выбрал смерть Свою для того, чтобы мы могли приобщиться через Его смерть Его Воскресению и могли бы жить не своей колеблющейся, вымирающей жизнью, а Его полнотой жизни, которой никто, ничто не может у нас отнять. И вот когда мы читаем молитвы святых, мы общаемся с людьми, которые подобны этой ветке, были когда-то умирающим ростком, были затем соединены с живоносным древом, которые сейчас пронизаны его жизнью; и мы призваны это увидеть, это понять и от них научиться. Но когда мы читаем молитву того или другого святого, мы не всё имеем право сказать от своего имени, просто повторяя его слова, потому что есть вещи, которые мы не можем сказать, не пережив нечто глубоко и порой трагично, душу раздирающе.

Разве мы можем просто сказать, не задумываясь: Остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим? Разве мы можем это сказать, не поставив перед собой вопрос о том, как мы относимся к нашим должникам? Вот оглянись, посмотри, кто вокруг тебя:

родные, близкие, дальние, случайные, постоянные, встречные, поперечные. Как ты к ним отнесся?

Нет ли между твоих поступков, в тебе нечто, что тебе не дает права сказать: “прости, как я прощаю”? Или даже так повернуть: прости меня, Господи! А можешь ли Ты меня простить, если он меня не прощает, если она меня не может простить?..

Есть рассказ в Ветхом Завете о том, как один из пророков начал молиться Богу. И он увидел, как его молитва сначала стала подниматься ввысь, а потом сильным ветром была прибита к земле и стала просто, как туман, ползти по земле. И он спросил: Господи, в чем дело? Неужели Ты не можешь принять моей молитвы? И Господь ему ответил: ты оскорбил старую вдовицу, и она взмолилась ко мне, чтобы я тебя наказал за это. И ее молитва сильнее твоей молитвы, потому что ее молитва всецело укоренена в трагедии, настоящей, реальной трагедии ее жизни.

Вот мы можем поставить перед собой вопрос: Оставь мне мои грехи, как я оставляю.. А ты оставил? Если бы речь шла только о том, чтобы оставить громадные какие-нибудь повинности, простить человека за то, что он делал что-то ужасное, в каком-то смысле было бы проще, потому что было бы ясно, чт я наделал. Но речь идет о том, что мы делаем постоянно “не то” и что вызываем мы постоянно боль в другом человеке, и что эту боль надо уто/далить, надо исцелить, нельзя просто к ней отнестись: “Ну забудь, чего ты плачешь!”… И много в молитвах святых есть такого, чего от себя не скажешь. И надо иметь честность, когда читаешь эти молитвы, начать с того, чтобы прочесть себе вслух то, что в них сказано, и поставить вопрос: могу ли я это Богу поднести как мою собственную мольбу или же нет? Хочу ли я того, о чем прошу, или я прошу только потому, что это напечатано в книге? Хочу ли я исцеления?.. Честный человек, один из древних святых, который жил беспутной жизни до того как вырвался на свободу, рассказывает о том, что он понял, что его жизнь беспутная была неприемлемая, что она разделяет его с Богом, что не было пути к Богу для него, если он не переменится.

И он решил просить Бога о том, чтобы Он его освободил от зла; и он нам повторяет молитву, которую он некоторое время повторял, потому что у него не хватало мужества полностью отречься от зла: Господи, дай мне целомудрие! — но только не сразу… И когда мы читаем молитвы святых, я думаю, что часто мы могли бы сказать: я не могу этого сказать честно от себя, но что же мне тогда делать? Есть два выхода: либо сказать:

Господи! Этого я сказать от себя не могу и этого я Тебе не скажу. Прости меня за то, что я неспособен сказать этих слов, этих слов прощения или этого прошения о чем то, об избавлении от чего-то, что мне слишком дорого, или о даровании того, что меня так пугает!.. И второй выход это — пройти мимо и сказать святому: ты эту молитву честно, правдиво сказал; помолись Господу, чтобы рано или поздно я мог бы сказать эти твои слова. Конечно, не с той глубиной, с какой ты их говорил, но правдиво... Глубина придет в свое время. Она будет зависеть не только от повторения этой молитвы, она будет зависеть от всего строя моей жизни, от моего возрастания во Христа, но чтобы это было правдиво.

А затем в молитвах есть слова, которые мы очень легко повторяем, потому что мы привыкли, что так к Богу обращаются, так с Ним говорят. Почти все молитвы начинаются со слов “Господи”, или “Боже”, или “Владыко”. Разве можно это сказать правдиво, живя той жизнью, которой часто мы живем? Что значит “Господи”? Это значит, что Ты, объективно говоря, Господь, Хозяин моей жизни. Это я могу признавать, но желаю ли я этого? С другой стороны мы можем сказать: Господи, я хочу, чтобы Ты был хозяином всей жизни моей. Я не дорос еще до того, чтобы это было так, но Ты — избранный мною Господь, Ты избранный мною хозяин. Тогда я могу сказать “Господи”, не только потому что Он объективно, неотъемлемо имеет полную власть надо мной, но потому что я Его выбрал и хочу, чтобы эту власть Он надо мной имел. И то же относится к слову “Господи” и “Владыко”. Да, Он Владыка без моего прошения, но когда я эти слова говорю, мечтаю ли я о том, чтобы Он овладел всем, что во мне есть? Чтобы безраздельно все, что я собой представляю или что у меня есть, стало Его достоянием, чтобы оно было полностью пронизано Им?..

Господи и Владыко... Если только остановиться на этих словах и задуматься, то приходится много, много в себе менять. И когда мы говорим “Боже мой”, Ты мой Бог, что это значит? Ты моя жизнь, Ты мое самое глубинное бытие. Правда ли это, Господи, или я только пользуюсь Тобой, чтобы не зачахнуть, чтобы не иссохнуть, как смоковница, о которой Евангелие говорит?

Являешься ли Ты хотя бы в тоске моего сердца, в отчаянном желании моем, жизнью моей или являешься Ты какой-то частицей моей жизни в придаток к очень многому другому, которое Тебе чуждо? И вот если мы так задумаемся над словами, которые мы произносим, тогда мы можем начать молиться совершенно по-иному, тогда мы приходим к тому, о чем говорит Феофан Затворник: что каждую молитву, так же как каждое изречение Священного Писания нам надо продумать, прочувствовать и, как он выражается, “обчувствовать”, чтобы эти слова постепенно стали как бы судьей надо мной и вместе с этим вдохновением и силой жизни. Если так подойти к молитвам святых, то мы начинаем приобщаться к их опыту о себе самих 14 января 1999 …мы старались продумать, каким образом мы познаем Бога изначально и все глубже и глубже.

Мы говорили о том, как Бог открылся в Ветхом в Новом Завете отдельным людям:

апостолу Павлу, апостолам после Воскресения Христова, каждому из них в течение его земной жизни. Говорили и о том, как некоторые личности, которые прошли через нашу жизнь, —и я говорил больше о своей жизни, были для меня, может быть и для вас, откровением о той или о другой черте Господа. И вот сейчас я хочу перейти к другой теме, но с той же точки зрения. Я хочу посвятить несколько бесед молитве, но не тому, как надо учиться молитве, а тому, что перед нами открывает молитва, какое познание Бога, какое познание самих себя, какое познание мира.

В сущности своей молитва это встреча с Богом, встреча живой души с Живым Богом, и встреча не только мгновенная, но такая встреча, которая не забывается никогда и которая по милости Божией никогда не перестает. Она бывает более интенсивна, более потрясающа, более глубока или более /легкая/, но так или иначе она продолжается в нашем опыте и жизни. Это происходит и в частной молитве и в общественной молитве. И вот мне хочется сегодня продумать с вами эту встречу.

Эта встреча происходит очень разнообразно. Мы читаем в Священном Писании: Стучите и отверзется вам... В другом месте нам говорится: Я стою у двери твоей и стучу… С одной стороны бывает так, что мы рвемся к Богу, с другой стороны бывает, что Бог старается прорваться к нам, несмотря на то, что мы затворили двери и сердца, и ума, и жизни нашей по греховности нашей, потому что мы выбрали грех вместо Него.

Подумаем об этом: что значит, что Бог стоит у двери нашей и стучит. Бог нас создал для того, чтобы иметь с нами вечное общение и чтобы это общение было Его жизнью, переливающейся в нас, чтобы мы стали участниками Божественной жизни. И конечно, когда мы по той или другой причине Его не ищем, Он нас ищет, Он стучится в двери нашего сердца. Это бывает разно. Иногда в нашем сердце (и когда я говорю о сердце, я говорю о самом глубинном нутре человека) пробуждается тоска, не обязательно тоска по Богу, но какая-то раздирающая мучительная тоска от пустоты внутренней и от того, что так жить нельзя. Иногда эта тоска находит себе какой-то относительный выход, когда мы знаем, куда идти и чего искать должны, иногда нет;

и годами, может быть, эта тоска разрывает нашу душу, но ответа не получает.

Это бывает по разным причинам. Или потому что мы не готовы к тому, потому что мы ищем Бога как восполнение нашей жизни, но не для того чтобы Его полюбить, Ему довериться, Ему послужить, а для того чтобы Он заполнил пустоту, которая в нас есть. Я вспоминаю одного человека, который был очень правдив и который мне так и сказал: “Бог мне не нужен Сам по Себе, Он нужен мне только для того, чтобы заполнить ту пустоту, которая качествует в моей душе”.

Если у нас такое отношение к этой пустоте, то конечно, нам придется и ждать, и искать, потому что встреча с Богом подобна в этом смысле встрече с человеком, которой мы можем искать для нашей выгоды, или искать, потому что наше сердце этому человеку открыто и потому что мы хотим с этим человеком войти в общение дружбы, любви, взаимного уважения, сотрудничества.

Порой человек и хочет Бога, рвется к Нему, но что-то в нем еще не созрело для того, чтобы это общение стало возможным. Мне вспоминается рассказ из жизни старца Силуана, который в течение многих лет кричал перед Богом, молился о том, чтобы Бог ему открылся, чтобы он как-то почувствовал Божие присутствие, чтобы Божие присутствие в нем сказалось и что-то над ним сотворило. И как он говорил, он четырнадцать лет кричал и не получал ответа. И в какой-то момент он дошел, если можно так выразиться, до творческого отчаяния, до отчаяния такого, которое говорило о том, что он созрел для этой встречи.

И он обратился к Богу в молитве и сказал:

Господи, Ты неумолим!.. — и на этом остановился. И вдруг его обдало чувство Божьего присутствия. И после этого, как он говорит, он всю жизнь с радостью молился Богу, с радостью Ему служил, потому что в этот момент что-то прорвалось в его душе, и Бог и он соединились, сначала в той мере, которая была ему доступна, а потом все больше и больше, глубже и глубже, до момента, когда он вырос в полную меру своего бытия.

Бывают другие ситуации, которые человека наталкивают на встречу с Богом. Есть в жизни греческого святого ранних столетий, святого Иоанникия Великого, рассказ о том, как он научился молитве. Он был крестьянин, простой, неграмотный, ничего в сущности о Боге и о правилах веры не знал. Но однажды он пришел в церковь и услышал слова: Молитесь непрестанно; и эти слова его так поразили, что он не остался в храме, а вышел и пошел в горы, молиться там. И он кричал к Богу, кричал из глубин опустошенной своей души, прося Бога прийти к нему, приблизиться к нему. И вот как он рассказывает. В течение первого дня он так молился, эта его молитва была каким-то голодом, но еще не потрясала глубин его души. Настали сумерки, и горы, покрытые кустарником, вдруг ожили. Вдруг он услышал, как звери там движутся, легкие шаги хищников, отчаянный крик зверей, которые пойманы на растерзание, и он исполнился такого страха, что собрался весь внутри себя и стал кричать Богу: Господи, спаси! Господи, спаси!.. В тот момент он не искал Бога, он только надеялся, что Бог его спасет от растерзания, от смерти, от ужаса тьмы, который вокруг него, и того, что он слышит. Потом пришло утро, все стихло, но теперь он знал, что весь этот лес полон хищных зверей, опасности и возможной смерти. И когда он стал дальше ходить по кустарнику собирать себе ягоды на пропитание, он все время молился, потому что боялся: вот он подходит к кусту, на котором какие-то ягоды растут, и вдруг из-за этого куста набросится на него хищник. И так он молился весь день, и когда настала ночь, он продолжал молиться.

А потом он постепенно привык к опасности, которая живет, но не отвык от сознания того, что его жизнь на нитке висит. И как-то постепенно успокоившись он вдруг обнаружил в себе всякие движения: движения плоти, движения полуверия, мало ли какие движения, которые несовместимы с полной отдачей себя Богу и чистой верой в Него. И как-то его посетил другой пустынник и заметил, как постоянно, без слов, но пламенением всей души Иоанникий все время молится Богу. И спросил: кто тебя научил так молиться непрестанно? Иоанникий на него посмотрел и сказал: бесы. Его собеседник покачал головой и сказал: я думаю, что понимаю, что ты говоришь, но разъясни. И он ему разъяснил, что когда прошли страхи о внешней опасности, то поднялись страсти, искушения, и тогда дело шло не о том, что его могут растерзать хищные звери, а о том, что в нем самом живет целый ад хищных зверей — духовных движений. И так он научился молиться непрестанно.

Я даю вам эти примеры, потому что они очень реальны, потому что каждый из нас в той или другой мере в разные моменты жизни может испытать то или другое из мною сказанного. Не в такой мере, в какой испытывал эти страхи и искушения святой Иоанникий, не в той мере, в какой было дано великану Силуану вырасти в ту меру, которая ему позволяла непрестанно быть в общении с Богом, но каждый из нас в той или другой мере может себе представить: как мы молимся, когда перед нами опасность, как мы молимся, когда перед нами задача как будто неразрешимая, как мы молимся против зла и за добро. Каждый из нас знает, как иногда у нас поднимается целый ад в душе, и никакими человеческими силами и ухищрениями невозможно победить то зло, которое в нас вдруг обнаруживается. И тогда остается только молитва, только кричать к Богу о помощи.

Но тут мы встречаемся с другой трудностью. Порой бывает, что мы молимся, кричим перед Богом или просто боремся со злом, которое в нас действует и старается нас развратить — и помощи как будто не получаем. Казалось бы, когда мы в такой духовной тоске и опасности, казалось бы, почему Богу не снизойти к нам мощным движением, властным движением руки рассеять мрак. И тут мы можем вспомнить рассказ из жизни святого Антония Великого Египетского о том, как он не только часами, но днями боролся с искушениями, с наваждениями дьявольскими, боролся изо всех сил, а сил у него было много, и вера у него была крепкая, но все нападения продолжались. И в какой-то момент что-то случилось. Последний его крик разогнал всю тьму, но он к тому времени дошел до предела своих человеческих сил. Он пал на землю и лежал в изнеможении — и вдруг перед ним стал Христос И Антоний был настолько слаб, настолько изможден, что не мог подняться и преклониться перед Богом своим. И лежа на голой земле, он сказал: Господи, где же Ты был, когда я был в таком страшном искушении? И Христос, сияя на него всей Своей любовью, ему ответил: Я невидимо стоял рядом с тобой, готовый вступить в бой, если бы только ты сдался. А теперь победа твоя, ты оказался верным до конца!



Pages:   || 2 | 3 | 4 |



Похожие работы:

«КОМПЬЮТЕРНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ И МОДЕЛИРОВАНИЕ 2014 Т. 6 № 5 С. 803828 АНАЛИЗ И МОДЕЛИРОВАНИЕ СЛОЖНЫХ ЖИВЫХ СИСТЕМ УДК: 004.5, 004.9, 612.821, 519.8, 519.1, 519.6, 51.7 Задача вычисления траектории с равномерным распределением ответов А...»

«© 2011 г., Mercury Marine 90-8M0062993 511 Модели Scorpion 350, 377 *8M0062993* ОГЛАВЛЕНИЕ Раздел 1 Гарантийные обязательства Регистрация гарантии: США и Канада Регистрация гарантии: За пределами Соединенных атмосферу Штатов и Канады Передача гарантии План по защите изделия Mercury: США и Канада. 3 атмосферу Ограниченная гарантия Me...»

«590 Liberal Arts in Russia. 2016. Vol 5. No. 6 DOI: 10.15643/libartrus-2016.6.6 Проблема эффективности публичного политического дискурса конфликтной ситуации © Е. Ю. Алешина Пензенский государстве...»

«ACI 2_ 2 Всем добрый вечер. Очень рад видеть столько людей он-лайн сегодня. Спасибо Владимиру, что все это организовал. Чтения для первых нескольких занятий уже готовы. Сегодня будет занятие номер 2 и в воскресение будет занятие номер 3. В следующую среду будет 4 класс, а следующую пятницу – 5 класс. Я бы хотел сохранить такой график:...»

«У п ср ж д а": * "Ви рвж К и с е л е в а Т.А. 2014 года П РО ГРА М М А П РО Ф ЕС С И О Н А Л ЬН О Й П О Д ГО Т О В К И ВО Д И Т ЕЛ ЕЙ Т РА Н С П О РТ Н Ы Х С РЕД С Т В К А Т Е Г О Р И И "А 1 "Программу разработал: Директор О ОО "Автош кола "Вираж " Киселева Т.А. СОГЛАСОВАНО /З а м е сти тел ь н а ч а л ь н и к УГИ Б Д Д ГУ МВД России по кемеро...»

«ГОУ ВПО Российско-Армянский (Славянский) университет ГОУ ВПО РОССИЙСКО-АРМЯНСКИЙ (СЛАВЯНСКИЙ) УНИВЕРСИТЕТ Со ста вл ен в соот ветс твии с госу дарст венны ми требова ниями к Дир ектору институ та ми ниму му со держания и уровню Са ркисяну Г.З. п о д г о то в к и в ы пу с к ни ко в по на пр а в л е ни ю _ _ _ _ _ _ _...»

«Современные электроустановочные системы Обзорный каталог Добро пожаловать Какими разными на первый взгляд ни казались бы квартиры, офисы, частные дома и торгово-промышленные здания на самом деле все они одинаково состоят из множества мелких и крупных элементов интерьер...»

«SPECTRA PRECISION® FOCUS™ CU I Панель управления Spectra Precision ® FOCUS CU ® Часть 1 Руководство пользователя. Общие сведения Версия 03.00 № по кат. 571 257 407 август 2007 г. Контактная информация и ограничения, применяются следующие положения и условия. Компания Spectra Spectra Precision Precision гарантирует...»

«142 НАУЧНЫ Е ВЕДО М О СТИ РЯ С е р и я М е д и ц и н а. Ф а р м а ц и я. 2011.№ 22 (1 17 ). В ы п у с к 16/2 УДК 615.03:616.31-001.17 РАЗРАБОТКА СОСТАВА И ТЕХНОЛОГИИ ПЛЕНОК С НАФТАЛАНОВОЙ ЭМУЛЬСИЕЙ Н.В. АВТИНА1 В.И. КОЧКАРОВ1 Т А ПАНКРУШЕВА2 В работе представлены результаты исследо...»

«Сценарий встречи с ветеранами ВОВ, детьми войны, "Медаль за бой, медаль за трудиз одного металла льют" Дата проведения: 23 января 2014 г. Цель: формирование патриотических чувств у обучающихся ЦДТ Ход мероприятия Пока гости, и участники встречи собираются в зале, звучат фронтовые песни Музыкальный фон Ве...»

«Voprosy filosofii i psikhologii, 2015, Vol. (4), Is. 2 Copyright © 2015 by Academic Publishing House Researcher Published in the Russian Federation Voprosy filosofii i psikhologii Has been issued since 1889. ISSN 2409-3602 Vol. 4, Is. 2, pp. 145-152, 2015 DOI: 10.13187/vfp.2015.4...»

«Кубок "ОАО НПО "Аврора" по программированию 2014 Отборочное соревнование, 17 мая 2014 года Задача A. Резать! Имя входного файла: стандартный поток ввода Имя выходного файла: стандартный поток вывода Ограничение по времени: 2 секунды Ограничение по памяти: 256 мегабайт Задан клетчатый лист бумаги, состоящий из n m единичных кл...»

«Министерство образования и науки РФ Федеральное агентство по образованию Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования Новосибирский государственный университет Гуманитарный факультет кафедра востоковедения Восточная поэтика Учебно-методически...»

«КОРАБЛЕБУДУВАННЯ № 4 n 2013 УДК 629.5.01 К 68 ЭФФЕКТИВНОСТЬ КОРМОВОЙ ПРОФИЛИРОВАННОЙ ВЫЕМКИ ДЛЯ СНИЖЕНИЯ СОПРОТИВЛЕНИЯ ВОДЫ ДВИЖЕНИЮ СУДНА Ю. М. Король, канд. техн. наук, проф. НУК; Ю. С. Боднарчук, асп. Национальный университет кораблестроения, г. Н...»

«8/5/2014 Доклад Уполном оченного по прав ам челов ека в Росси й ской Федерац и и за 2012 год — Росси й ская Газет а Опубликовано 29 марта 2013 г. Доклад Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации за 2012 год В соответствии с пунктом 1 статьи 33 Федерального конституционного закона Об Уполн...»

«myZion.net 01/20/2006 03:57 PM Mесто традиции в мессианском образе жизни 1 Meсто раввинистической традиции в еврейском мессианском образе жизни (часть 1) Автор: Джон Фишер В мессианских кругах нередко встречаются различные взгляды и подходы в вопросе явной апатии или даже яркой вр...»

«Доклад Председателя Государственного комитета Республики Татарстан по туризму Иванова Сергея Евгеньевича "Об итогах работы Государственного комитета Республики Татарстан по туризму в 2015 году и задачах на 2016 год" Уважаемый Ильдар Шафкатович, уважаемая Майя Арчиловна, рмтле коллегияда катнашучылар, уважаемые участники...»

«БИБЛИОТЕКА ПОЭТА КОНДРАТИЙ ФЁДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ ПОСЛЕДНИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ im WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2001 СОДЕРЖАНИЕ Краткая биография из энциклопедии „Брокгауза Ефрона“. 3 СТИХОТВОРЕНИЯ 1826 ГОДА 1 3. Князю Е. П. Оболенскому...»

«Информация о размещении Тариф "Будний день" применим в случае проживания не менее 3-х суток с 14:00 часов воскресенья по 14:00 часов пятницы, в случае проживания менее 3-х суток действует тариф "Выходной день" Тариф "Выходной день" действует с 14:00 часов пятницы по 14:00 часов воскресенья, а так же в праздничные дни....»

«УДК 821.161.1-312.4 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 Л47 Оформление серии А. Старикова Серия основана в 1994 году Леонов, Николай Иванович. Л47 Трепанация прошлого / Николай Леонов, Алексей Макеев. — Москва : Издательство "Э", 2016. — 320 с. — (Русский бестселлер). ISBN 978-5-699-92534-6 В загородном доме совершено нападен...»

«Региональный этап Всероссийской олимпиады школьников по обществознанию 2013 г. 10–11 классы 2-й тур Сочинение-эссе Критерии оценивания 1. Умение выделить проблему, поставленную автором, обоснование ее значимости для общественных наук и социальной практики.2...»

«25. Какое из слов иностранного происхождения в переводе с французского Конкурс по русскому языку и литературе языка означает "защеми нос"? "ЖУРАВЛИК-2007"А) пенсне; Б) кашне; В) пельмени; Г) одеколон; Д) портмоне. Четверг, 20 декабря 2007 г.26. В...»

«“Старый Томск” Годовой отчёт “Прошлое – будущему” Д.С.Лихачёв Годовой отчет клуба краеведов “Старый Томск” при Областной библиотеке им. А.С.Пушкина. Лекционная работа Клуба. В 2006г. работа клуба “Старый Томск” проходила в соответствии с намеченным планом. График заседаний клуба оставался...»

«1 Чага – здоровью подмога. – Луза: Лузская районная библиотека им. В.А.Меньшикова, 2017. – 15 с. Рекомендации врача – фитотерапевта Нины Владимировны Соколовой по применению чаги в лечебных целях. Статья подготовлена с использованием материалов сайта:http://www.ayzdo...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.