WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«Интерна Ярцева Все, что было, все, что ныло. Москва, 2012 «Я прожил 100 лет. Пока живешь, столетие кажется вечностью, но потом, обернувшись назад, видишь, как оно сжимается в один краткий миг, в ...»

-- [ Страница 1 ] --

Интерна Ярцева

Все, что было, все, что ныло…

Москва, 2012

«Я прожил 100 лет. Пока живешь, столетие

кажется вечностью, но потом, обернувшись назад,

видишь, как оно сжимается в один краткий миг, в

котором - рождение мысли и зрелость ума,

вдохновенная мечта и ее крушение – все это

сливается в одно неизбывное воспоминание, без

начала и конца».

М.Рио.

Вместо предисловия.

Когда-то в юности мне казалось, что конец всяческой жизни наступает в 25 лет, в молодости - жизнь оканчивалась в 45 лет, а в свои 45 - я считала, что уж 60- лет – это предел мечтаний. Теперь, когда меня двинуло на девятый десяток, мне уже ничего не кажется.

Я просто живу.

И вдруг образовалось очень много свободного времени.

И пока меня не посетил герр Альцгеймер или милейший месье Склероз, хочу выложить всё, что помнится.

Родословная наших семей.

Семьи Ярцевых (моего отца) и Шахиных (моей матери) жили в Москве очень давно, с середины Х1Х века, а может быть и раньше. Все, что я о них пишу, знаю из рассказов тети Зины, (Зинаиды Тихоновны Шахиной), моей тетки по матери, и мамы - Нины Тихоновны. Давно и сильно жалею, что не записывала раньше и не смогла переупрямить их самих записать или хотя бы подиктовать мне.

ЯРЦЕВЫ.

Дед - Владимир Васильевич Ярцев, бабушка Екатерина Борисовна. Известно, что жили на Тишинской площади в казармах Прохоровской мануфактуры. Видимо, дед работал на фабрике, был маляром (так написано в деле отца), но в семье говорили, что он писал иконы, был очень набожным человеком и в конце жизни носил вериги. Умер в 42 года от пеллагры, проще – от голода.

Бабушка сгорела в 1905 г при пожаре во время восстания на Пресне. Их дети: Алексей, Елизавета, Мария, Виктор, Дмитрий. Сестры получили медицинское образование.

Старшая была фельдшером на фронте во время войны 1914-18г, была замужем за Вольдемаром Юрьевичем Вихертом, немцем, инженером-путейцем. В семье о нем както не говорили, он пропал в тридцатых годах, видимо, был арестован. Елизавета была членом партии с незапамятного года. Два раза была арестована. После второго ареста и лагеря её нашли сыновья в Казанской тюремной больнице. Как они говорили, вся спина была в рубцах от побоев. С помощью врачей, работавших когда-то с ней и ставших медицинскими светилами, её перевели в какую-то клинику в Москве, отходили, подлечили. Был запрет на газеты, но каким-то образом они к ней попали. После этого она сказала: жить не хочу, перестала принимать пищу, умерла в 1952г. Её сыновья: Анатолий и Александр Вихерты: Толя-художник, Саша-геолог, окончил МГУ с красным дипломом, но один из всего курса был направлен в Якутию – анкета! Долго работал там, затем преподавал в МГУ, доктор минералогических наук, профессор. Мария была замужем за Круглушиным Павлом Тимофеевичем, жили во Фрянове Московской области, работала акушеркой в больнице, муж – старший лесничий. Их дети: Борис, Евгений, Елена. Борис и Женя воевали, оба были ранены. Алексей - знаю только, что был членом РСДРП задолго до революции; в 1926г покончил жизнь самоубийством, оставил записку: с новым курсом партии не согласен, без партии жить не могу (это в моей интерпретации со слов Вихертов). О Дмитрии практически ничего не знаю, был женат, работал где-то на периферии, был директором Гурьевской ТЭЦ на Каспии. Дочь его, Вера, одно время жила с нами в Москве.

Мой отец вместе с младшим братом воспитывался в приюте после смерти матери.





Знаю, что кончил он 7 классов (где - не знаю). В 1919 году он уже воевал в Конной Армии, в 1920г. вступил в партию. Воевал, видимо, хорошо, дома хранились именная сабля и кожаные наградные штаны. Мама говорила, что был политруком эскадрона. Дома долго хранили длинную кавалерийскую шинель, кожаные галифе и шлем-буденновку.

После гражданской войны кончил рабфак и энергетический факультет Бауманского училища. Работал в Моссельпроме. В 1930 году по партийному призыву был направлен на работу в ВЧК ОГПУ, где работал до 1938 года. В мае 1937 года награжден орденом Ленина. Как было опубликовано в газете «Правда» - «За отличное выполнение правительственного задания». Был избран депутатом Верховного Совета первого созыва, с 1938 - кандидатом в члены ЦК ВКП(б). В 1938 году был послан Сталиным на Сахалин 1920 год, Польский фронт. 1937-38год. 1939год, последний снимок в ранге правительственного комиссара. При возвращении самолет потерпел аварию над Амуром в районе Хабаровска. Отца спасли, но при падении в воду получил тяжелые ранения, долго лежал в госпитале в Хабаровске, потом долечивался в Барвихе. Остались шрамы на лице и спине. Как выяснилось много позднее, у него был перелом основания черепа. После возвращения в Москву отца перевели в Наркомат связи на должность первого замнаркома. Летом 1939 был арестован, ровно через полгода - расстрелян. Многого я не знаю, архивы для меня закрыты: ведомство своих тайн не выдаёт, а что известно из официальных бумаг, то противоречит всему, что мне говорили его уцелевшие сослуживцы и друзья.

Вот и все, что я знаю о старших Ярцевых.

ШАХИНЫ.

В семье говорили, что предки жили в Задонске и были когда-то донскими казаками. Когда появились в Москве, мне неизвестно, но фотография прадеда Шахина Федота (отчество мне неизвестно) определяется 1865-70годами. По рассказам, странная фамилия имеет корни от семейной легенды: у какого-то нашего предка в женах была персиянкашахиня. Пленная, украденная или добровольная – неизвестно, но доля правды есть – порода отличалась горбатыми носами, темными глазами и немного буйными нравами.

Примером может служить моя тетушка Зинаида – темноволосая, нос с горбинкой, гневливая. Недовольные или получившие хорошую стукушку присвоили ей прозвище «Фата Моргана».

–  –  –

Дмитрий – умер в эпидемию испанки в двадцатых годах.

Нина – моя мама, родилась в 1909г. Училась всего 4 класса. Пока жив был Тихон Федотович, семья жила сравнительно хорошо: Т.Ф.

работал старшим приказчиком в Пассаже Солодовникова, Екатерина Семеновна хорошо шила и имела заказы. В семье была кухарка и прислуга. У семьи родителей мужа был домик в Барашковом проезде, а молодые снимали квартиру внаем с мебелью. Почемуто рассказ шел все время о Бутырском хуторе, все квартиры были там. После смерти Т.Ф. семья жила очень бедно. При матери остались дочери и Сергей. Он пошел работать «мальчиком» в москательную лавку, мать шила. После революции бабушке, как и многим бедным, дали комнату вначале в Варсонофьевском переулке, а потом переселили на Пятницкую, в квартиру фабриканта Доброва. Семья хозяина отделила свою половину стеной, оставив новым жильцам 3 комнаты и кухню с черным ходом. Рядом с бабушкой долго жил непман Додик с женой Мэри. Она вязала трикотажные галстуки и всегдашней темой разговоров была боязнь прихода фининспектора. А вот почему Додика звали непманом – не знаю.

–  –  –

В нашей семье родилось трое детей: я, Володя и Катя. Младших детей назвали по именам дедушки и бабушек, меня же – в честь Интернационала, только какого – неизвестно.

О НАС Детство, Маросейка. 1935-36гг.

Себя я помню где-то лет с четырех Жили мои родители в двух комнатах в старинном особняке на ул.Воровского. В памяти моей остались темные длинные коридоры с лестницами-переходами, с которых я вечно летала и расшибала лоб и нос. В 1935 году отцу от работы дали трехкомнатную квартиру на углу Маросейки и Петроверигского переулка. Дом был новый, везде пахло краской, и было совсем не похоже на прежнее жилье.

В квартире была газовая плита и колонка в ванной. Для того аскетичного времени это были барские палаты со своей отдельной кухней. Из окон четвертого этажа были видны кремлевские звезды, а со стороны вокзалов были слышны паровозные гудки.

Для новой квартиры родители купили новую мебель и ей была обеспечена очень долгая жизнь: никелированная кровать с высоким пружинным матрасом с закругленными спинками (отличный снаряд для занятий разнообразной гимнастикой для всех поколений семьи!); дерматиновый диван с валиками и ящиком под сиденьем (отличное место для скрытия преступной деятельности!), квадратный тяжеленный стол на массивных ногах-столпах и поперечиной для сиденья под столом наказанных мелких субъектов, 6 канцелярских стульев с обивкой из черного дерматина, буфет – сокровищница и субъект всяческих пиратских нападений на содержимое, и платяной шкаф с многострадальным зеркалом во всю большую дверцу – местом притяжения всех красавиц семьи и приходящих посмотреть на себя во весь рост в анфас, профиль и со спины (если, конечно, сумеешь вывернуться!). Для меня началась новая и страшно увлекательная жизнь, ведь меня выпускали гулять ОДНУ во двор. Сразу же нашлись подруги и товарищи по этой увлекательной жизни. И для меня началась вольница!

–  –  –

Но вольница моя кончилась довольно скоро, видимо, мама поняла, что я слишком разболталась и меня отправили в детский сад в Большом Комсомольском переулке, в доме рядом с нынешней пиццерией. Тогда там была столовая, в которой каждый день варили вкуснейшие суточные щи (это мне так казалось, Зинаида с подругой запах шел из вентилятора одуряющий!). А так как во время прогулок я все время торчала у забора рядом с этим вентилятором, то слюни текли постоянно. Этот детский сад запомнился тоже запахами: невкусных каш, очиненных цветных карандашей и каким-то специфическим запахом казенных детских учреждений. И еще: мертвый час! Спать укладывали на походные койки, это две крестовины с натянутой парусиной или брезентом, сооружение то еще! Можно было повернуться и оказаться с грохотом на полу. Видимо, на меня жаловались, так как меня скоро оттуда забрали. И опять меня затянуло во двор, к вольной жизни!

А во дворе была жизнь! Как только слышался крик «Старье берем!» сразу слеталась вся мелюзга. У татар-старьевщиков всегда можно было выменять на какое-нибудь старье (тряпки или обувь или просто старые галоши) мячик на резинке или пищалку «Уйдиуйди», или совсем уж запретное, карамельный петушок или куколку на палочке. А китайцы приносили обалденные складные веера, цветы и гирлянды из папиросной бумаги совершенно сумасшедших расцветок. Чего стоил один надувной язык! А про длинные витые карамельки в красивых бумажках и говорить нечего. Сколько слез было пролито, пока выпросишь у мамы или Пани чего-нибудь на обмен. Посещали двор лудильщики, эти оповещали о себе так: «Каструли-чайники лудить-паять!». Там работа была кропотливая, можно было долго стоять и смотреть на это колдовство. Но самое интересное

Моя дворовая компания с Петроверигского переулка. 1936 год

было, когда приходил точильщик. Сбегались хозяйки с ножами и ножницами, всегда вокруг собиралась толпа. Ну, а мы – всегда в первых рядах! Процедура установки станка, разговоры, раскладывание разных точильных кругов – все колдовство! А уж когда начиналась точка – тут зрелище для богов! Какие брызги искр, какая красота! Завораживающее зрелище! Ведь мы были «дикие», про салюты и фейерверки слыхом никогда не слыхали.

А еще по утрам приходили молочницы с бидонами и решетами с творогом. Разносили по квартирам и продавали во дворе. Молоко отмеривали кружками по литру или половине, а вот как продавали творог – не помню.

На углу с Армянским переулком находился, как мне тогда казалось, самый красивый кондитерский магазин. Он был отделан в американском стиле: много стекла, никелированных прилавков. В зале стояли столики из толстого стекла на одной металлической никелированной ноге и такие же кресла с синей бархатной обивкой. Пол мраморный с блеском. Так это было красиво и необычно. Там можно было выпить кофе с пирожным или просто полакомиться, сидя за столиком. А прилавки были забиты всякими вкусностями. Полки позади продавцов были заставлены коробками конфет, глаза разбегались от той красоты. Вершиной же всего этого великолепия были огромные китайские вазы.

Можно было ходить туда на экскурсии, что мы и делали. Кстати, эти вазы жили еще достаточно долго, правда, постепенно уменьшаясь в количестве. Хочется отметить, что коробки конфет оформлялись очень разнообразно: дорогие подарочные – в виде бонбоньерок с изящными бумажными кружевами и большими бантами, обычные – в коробках, но тоже с кружевами и завязывались по уголкам тонкой ленточкой. Самое интересное – вся эта вкуснятина была с московских фабрик, заморское тогда отсутствовало полностью.

А еще – для меня это было самое важное - там продавались БОМБЫ. Шоколадные тонкие сферы самых разнообразных размеров с сюрпризом внутри, обернутые в станиоль и обвязанные лентой с шикарным бантом. Сюрпризы были самые разные – от вязаной кукольной шапочки до маленькой балеринки в балетной пачке. Правда, это было из девчачьего ассортимента, солдатиков мне не попадалось. Доставалось мне такое не часто, все зависело от моего поведения, а в нем хорошести не наблюдалось. Но посмотреть и помечтать было так приятно!

В 1936 году родился Володя и маме стало не до меня. Кому пришло в голову определить меня в немецкую группу, неизвестно. Но страннее и тусклее в моем детстве времени не было. Группу держали две пожилые женщины, детей было немного, пары три или четыре. Все занятия проходили при гулянье на сквере у Ильинских ворот или на Чистых прудах. Все шло только на немецком языке, а так как меня туда воткнули посредине курса, то ходила и молчала, не понимая ни бельмеса. И опять мной были недовольны и жаловались маме, от которой следовала очередная трепка. Впоследствии я убедилась в своей абсолютной неспособности к языкам, но что странно – я как тот дрессированный пудель дедушки Дурова: сказать ничего не могу, но все понимаю.

Вспоминая житье на Маросейке, нельзя не упомянуть о нашей няне Пане – Прасковье Егоровне Карасевой. До нее была у нас приходящая старуха (а может и не совсем старуха, но мне так помнится). Видимо, женщина была верующая, отличие от нашей семейки, и ходила молиться в церковь. Она и меня несколько раз брала с собой. Как узналось об этом, мне неизвестно, но с ней быстро расстались. А вот Паня появилась в доме как-то незаметно и буквально срослась с семьей. Родом она из Рязанщины, из села Выползово, про которое много было рассказано. В Москве оказалась нелегально, так как в те времена крестьяне не имели паспортов, а в Москве таких приезжих просто забирали с улиц. Куда их направляли дальше, не знаю, но могу предположить, что далеко-далеко. Кто Паню к нам направил, не знаю, но отец прописал ее и содействовал получению паспорта. Девушка она была сугубо деревенская, но мама научила ее готовить погородскому, Паня выучилась грамоте и потом много читала. Была ласкова к детям и очень доброжелательна, а к отцу относилась с большим пиететом. Не дай боже зашуметь или чем-то грохнуть по полу, когда отец отдыхает после работы! Бить – не била, но трепку давала. После ареста отца Паня жила с нами и помогала маме вплоть до весны сорокового года, хотя у мамы не было денег, чтобы ей заплатить. На родине она вышла замуж, пошли дети. Муж вернулся с войны инвалидом. И еще долгое время Паня приезжала к нам в Москву и мы ездили к ней.

–  –  –

Когда пустили первые поезда метро – помните: от Сокольников до Парка – отец меня взял с собой на один из первых поездов. Что же можно сказать – впечатление мое детское сохранилось по сей день от той красоты. Вагоны с кожаными пахучими сиденьями, эскалаторы, лампы на них и в вагонах, странные турникеты и красота станций! Вагоны можно и сейчас увидеть в музее метро, а вот начинку уже не возобновить в той свежести и красоте. Скульптуры на станции «Площадь Революции» были ощупаны, оглажены и почти облизаны мной не один десяток раз. Разве можно забыть команду дежурного по станции взмахом красным флажком и ответ машиниста «ГОТОВ» и «Двери закрываются!». А билетные первые турникеты? Какое-то странное сооружение, готовое дать тебе по башке? Потом их быстро убрали и поставили теток с компостерами, которые пробивали картонные билетики.

–  –  –

На Маросейке мы жили до 1937 года. Я продолжала вольную жизнь во дворе, но к этому времени я уже много читала, у меня появились любимые книги. Отец меня поощрял и покупал мне хорошие книги. С тех пор в семье хранятся «Робинзон Крузо» и «Путешествие Гулливера» издания «Академия», юбилейное издание 1937 года «Капитанской дочки» в обалденном оформлении, Рабле с замечательными рисунками и многое другое.

1937 год, ул. Мархлевского.

В мае этого года отца наградили орденом Ленина. В газете «Правда» это звучало так:

«За отличное выполнение правительственного задания». Мне до сих пор неизвестно, что это за задание, но наша жизнь после этого резко изменилась. И, видимо, резко изменился статус отца. Последовал переезд на улицу Мархлевского в шикарную казенную квартиру в доме с милиционером при входе. Для меня настала полная изоляция. У меня появилась отдельная детская комната, много игрушек (а мне они были уже совсем не нужны) и пианино. Где сохранялась наша мебель – неизвестно. Здесь все было обставлено казенной с бирками. Красиво и все неживое, не свое. В первый класс я пошла в школу на той же улице, но меня туда уже водили за руку и одежду уносили домой.

Подруг в доме не было, в классе – тоже не появились. Тоска была жуткая после той прекрасной жизни на Маросейке. В довершение всех бед было решено учить меня музыке. Это было форменной мукой для меня и для учительницы. Несчастная тетка! Но, как в той песенке: Недолго музыка играла… взрослые поняли, что их дитяте медведь на ухо наступил и сыграли отступного.

В 1937 году четыре смелых человека – Папанин, Федоров, Ширшов и Кренкель высадились вблизи Северного полюса и открыли первую в мире полярную станцию на дрейфующей льдине. Много писали о том, как искали подходящую льдину, как пробовали посадить самолет, но еле-еле избежали аварии из-за ропаков и многое другое.

Отец по работе был в курсе последних событий и дома рассказывал о положении на льдине. Кумиром ребят стал Иван Дмитриевич Папанин, а моим героем был Эрнест Кренкель – радист станции, в прошлом прошедший испытания на «Челюскине» также в должности радиста у О.Ю.Шмидта.

Сейчас, когда таких станций уже набирается за полсотни, и на Северный полюс отправляются туристы, таким никого не удивишь. А тогда и техника была на грани фантастики и люди были совершенно другие.

Одно можно сказать, в людях, особенно в молодежи, просто свирепствовал энтузиазм. Ведь летали в стратосферу на воздушных шарах, осваивали гигантские дирижабли, строили Днепрогэс, уезжали на Дальний восток, где строили Комсомольск-на Амуре, и учились. Осваивали Крайний север, уезжали на метеостанции и врачами в отдаленные места. При помощи молодых энтузиастов был организован и проводился Ликбез – ликвидация безграмотности в городах и деревнях.

Занимались в различных кружках и школах, летные училища, парашютные секции на аэродромах, планерные секции, автомотоклубы – все было доступно. А физкультура и спорт были всеобщим увлечением.

И пусть простят меня молодые, не нюхавшие той жизни люди, за мою восторженность тем поколением, но ведь ему-то и достался первый удар немцев. Вся тяжесть того времени легла на плечи именно этих молодых ребят. Их осталось очень мало, они гибли первыми, но именно они заложили основу нашей победы.

Но я здорово отвлеклась от того времени. У отца часто бывали в гостях товарищи по Гражданской войне и по работе. Как и у всех, бывали застолья, было много музыки, пели, танцевали под радиолу. Такого мощного агрегата, как эта радиола, в жизни больше не встречала: пластинки (нормальные и гиганты) укладывались вертикально вдоль открытой крышки, на диск подавались автоматически и также автоматом ставилась ручка с иглой. Действительно – фантастика! Из музыки до сих пор помню и пою множество песен Вертинского, Лещенко, Юрия Морфесси, Тамары Церетели. Было много иностранных пластинок, запомнились вещи Жозефины Беккер. Много было гигантов с записями классической музыки. А «Аве Мария» и «Серенада» Шуберта голосом Марты Эггерн (или Эггерт) до сих считаю непревзойденным исполнением.

Очень часто пели хором, очень красиво и слаженно: Каховка, Полюшко-поле, Там вдали за рекой, Гренада, Орленок, и многое-многое другое. До застолий меня, конечно, не допускали, но у меня было свое удовольствие: если со стола не было убрано, то можно было рано утром встать и полакомиться кусочком душистого заветренного сыра с загнутыми уголками, на котором были капельки выступившего жира. Как же именно он вспоминался в голодные военные годы, никто даже представить себе не может!

Позади дома был маленький дворик, его всегда закрытые железные ворота выходили на Малую Лубянку. А вот под этими воротами было пространство, через которое я свободно проползала и каталась на санках по крутым переулочкам. А еще несколько раз отправлялась на поиски таких интересных мест как Благуша, Тюфелева Роща, Сукино болото. Правда, какие вкусные названия? Пару раз меня приводила домой милиция, конечно, следовала расправа и лишение всех прав, но потом все приходило в обычное состояние. Теперь, будучи в ранге прабабки, я понимаю, что была далеко не подарочком для матушки, но тогда как же мне было скучно и одиноко без вольного воздуха двора с Маросейки.

1938 – 39 годы. Арест отца.

Распоряжением Сталина весной отец был послан на Сахалин в качестве правительственного комиссара (эмиссара, говорила мама). До меня и по сию пору не доходит, как можно майора НКВД послать куда-то в таком чине.

Попал в авиакатастрофу, лежал в госпитале в Хабаровске. Туда вызвали маму и ехала она в конце поезда в отдельном вагоне. Саму начинку вагона я не помню, а вот окно во всю заднюю площадку врезалось в память – и как же я просила взять меня с собой! Но – не случилось. Для проезда на Дальний восток требовался специальный пропуск, это была особая зона. По возвращению отца направили на долечивание в Барвиху. Мама там его навещала, В Крыму и в однажды машина, в которой ее туда возили, провалилась на каком-то мосту. Их вытащили, но мама сильно ударилась и испугалась, и у нее произошел выкидыш.

Летом нас впервые повезли отдыхать в Крым. До места нас провожал отец, так мама была очень нездорова. Я помню Севастополь, где отец водил меня смотреть панораму художника Рубо «Оборона Севастополя». Оттуда поехали в санаторий в Мисхор. Дорога шла по горам, машина была открытая, а я сидела справа, со стороны обрыва.

Большего страха я не испытывала никогда в жизни, да еще меня выворачивало от крутизны виражей, несмотря на пихаемые мне в рот лимоны. Сам санаторий помню плохо, одно осталось в памяти – все стены были обвиты кремовыми розами. А я никогда такой красоты не видела, была очарована и видом и запахом. Сколько потом меня носило по всяким югам, такой красоты и очарования больше не наблюдала.Через несколько дней маму изолировали в отдельный корпус – она где-то сумела подхватить ветрянку, детскую болезнь. Сидела взаперти, вся обмазанная зеленкой и тоскливо глядела в окно. А нами занималась тетя Зина. Летом почти всегда отдыхали на дачах или снимали дом в деревне. Помнится Павшино с его совершенно дикими комарами, казенные Дачи в Одинцово и Пушкино.

На даче в Одинцово была библиотека из толстых журналов, особенно много было «Нового мира» в толстых переплетах. Читала я все подряд и застряла на пьесе Б.Киршона «Чудесный сплав». Сейчас уже не вспомнить о чем она, но тогда даже Паня бегала от меня, когда я в восторге пыталась ей читать. На дачах Паня разводила огород, меня тоже привлекала к поливке и прополке. Она же приучила меня к настоящей русской тюре

– черный хлеб с зеленым луком и постным маслом. В голодные времена и мои младшие тоже ели и причмокивали, правда, и масло и хлеб были совсем другие, только лук оставался прежним.

Несколько раз отец брал меня с собой на военные парады на трибуну на Красной площади, оставлял меня на каких-то военных в первых рядах, сам находился где-то в другом месте. Трибуна была близко к Мавзолею и я хорошо видела Сталина и всех остальных.

О жизни на Мархлевского: атмосфера того времени была напряженная, маме нездоровилось, отец ходил мрачнее тучи и пропадал на работе. Сестру отца посадили по второму разу, отец забрал ее сыновей жить к нам. Отец этих ребят, немец-интернационалист, к этому времени пропал где-то в лагерях. Потом в доме появилась племянница отца, родителей также посадили, но она скоро от нас перебралась в институтское общежитие. Время было поистине людоедское, я, конечно, ничего не понимала, но чувствовала по настроению взрослых. Да, жили в этой квартире по-барски: продукты заказывались в спецраспределителе и привозились на дом с посыльным, милиционер стоял у входа, одеты были прилично. Но то время вспоминается каким-то полутемным, как прихожая без освещения.

И еще одно горькое воспоминание: на мой день рождения через учительницу были приглашены ребята из класса. А утром этого дня разбился Валерий Чкалов, с которым у отца были близкие отношения. Отец вернулся рано домой, нас заперли в детской и не велели подавать голоса. Что делали взрослые - не знаю, квартире стояла мертвая тишина.

После перевода отца в Наркомат связи эту квартиру сдали и переехали на Зубовский бульвар. Осталась у мамы опись сдачи мебели и всей квартирной требухи. Но одну вещь она с собой как-то прихватила – шикарный абажур, он жил с нами еще очень долго.

На Зубовском жизнь была попроще – квартира поменьше, школа - на Садовой, магазины - на Арбате и Смоленской. В школу опять водили за руку, здесь надо было переходить Кропоткинскую с трамваем.

Отец плохо себя чувствовал, чаще бывал дома. Иногда он брал меня с собой на прогулки, на Арбате покупали и ели горячую котлету в свежей маленькой булочке, очень вкусную и душистую. Помню, как с отцом покупали подарки нашим женщинам к восьмому марта: маме был куплен набор духов и одеколона в нарядной коробочке с блондинкой на крышке, тете Зине – кожаная сумочка, Пане – духи и красивый расписной платок.

К этому времени у отца собралось много книг, хранились они в запертых шкафах в его кабинете. От любопытных кабинет также запирался. Но двери в него были со стеклами размером где-то 40х40, ключи от шкафов подобрались очень быстро, бери любую книгу и читай. Только успей вовремя смыться до прихода отца.

Как же эта лазейка пригодилась! Когда после обыска кабинет опечатали, я оттуда натаскала не только много книг, но и какие-то вещи.

Отца забрали в июле по дороге на работу. Мама в это время лежала у Грауермана, родила младшую сестру. Мы с Володей жили на даче под надзором тети Зины, с нами были Алик и Толя и сын т.З. Юра. Из Москвы в слезах приехала Паня с известием об обыске в квартире. Пока собирались, с обыском приехали и на дачу. Но там было все казенное, вещей мало, кончили все быстро и повезли нас и все наше барахло в Москву.

А там обыск продолжался еще долго. Какой-то ласковый усач все меня спрашивал, где оружие у отца. Я ему показала ящик, где он хранил маленький браунинг, но его там не было, видимо, уже изъяли. Показала шашку, что хранилась в диване и кожаные штаны с буденновкой. Но им надо было что-то другое. Была составлена опись взятых личных вещей отца, в том числе (противно вспоминать!) брезентовые и хромовые сапоги, пара гимнастерок, один штатский костюм и тому подобное. После обыска опечатали кабинет и спальню, все вещи переехали в столовую.

Нас очень быстро вытряхнули из этой квартиры. Приехали из конторы и начали грузить вещи. Однако когда открыли опечатанный кабинет, разгорелся скандал: мама не нашла золотых именных часов, которые должны были находиться на столе, ни паркеровской ручки, ни куска породы с толстой золотой жилой. В опись все не попало, чейто карман оказался гостеприимней. Тогда мама не понимала всей страшноты нашего положения и была смелой, но потом стала очень замкнутой и сдержанной. А тогда было ей 29 лет, имелось пять детей и специальность счетовода.

Перевезли нас на улицу Горького, дом 4. Тогда перетряхивание такого контингента оформлялось крайне экономно: в квартиру, где была опечатанная комната и жила семья арестованного, вселяли семью другого арестанта. И вся недолга. Переезд бесплатный, грузчики все из конторы – бесплатные и быстрые и транспорт представляет Контора.

Живите и плодитесь, дорогие. Как рассказывала мама, поначалу нас хотели поселить в дом напротив Александровского сада (там когда-то жила Инесса Арманд), но, видимо, передумали – а вдруг бросим бомбу через кремлевскую стену? Здесь, с шестого этажа был виден только козырек подъезда МХАТа. Комната метров 15 да еще и пеналом, а нас 6 человек. Житье в этом пенале помнится плохо, ютились как мыши в норе: братья спали на полу, мама с младшими – на своей кровати. Комната была сырой и холодной.

Нас часто забирали на Басманную, там было и тепло и раздолье для маленьких Осенью за мамой приехала машина, попросили взять с собой маленькую Катю и отвезли на Лубянку. Там долго с ней разговаривали, кто-то там был ей знаком. Все было вежливо и спокойно, даже поили чаем. Спустя много лет маме кто-то сказал, что отец ее видел и слышал. А тогда, все были перепуганы и ждали: вернется или нет?

.

–  –  –

Довоенная улица Горького Последняя семейная фотография. 1939 год была совершенно не похожа на современную Тверскую: по левой стороне от центра дома были в 2-3 этажа, было много маленьких магазинчиков. Недалеко от Пушкинской площади был канцелярский магазин, в нем стоял запах бумаги, красок, карандашей, запах моей детской мечты. Двухэтажные троллейбусы ходили только по улице Горького, так было интересно все рассматривать со второго этажа. Обычные троллейбусы были тогда «пузатые», дуги часто срывались с проводов и искры летели на прохожих. Вот автобусов я не помню, может где и были. Было много трамваев. Внутри трамвая все было деревянное: сиденья сделаны были из отполированных реечек, одна спинка на два сиденья.

Окна были тяжеленные, опускались и поднимались, на каждом окне надпись «Не высовываться!». На задней площадке вагона было большое колесо тормоза «Вестингауза», перед крутым спуском вожатый закручивал его. У дверей трамвая по бокам были приделаны вертикальные железные поручни (т.Зина говорила, что когда-то они были бронзовые), а подножка была резная кованая с дырами, в который проваливался каблук и слететь оттуда можно было запросто.

У вагоновожатого отдельной кабины не было, просто была низенькая перегородка. Управлялся трамвай большой бронзовой рукояткой правой рукой, что было слева – не знаю. Сигналил вожатый звонком, нажимал ногой это устройство. Место кондуктора было у задней двери, на одном плече через голову – большая сумка, которая всегда захлопывалась очень громко, а на груди, как иконостас – рулончики билетов разных цветов, в зависимости от цены. Звонок к отправлению вагона давал кондуктор, дергая веревку к звонку у вожатого. Эта веревка тянулась вдоль всего вагона. Пассажиры держались за петли, которые также висели вдоль вагона. Нумерация трамваев была двойной: номер над кабиной был написан на большом белом круге над вожатым и вечером зажигались цветные лампочки по бокам круга, у каждого номера свои цвета. У № 37, на котором часто ездила, были лиловая и зеленая лампочки. В темноте легко можно определить какой номер едет. Вход в трамваи был определен строго – только через заднюю площадку. С передней можно было войти только с ребенком или инвалиду. Тетки-кондукторши на подбор были все горластые, крикливые. Когда в вагоне начиналась ругань, они могли переорать всех и успокоить публику.

Вот писала и вспомнила, как спускались трамваи на крутом спуске от Сретенки к Трубной: вагон останавливался, вожатый шел по улице на заднюю площадку вагона к тормозу и долго его крутил. Народ знал эту процедуру и выходил, не мешая процедуре. Потом все возвращались по местам и вагон трогался медленно-медленно. Доползал до Трубной и все вздыхали с облегчением. По городу ходили слухи о кошмарной аварии на этом спуске, когда погибло много народа при срыве верхней части вагона с нижней рамы.

1940-41 год. Каляевская, д.5.

Весной 1940 года нас перевезли в сопровождении нкведешников на Каляевскую, где мы прожили 24 года. Когда они открыли опечатанную комнату, она показалась такой светлой и прекрасной! Стоявшую там мебель увезли сразу, втащили наши пожитки.

В квартире жила семья недавно арестованного, жена Ася Михайловна и два сына – Володя и Борис, мой ровесник. Они занимали две небольшие комнаты, третья была наша.

Кухня была маленькая, метров 6, пол на кухне из досок, крашеный, в остальном помещении – паркет. В кухне стояла газовая плита и большой встроенный стол у окна (он служил холодильником – было отверстие в стене наружу).

Наша комната была красиво покрашена в бежевый цвет с орнаментом под потолком, окно – очень большое. Наша мебель прекрасно разместилась, стол поставили посреди комнаты. Вот краткое описание начала нашей жизни на этом месте, где прошла большая часть нашего существования, пусть бедного и голодного, но такого памятного и местами даже счастливого.

Теперь и мне понятно, что вселение такой оравы произвело на А.М. впечатление ужаса.

Она была старше мамы, работала экономистом на заводике в Подвесках. Была женщиной с сильным характером и жестким нравом. Долго жила с мужем в Германии, он работал в Внешторге, был большим специалистом. В 1936 году вернулись в Союз, купили эту квартиру. Отношения двух наших мам никогда не были близкими, все было сдержанно и вежливо. Но от Бориса я как-то услышала, что ваш отец – чекист и получил по делам, а вот его отец ни в чем не виноват. И отношение к нам было соответственным.

А вот теперь, по прошествии семидесяти лет, при опубликовании данных, обнаружилось, что наши отцы находились в ОДНОМ расстрельном списке, подписанным Сталиным, и расстреляны почти одновременно! Вот это настоящая ирония судьбы, непридуманная и гнусная по сути.

Меня перевели в школу № 173 у Подвесков, теперь было близко, в классе обзавелась подругой- китаянкой Лидой Сун Ли Сы, она жила рядом. В классе было много разных детей: русские, много татар, китайцы, евреи. И у многих не было отцов, но об этом молчали.

Мама долго искала работу, но даже на мизерную зарплату счетовода нужно было иметь чистую анкету, без мужа – врага народа. Кто помог устроиться в бухгалтерию Дома композиторов – не знаю, но жизнь потихоньку стала налаживаться. Много помогали тетя и дядя. Зинаида Тихоновна сидела с детьми, я ее сменяла после школы. Катя была слабым, больным ребенком, много плакала, отразились на ней все неприятности и несчастья. Братьев моих взяла к себе сестра отца, потом нашелся ктото из немецких родственников, и они стали жить у себя на Покровке.

По воскресным утрам я ходила в молочную и покупала понемножку сыра или колбасы, сливочного масла и обязательно 1940 год. Мама с Катей творожный сырок в берестяной плетеной коробочке и был пир! А в той молочной стояли такие запахи! Брат всю жизнь вспоминал и сетовал, что теперь и не понюхаешь, как пахнет настоящая молочная.

Гулять нас выпускали во двор, было много детей, следили за ними из окон. Однажды маленький Вовка решил пойти к маме на работу, это было недалеко, но повернул в другую сторону. Т.Зина., увидев, что его нет во дворе, побежала к маме и уже оттуда сообщили в милицию, дома телефона не было. В результате его нашли на Тишинской площади, когда его уже хотела забрать чужая женщина – мальчишке ведь было четыре года и он был маленьким красавчиком и прилично одет. Вызвали туда маму с теткой, забрали его и не знали, как облизать от радости. А дома началась истерика сразу у обеих, дошло до сердечного приступа у т.Зины.

До войны было четкое разделение во дворе: бедные и богатые. Ведь дом был для ответработников, дети одеты по европейской моде: штаны гольф, обязательно клетчатые, белые или цветные гольфы, у девочек лаковые туфельки, красивые гольфы, про платья и юбочки-кофточки что и говорить. И игры были разные: у них теннис, серсо и прочая буржуазность, а мы гоняли в салки, прятки, штандер и у нас было веселей. А еще увлекались фантиками, меняли, покупали, продавали. Но и опять: у тех ребят были фантики из Европы и Прибалтики, а наши советские фантики совсем не ценились.

–  –  –

Долгое время в доме размещался знаменитый «Разноэкспорт», весьма большая контора. А еще дом сла- вился своими часами, под кото- рыми назначались свидания и всякие разборки.

–  –  –

На Каляевской было много мелких заведений: ремонт обуви, китайская прачечная, какая-то тихая пивнушка. В округе было много китайцев и айсоров. Айсоры работали чистильщиками обуви, сидели летом и зимой в маленьких будочках, продавали всякую мелочь. Потом как-то незаметно они все поисчезали.

В Пыховом переулке, в который сейчас можно войти через ворота Союзмультфильма, долгое время находился термитный завод. Оттуда так часто несло каким-то очень ядовитым запахом. Колокольня, что стоит у студии, неизменный атрибут вида из окна кухни, главный маяк тогдашней жизни. Увидишь эту красную пирамидку – всё, ты – дома!

Война, эвакуация в Саратов, 1942 год.

22 июня 1941 года началась война. О войне узнали как и все – из сообщения по радио.

С утра к нам приехали т.Зина и д.Гриша, меня собирали в пионерлагерь, что-то кроили и шили. Меня одарили целым рублем и разрешили потратить на что хочу. В булочной были куплены атласные подушечки, карамельки с очень вкусной начинкой. Это было утром, никто еще ничего не знал, народа на улице было мало.

А 29 июня я отправилась в пионерлагерь. Провожали меня до поезда мама с т.Зиной.

Ехали на поезде с паровозом. Самого лагеря - не помню, где – тогда тоже не знала. Уже много позднее узнала – лагерь находился в Смоленской области. До сих пор меня не оставляют и недоумение и тихий ужас – что же творилось? Неужели наверху не знали о положении войск, своих и немецких, а если знали, почему это надо было так скрывать?

Школа с ее пионерлагерем, школьники младших классов, и я в том числе, мы же просто были песчинки в том огромном водовороте бедствий.

Сколько дней мы пробыли в лагере, не помню, а когда стали слышны взрывы и стрельба, нас увели из лагеря. Взрослых не помню, вели нас старшие ребята, м.б. пионервожатые. Шли по лесам дня два, потом была бомбежка на какой-то дороге. Что ели и пили – честно не помню, мешок свой я где-то потеряла и очень боялась, что мама будет ругать за какие-то полотенца. А потом нас обстреляли из самолетов, мне посекло чем-то ноги и здорово ударило обо что-то головой. Как нас подобрал грузовик – не помню, довезли в Москву, к школе. Там нас осмотрел врач, перебинтовали и сделали очень больные уколы в заднюю часть. Меня увезли в больницу, зашили раны и через несколько дней отпустили. Во дворе на меня смотрели с завистью (наивные дети!), как же, я ведь – раненная! Вот такие мои самые первые впечатления от настоящей, не дворовой, войны.

В Москве началась эвакуация, д.Гриша уезжал со своим институтом и хлопотал, чтобы разрешили взять нас. Ехать должны были в Саратов на пароходе по Волге. Уезжали мы уже после первых бомбежек. В первый раз Москву бомбили 22 июля, почему-то мы все были на Басманной. Когда началась тревога, остались дома и смот- рели в окна.

Я смотрела в окно с видом на площадь трех вокзалов:

стоял грохот от зениток, прожек- Эта красота теперь располагается на месте, где была наша знаменитая тора метались по помойка и склад угля небу, были подняты дирижабли заграждения. При второй тревоге мы успели добежать до метро «Красные ворота», тревогу объявляли по радио и на улицах ревела сирена. Этот вой запомнился надолго, звук ужасный и слышно было издалека. А по радио без остановок, таким железным голосом твердилось «Граждане! Воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!». Во время тревоги в метро работал метроном, уж не знаю, кто такое придумал и зачем это было нужно? Ведь и так было страшно сидеть в полутьме на своих узлах, а если не было места на платформе, сидели и на рельсах. Там было тихо, взрывов почти не было слышно. И этот стук по мозгам!

В то же время все сообщения по радио стали предварять музыкой «Широка страна моя родная», до сих пор как проскочит эта музыкальная фраза по радио в дурной рекламе, сердце мое уходит из меня, да, наверное, не у меня одной.

А когда диктор говорил:

«Передаем сообщение от Советского информбюро», взрослые пытались что-нибудь понять – где наши, где – немцы. Вот когда говорилось, что с боями сдан город такойто, становилось ясно.

В конце июля нас посадили на большой пароход и в Саратов приехали 8 августа (дату почему-то я помню точно). Нас высадили на берег возле пристани, где и жили несколько дней большим табором, пока всех не распределили по квартирам на постой.

Дядя Гриша был занят институтскими делами, женщины сидели с детьми и на вещах, а меня носило по всему берегу. Вот там я и увидела красноармейца с орденом Ленина на груди, в выгоревшей добела гимнастерке и пилотке. Сейчас-то я понимаю, что это был почти мальчик, лет 19-ти, с зогорелым дочерна лицом и русским носом картошкой. А тогда смотрела на него, открыв рот: ведь я знала, что это очень большой орден, выше уже не было! И давали его за большие подвиги! В памяти так запечатлелся этот паренек! На берегу, чуть подальше от нашего табора, были сложены в большие горы арбузы. И можно было купить и есть с хлебом.

Нас поселили на Приютской улице недалеко от пристани. Теперь ее нет и в помине.

Володя ее искал, но там теперь все перестроено. Дом, в который нас поселили, был одноэтажный, у хозяйки было смежные комнаты, нас разместили в проходной. Была одна кровать (там спала мама с младшими), для тетки и д.Гриши соорудили что-то из досок на подставке, а я спала на составленных стульях. И еще был стол и три стула. Все удобства – на дворе, там же была колонка. Напротив нашего дома жил директор завода плодовоягодных вин (считался очень большой шишкой!),не он запомнился высоким ростом и белыми бурками огромной величины. В двухэтажном доме жили немцы. Тогда в Поволжье жило много немцев, переселившихся в Россию. Этих немцев очень быстро и тихо убрали: вывезли ночью и дом долго стоял пустой. Через Волгу, на другом берегу, находится город Знгельс, тоже немецкий. Их тоже также всех вывезли подчистую. Туда зимой ездили за картошкой на базар, через Волгу туда и обратно пешком с картошкой на детских санках. Вообще, в Саратове тогда было много немецкого духа: хлеб назывался брот и лайве, плоский пирог,осыпанный сладкой крошкой – кух. Его пекли в высоких больших противнях и при продаже резали. Осенью 1941 года ещё что-то можно было купить без карточек, этот же кух или пончики, очереди занимали с ночи, а то и с вечера. Недалеко от нас была маленькая пекарня, там иногда продавали темную муку и тоже стояли подолгу. А зимой приходилось караулить свою очередь по нескольку дней, сменяли друг друга. В очередях писали номера на руках чернильным карандашом, а еще были переписки и, если человека не было в очереди в это время, очередь пропадала. В очередях было много детей, мы все перезнакомились и делились – где, что и когда выкинут в продажу.

Дяде Грише выдавали на работе какие-то продукты, дома варили суп из воблы, тогда было очень вкусно, ведь теткины руки умели сварить все из ничего. Наши взрослые были людьми, вдоволь хватившими всякого в былые времена, и очень предусмотрительными: ведь взяли с собой и зимнюю одежду и что-то из постельных принадлежностей, и даже сумели сделать какой-то запас продуктов. Никто не знал, сколько может продлиться эвакуация. Д.Гриша и мама (она устроилась на работу к соседу-директору завода) получали рабочие карточки, т.Зина – иждивенческую, а мы – детские. Маме часто выдавали зарплату вином, его продавали и покупали хлеб и продукты на рынке.

Зима была очень холодная и снежная, снега было под окна. Школа была далеко, ходила через городской сад «Липки» и дальше поднималась куда-то по улице. В холод прорвало водопроводные трубы и залило улицы, был наклонный каток. Ходьба превращалась в ледяной аттракцион. Вот в такую погоду т.Зине понадобилось что-то наверху в городе, туда добралась нормально, а спуск вниз по этому катку превратился в сплошной экстрим – зимние фетровые боты на толстой кожаной подметке по льду скользили как лыжи.

Парусность из-за габаритов и массивной шубы была большая, и тетку несло вдоль домов, пока не зацепилась за какой-то выступ. Все шло под аккомпанемент «Помогите!». С этого выступа снял ее какой-то прохожий и довел до ровного места. Той зимой мы все переболели корью, видимо, принесла ее я. Болели тяжело, без лекарств, и тогда я уже стала плохо слышать на одно ухо. Школу пропускала много, сидела дома с ребятами, стояла в очередях. Читать, кроме хозяйской Библии на старославянском языке, было нечего, книг не было никаких. От той поры сохранился Фото Володи на коричневом листочке, какие приносил иногда д.Гриша.

–  –  –

Немного о ситуации: пропал без вести – это почти измена Родине. А попасть в плен и не покончить с собой – прямая измена. Родственники этих несчастных, которые погибали в фашистских лагерях, попадали под подозрение, что было весьма чревато всякими последствиями. Вызывали в отделение милиции и допытывались – нет ли от него сведений, не пришел ли он домой и не скрываете ли его? Поколению наших внуков и правнуков не уразуметь всего ужаса и абсурдности того времени. Было громкое заявление Сталина, что сын за отца не отвечает, но было иначе – и сын отвечал за отца и отец отвечал за сына. Отца арестовывают…. и вся семья может угодить в лагерь, а то и под расстрел. Утвердили закон, по которому в тюрьму могли посадить ребенка с 12 лет. А уж сбор оставшихся на сжатом поле колосков или подбор угля, просыпанного из вагонов на рельсах, приравнивали к преступлению. Особо было распространено доносительство, доносы писались по любому поводу – сосед на соседа (у него комната солнечней!), мелкий начальник – на бОльшего (зарплата выше!) и так далее. Стукачи доносили в органы про рассказанные анекдоты, про чужие подслушанные разговоры в очереди. Время было не просто жуткое, но по-настоящему людоедское. Об этом всем много написано книг и всяких воспоминаний, а молодые не могут поверить, что такое могло быть, и что это все враки и выдумки писателей-фантастов.

В архиве т.Зины хранится письмо, что ей пришло в феврале 1942 года на адрес:

г.Саратов, Приютская улица, д.16 кв.4 от Игоря Р. (фамилия не указана, но этот парень жил в Москве с Юрой в одном доме и был призван одновременно с Юрой). Вот это письмо: «Здравствуйте, Зинаида Тихоновна! Спешу ответить на Ваше письмо. Вы просите описать все мои приключения. Вам, наверное, известно, что от Юры я был километров 50 западнее, значит, он был от германской (?) границы примерно в 60 км и их полк мог подвергнуться нападению только с воздуха. А это не так опасно, так как фашистские вояки с самолетов очень плохо умеют стрелять. Я почти около месяца был под пулями, в отряде даже никто не был ранен. Так что мало вероятно, что Юра был в этот момент убит» и так далее. Письмо московского мальчишки, достаточно самонадеянного и не понимающего, что происходило.

Летом 1942 года маме прислали вызов в Москву, по нему можно было взять с собой только одного ребенка (а нас-то трое!). Без такой бумаги нельзя было не только сесть в поезд, но даже и купить на него билет. Помню, что меняли вино на хлеб, буханки завернули в два ковра. В Москве было голодно, об этом писал д.Гриша. Тетя Зина оставалась в Саратове. Поездка на поезде запомнилась очень четко: из Саратова выехали поздно ночью, в полной темноте. Вагон был общий, народу много, третьи полки забиты вещами. Свет в вагоне не зажигали, была только свечка в фонаре над дверью. Окна были задернуты чем-то плотным, боялись бомбежки. Потом кто-то говорил, что наш поезд оказался последним, в ту ночь разбомбили мост через Волгу. Как нас посадили – не представляю, видимо расплатились хлебом или вином. Днем я пряталась под лавками, в переходах между вагонами, а Володю мама уложила на третьей полке за вещами. На рассвете следующего дня наш поезд бомбили, остановились посреди то ли степи, то ли полей, голое ровное место с высокой травой. Все кинулись из вагона, мама бежала с Катей на руках, я за руку тащила маленького Володю. Один вагон загорелся, люди кинулись спасать вещи. Наш вагон уцелел. А когда кончили бомбить, прилетели другие самолеты и начали стрелять по людям в поле. Летали так низко, что тогда я увидела летчика в шлеме и очках, услышала взаправдашний свист пуль рядом с собой. Потом долго мучилась снами-повторениями этого кошмара, кричала по ночам от страха. Да и сейчас, когда на улице раздается громкий звук, меня кидает к ближайшей стенке и сердце обрывается от страха.

Под Москвой началась проверка документов, по вагонам ходили военные патрули и контролеры. Где я пряталась – не помню, только никто не выдал маму и не сказал патрулю.

Возвращение в Москву, совхоз «1 Мая», 1943 год.

Первое время жили на Басманной, на Каляевской комната была опечатана и без стекол после бомбы на Маяковской. Получилось так, что маме не разрешили оставаться в Москве с детьми, еще боялись бомбежек, и ее направили на работу в совхоз «1 Мая» на Щелковском шоссе, деревня Щитниково. В настоящее время это место за МКАД, примерно 2 км. Нас поселили в бараке, на втором этаже с очень крутой лестницей. Комнату не помню, стояли две кровати, стол, табуретки и две тумбочки. Все удобства – на дворе, вода – в колонке. На стене повесили умывальник, а для писанья и каканья приспособили ведро: дети были слишком малы для дворового устройства с дыркой. Мама работала в бухгалтерии совхоза, а меня сразу определили на работу – там все работали на полях и ягодниках. В школу определили в поселок при Сталинской водонапорной станции, достаточно далеко от дома. Зимой поставили буржуйку, было очень холодно.

Совхоз был ягодно-овощной, с большими теплицами. В первое же лето я работала на поле с кабачками, морковью, редисом, турнепсом, на сборе клубники и малины. На ягоды выходили все, кто мог. Такой необычной малины, как была там, я больше никогда не видала: кроме обычной была белая и желтая, очень крупная. Это мне не приснилось, Володя часто вспоминал ее, он тоже выходил на сбор вместе со мной. В теплицах собирали огурцы, помидоры, спаржу. На рабочем месте могли есть все, но взять с собой – боже упаси! А есть хотелось в любое время суток! Собирали какие-то травки, жевали-сосали, осенью собирали желуди, их жарили на печке и грызли, но они были очень вязкие и горькие. Вспоминаются счастливые моменты, когда разрешали зайти в конюшню и конюх давал кусок жмыха (это отжимки от семечек при отжиме масла – сухой остаток). Когда заработала рабочие дни, получила талоны на обед в столовой, очень этим была горда. Еда там была плохая, щи из зеленой капусты и каша, непонятно из чего, вероятно из толокна на конопляном или хлопковом масле, но это была ЕДА!

Каша в просторечье называлась «толкан», но ведь другого попросту не было.

Володю и Катю мама устроила в совхозный детский сад, там их кормили нормально.

Зимой приехала т.Зина, жила с нами в совхозе. Почему-то у нее не было карточек на продукты, жили впроголодь. Осенью 42 года разрешили собирать остатки картошки и лука на полях, а они уже подморозились. Картошку как-то варила т.Зина, а лук отогревали на печке, присаливали и ели так.

На зиму выдали какой-то крупный сырой уголь для печки, который гореть в нашей печурке не хотел. На мне лежала обязанность собирать в лесу хворост и вообще все, что могло гореть. Ходила по зимнему лесу, откапывала из-под снега сучки. Однажды обнаружила березовое бревно метра на три, как я его доволокла до дома, не представляю, оно было такое тяжелое. Тогда я научилась и пилить и колоть дрова. Школа была еще та! Эта зима 42-43 года вспоминается с особым чувством страха и ненависти: холодно, голодно, темно. Из школы после второй смены идти страшно, у меня еще и купленный хлеб и карточки. А мне 12 лет. Боялась сильно, а что было делать? Пока несешь домой на морозе эту половину буханки черняшки, она промерзает и пахнет так одуряющее, что поневоле пообкусываешь краешки, а дома тебе влепят по полной программе! Потом, уже взрослой вспоминала это время и поражалась – какой ангел-хранитель меня сберег? Ходила по лесу далеко одна, ездила в Москву за продуктами со всеми карточками и деньгами, моталась черт знает где, дралась наравне с мальчишками.

Наверно, из этой поры у меня и появились и строптивость и злость и упрямство, иногда превышающие всякие приличия, которые мне так мешали во взрослой жизни. Школу я часто пропускала – то болели ребята, то ездила в Москву за продуктами. Карточки были прикреплены на Малой Дмитровке к магазину «Инвалидный» и к булочной на Каляевской.

В других магазинах купить ничего было нельзя: проверяли штамп на обороте карточки

- и гуляй отсюда, хоть и отстояла большую очередь. Но были магазины, где работали добрые тетки: так на Старой Басманной в продуктовом мне что-то всегда продавали, а в молочной на Новой Басманной тетка несколько раз оделяла суфле и творогом. Суфле (не подумайте, что это какой-то деликатес!) это изобретение тех голодных лет: жидкость похожая на сладкое молоко, чуть погуще, на дрожжевой основе. И творог был их тех же нищенских изобретений, но ведь давали без карточек! Короче, все продукты надо было ловить: вот меня и мотало по всей Москве, в основном по ходу нужных трамваев – карточки надо было отоваривать полностью, иначе пропадали талоны.

В 1960 году, через 20 лет, в первый раз идучи в свой любимый потом ОРГРЭС, увидела дом, в котором находился магазин очень памятный по великой детской обиде: стояла за чем-то в толкучке в этом магазине и у меня из авоськи вырезали ТРИ плитки шоколада, что купила на все сахарные талоны по детским карточкам. Вспомнила по ступенькам, на которых когда-то сидела и выла в голос! До того случая у меня ничего не крали, а карточки и деньги не теряла, а тут и не заметила!

Поездки за продуктами зимой были тяжелыми: на Каляевской дом не отапливался, от взрыва бомбы на Маяковке были выбиты все стекла и окна забиты фанерой. Ночевать там было невозможно, и на Басманной комната была закрыта – д.Гриша жил в институте. Пускали меня на кухню, там отогреюсь и попью горячей воды и поехала домой.

Одета была я из рук вон плохо: старая вытертая шубка, купленная мне перед войной, была мне сильно мала, ведь я очень выросла. Рукава и перед т.Зина надставила какимто материалом, а вот спина не позволяла поднять руки. На ногах были какие-то валенки, то ли старые, то ли купленные.

Ездить надо было до Семеновской площади (тогдашний кошмар моей жизни), пересаживаться на другой номер и через Измайлово до конечной. Часто трамваи не ходили или ходили только до Измайлова, в этом случае домой надо было топать пешком. Наша конечная была где-то в районе теперешних 5-7 Парковых, вот оттуда только пешком.

Дорога шла через какие-то поля, потом большой лес, аэродром, осинник, совхозные поля и потом уже бараки. Часто трамваи не ходили совсем, приехать – приедешь, а как обратно? Так и топали через всю Москву. Одна поездка далась мне большим испугом – домой ехала очень поздно, с последним трамваем. Сошла на конечной остановке одна, никого попутчиков не оказалось. А в руках большой бидон и какой-то чайник с суфле и что-то еще в авоське. Было очень холодно, светила луна. Прошла все до осинника и в нем мне привиделись какие-то тени да еще осины скрипели ветками от ветра или мороза. Показалось, что за мной кто-то крадется, и я побежала. А в руках-то тяжелое и пролить боялась. Домой прибежала не в себе, потом стала ездить только утром. Зимой т.Зина перебралась на Басманную, комната осталась без присмотра и нас крупно обворовали – сломали все замки и унесли продукты и картошку.

–  –  –

Соседка Ася Михайловна из Москвы не эвакуировалась. После той бомбежки всех оставшихся в городе жильцов нашего отростка переселили в круглый двор, в квартиры уехавших. То крыло дома не пострадало и отапливалось. Вот совсем не упомянула: когда уезжали жильцы, имущество и комнату сдавали домуправу и дворнику, они опечатывали помещение и составляли опись вещей. Домуправа я не помню, а вот дворника – легендарного дядю Федю Крамаренко помнит даже мой сын. До меня не дошло ни одного слуха, что что-нибудь пропало из оставленных квартир.

Когда переехали из совхоза, окно застеклили отмытыми стеклами от фотопластинок из запасов д.Гриши. Кто сделал раму под них – не знаю. А вот стекло в форточке почемуто осталось целым. Как–то домашняя жизнь 43-44 годов у меня выпала из памяти, не очень помнится. Мама работала в столовой Наркомпищепрома на Петровке, дети были с т.Зиной и потом в детских садах. В 1944 году Володя пошел в школу № 598 ( сейчас здание это занимает институт им.Бурденко). Мать двоюродных братьев посадили по второму разу и ребята опять жили у нас. Маме на работе давали остатки от обедов, я ездила к ней вечерами с кастрюлями.

Тогда братья и я начали искать всякие работы:

ребята вместе с дворовыми друзьями ездили на Каланчевку на разгрузку вагонов, а я приспособилась мыть полы, мне помогла найти эту работу наша лифтерша Симочка.

Потом стали приглашать на уборку комнаты и на всякую мелочевку – перебрать крупу, постирать всякие мелкие вещи и так далее. Расплачивались кто чем мог – чаще едой или просто хлебом.

Из тех лет очень горькое воспоминание: мы были приглашены в гости в дом товарища отца. Почему пошла я с Володей без мамы – не знаю. Там нас кормили шикарным обедом, мясным супом и котлетами с жареной на русском масле картошкой. А котлеты были большие и настоящие - мясные. Все было очень вкусно и много, в результате Вовке стало плохо, он же не видел такой еды в своей маленькой сознательной жизни. Лежал на диване синенький, плакал. Домой нас отвезли на машине, кто – не знаю.

В 6-ой класс я пошла в школу № 172 на Малой Дмитровке. Запомнилась эта школа мне на всю жизнь – все там было для меня чУдно, не как в других, где довелось учиться до этого. Директором была Нина Иосафовна Гроза, она и была настоящей грозой. Школа девчачья, тогда было раздельное обучение. В классе – совсем разные девочки: от генеральских дочек до нищих и оборванных. Разные группы и держались отдельно. Много лет спустя, в разговоре с соседкой в Марьиной Роще, узнала, что она училась там же классом старше. Она рассказала, что много девочек было переведено в эту школу из привилегированной школы № 175, где училась когда-то Светлана Сталина, там учились и многие кремлевские дети и дети всяких начальников.

В школе соблюдался такой порядок: обязательно коричневое платье с черным фартуком и белые воротничок и манжеты. Белый фартук – по праздникам и торжественным дням. Тетя Зина из чего – не знаю, сшила мне коричневое платье и фартук черный, а вот белого почему-то не было. Но зато она связала мне замечательно красивые воротничок и манжеты. В этой форме ходила все три года, что училась в этой школе. Прически требовались самые простые – косички, никаких локонов и завлекалочек. Перед уроками нас выстраивали в коридоре и шла проверка – руки, ногти, чулки и пятки, волосы, воротнички и манжеты. Если есть дырка на пятке или грязный воротничок – отсылали в специальную комнату, там можно было зашить дыру, отмыть руки и размочить завитые локоны.

В школе был сильный учительский состав, один старик-математик чего стоил! Он говорил так: на 5 знает один Господь Бог, я – на 4, остальное – ваше. Литературу преподавал очень интересный человек: инвалид после фронта, сильно хромал и ходил с палкой, на левой кисти – черный протез. Но на его уроках сидели открыв рот, так было интересно и увлекательно. Он отлично знал историю Москвы, и иногда после уроков выводил нас на улицы и рассказывал о домах, их истории и истории живших в них людей.

В школах тогда было обязательным военное дело, разбирали-собирали винтовку, пулемет, какие-то гранаты. Учили стрелять, для этого водили в какой-то тир, там стреляли из мосинской винтовки. Ну и, конечно, занимались шагистикой перед школой – левойправой! На уроках труда что-то пытались шить, но материала практически ни у кого не было, так что все воспринимали в теории. А вот вязать научили просто: раздали х/б толстые нитки и крючки, показали первые движения и вперед – вяжите варежки для фронта! Конечно, смотрела учительница, распускала без жалости и добивалась нормальной вязки по ее расчетам.

Когда научились вязать, оставались в школе на 2-3 часа и довязывали пару. Из госпиталя привозили выстиранные бинты, мы их распутывали и скатывали, а совсем рваные щипали на корпию – это тоже после уроков. Были и уроки по сангигиене, что можно спросить на уроке – спрашивай, более секретное – иди домой к учительнице. В школе понемножку подкармливали, был сладкий чай и пончик (вкус его помню до сих пор!).

Директриса не только следила за чистотой и опрятностью, но и помогала: давали ордера на чулки, обувь и одежду. Мне достались в той школе хлопчатобумажное платье (я в нем на снимке в Никольском) и мальчуковые полуботинки на микропоре, которыми я была горда до неприличия! От кого исходило – не знаю, но мне часто давали бесплатные талоны на обед в столовую. Она находилась на углу ул.Горького и Воротниковского переулка, в помещении ресторана «Баку». Обеды были полные и очень вкусные, я брала с собой Володю и нам хватало на двоих. Выносить не разрешали, но как-то прятали баночки и часть утаскивали с собой. Это было большим добавком в нашем питании. А еще маме на работе иногда доставались вещи из ленд-лиза: я долго носила салатовую кофточку и большой шарф из настоящей шерсти – шленки, потом перевязала на шапочку и шарфик, в которых форсила несколько лет.

Позднее в школе появился кружок бальных танцев, стоило это 30 рублей в месяц, деньги мне давал д.Гриша. Преподавал танцор из Большого театра, учил не только разным па, но и как держать осанку, как правильно ходить и многим нужным вещам. В партнеры приглашали мальчиков из соседних школ и спецучилищ. А уж если доставалось показывать па в паре с учителем – края гордости было не видно! В школе устраивали вечера с танцами, кавалеры были уже нам известны, танцевали разные па-де-патинеры, полонезы, па-де-катры и обязательные вальсы. Танго и фокстрот тогда были в великом загоне, как танцы загнившего капитализма и вообще попали в разряд сплошной распущенности. На вечерах играли в почту, начинались какие-то романчики по запискам, веселились в хороводах, играли в ручеек.и в гляделочки. Переживаний у сопливой публики было море! С разными чувствами вспоминается один костюмированный вечер, когда мне досталось длинной бальное платье, казалось мне тогда необыкновенной красоты, а уж декольте – вершина всех мечт! Какой же гордой павой я выступала, как старалась держать спину и ходить как королева! Чувствовала себя необыкновенной красавицей и обязательно – принцессой. Теперь же не знаю, то ли плакать то ли смеяться на той собой, тринадцатилетней, голодной девочкой, оказавшейся Золушкой на нищенском балу: платье – затасканная тряпка, сама пигалица с косенками над ушами и жидкими бантиками и открытый от радости рот. Представляю эту картину сейчас и делается мне и очень грустно и смешно одновременно. Но тогда радости не было предела!

Вот такие негрустные воспоминания оставила та школа. А многое просто ушло в песок

– дырки на пятках, грязные неотмытые руки, и прочие мелкие неприятности жизни.

У дяди Гриши в 43 году врачи обнаружили рак желудка и его направили в институт рака, где его удачно оперировал сам профессор Герцен. Операция была проведена безукоризненно и д.Гриша прожил еще 14 лет без всяких болезней. Но после операции требовалось щадящее питание, взять же его было неоткуда. Кто-то из знакомых пристроил т. Зину бухгалтером на продуктовую базу для дипломатов и высшего начальства, которая находилась в проезде Серова, с расчетом, что она там сможет отоваривать карточки хорошими продуктами. Но, то ли блат был слишком слабый, то ли личность тетки не внушила доверия, ей в этом было отказано. Дома она ругалась черными словами и плакала от бессилия, что муж теряет последние силы, а она ничего сделать не может. Вывернулись только с продажей старинного рояля. Мне сейчас кажется, что и нам тогда перепала толика денег, потому что у меня появилось зимнее пальто с рыжим цигейковым воротником и такая же страшная шапка с завязками.

В 1943 году вышла маленькая зелененькая книжка стихов К.Симонова «С тобой и без тебя», посвященная актрисе Валентине Серовой. И она завладела умами девчонок!

Прочитали и начали сходить с ума – кто по кому. Кто-то бегал к служебным дверям театра Ленинского комсомола, кто-то бредил Симоновым. А как же – нам по 13-14 лет, а стихи обалденные, любовные, откровенные! Самый-самый возраст! Ну, кто как, а я с подругой, две оборвашки с заплатами, узнали адрес, где проживала знаменитая пара, и начали там бессрочное дежурство. Стали ошиваться в их подъезде, познакомились с нянькой сына Серовой, провожали пару до машины и совершали прочие влюбленные безумства. Привязанности у нас были разделены: Ирка – за Серовой, а я – за Симоновым. Стихи его я могла читать наизусть с любой строчки и до конца книжки. Своим чтением и восторгом доводила своего соседа Борьку до драки. Вот что это было – не знаю, юношеское сумасшествие или болезнь? В жизни больше от стихов голову не теряла, но стихи Симонова люблю перечитывать. Как кончились эти амурные страдания

– не помню, видимо, лично я получила хороший пинок дома, ведь на мне была еще и забота о младшем поколении нашей семейки. Сейчас вспоминать смешно даже, а тогда были такие переживания!

То ли в конце 43 или в 44 году братья Вихерты опять переехали к себе на Покровку, Толя устроился где-то работать, а Саша кончал школу. У нас стало посвободней.

Не помню, то ли в 1943 или 44 году, к маме пришел шофер отца, которого она хорошо знала, и сказал, что он имеет сведения, в каком лагере находится отец и может передать туда ему вещи и еду. Где доставали сахар, масло, теплые вещи не имею понятия, какими путями и за какие деньги. Передали. И все. С концами. Какую же совесть надо было иметь этому человеку? Ведь отца уже давно на свете не было. И скольких же таких несчастных он сумел обмануть, вернее обворовать?

В Оружейном переулке давным-давно был кинотеатр «Экран жизни», потом стал просто «Экран», а потом просто снесли и остался пустырь, который существует и сейчас.

Киношка была дореволюционная, с деревянной скрипучей лестницей в фойе на втором этаже, где была небольшая эстрада. Перед сеансами выступали артисты самых разных жанров – от хороших певцов до начинающих фокусников. Артисты выходили на маленькую сцену во всем великолепии: мужчины – во фраках, певицы – в длинных концертных платьях. Помню одного пожилого дядьку с номером игры на двуручной пиле, исполнял всякие тогдашние шлягеры под аккомпанемент рояля. Пила звучала как модная потом гавайская гитара. Позже слышала, что там пела начинающая Людмила Зыкина. После концерта зрители шли в зал, маленький и очень уютный. Вот там-то я и увидела фильм с Робертом Тейлором, необыкновенным красавцем, в которого втрескалась до замирания сердца. Фильм – ерунда даже для того времени, но артист!!!. Фильм смотрела до снятия с проката, все не могла на него насмотреться! Копейки на билеты старалась заработать, ведь мама не только не давала, но еще пробовала побить меня.

Потом, позже, смотрела с ним «Мост Ватерлоо», но уже душа не горела и пыл угас.

Из тех же годов: ходили смотреть сбитые немецкие самолеты, их выставляли на площадях, там всегда была толпа народа. И огромное впечатление оставил проход пленных немцев через Москву после Сталинграда. О том, что их поведут, было известие по радио. Мы стояли на Садовом кольце, недалеко от нашей молочной. Немцев вели от Маяковской к Самотеке. Народу на тротуаре было много, но стояла мертвая тишина. И только шарканье немцев по мостовой. Шла широкая серая масса, впереди генералы.

Оцепление было редкое, с ружьями наперевес. Шли немцы достаточно медленно, смотрели по сторонам. За колонной ехали пузатые чистилки и поливалки. Радости и торжества на тротуаре заметно не было, многие женщины плакали. И тишина! До сих пор не оставляет меня это воспоминание: несчастные – на тротуарах, несчастные – на мостовой.

Садовая в те времена была намного уже, чем сейчас. Начиная от Делегатской улицы, проходил Оружейный переулок, а между Садовой и ним стояли дома. Если идти от Самотеки, то от Краснопролетарской начинался сквер и заканчивался он УгОльной площадью и домом, фасадом выходящим на Долгоруковскую (Каляевскую). Так же дома отделяли переулок и Садовую вплоть до здания с рестораном «София». В этом порядке дома были старые, невысокие и запущенные. Через переулок были магазины, памятные всем нам: комиссионный, овощной и молочная. По Оружейному ходило несколько номеров трамвая, движение было интенсивным, а переулок очень узким и опасным.

День Победы.

Ночью нас разбудила соседка, у нее было радио-черная тарелка, и она услышала заставку перед важными известиями. Люди не спали, ждали долгожданное – война окончилась! По радио долго передавали- «Работают все радиостанции Советского Союза».

Потом Левитан зачитал сообщение. Радость была большая, во дворе все обнимались, кричали, плакали, целовались. А днем меня одну понесло на Красную площадь. Там тоже было много народа, но уже веселого, танцевали, обнимались, качали военных и выпивали. Там я была часов до одиннадцати, смотрела иллюминацию и праздничный феноменальный салют. В небо подняли гигантский портрет Сталина и знамя СССР. Их освещали из прожекторов, установленных по сторонам Красной площади. Так было торжественно и красиво, а салюту не помешал даже дождь и туман. А после салюта лучи прожекторов опустили ниже и водили ими по толпе. Стоял сказочный свет какого-то слабофиолетового цвета с перламутровым оттенком, лучи качались и люди стали бросать вверх мелочь. Это был настоящий серебряный дождь необыкновенной красоты. Я долго бродила среди толпы, слушала как поют, смотрела. Уходила с площади с трудом, проходы на Манежную перегородили грузовиками, пришлось проползать под машиной ( ну, не я одна там ползла!). Домой пришла вся вымазанная в грязи. День 9 мая 1945 года запомнила навсегда и могу похвалиться, что в этот знаменательный день я была на Красной площади. Много позже, уже в 70-х годах, по телевизору увидела кинокадры этого вечера на Красной площади и узнала себя. Мама заплакала, вид у меня был нищенский и голодный. Впечатление ужасное!

В те проклятые времена мне пришлось близко познакомиться с Тишинским рынком, той еще клоакой. Маме в столовой по детским хлебным карточкам давали белые французские булочки (знаете, какие же вкусные они были, один зажаристый гребешок на булочке мог соблазнить!), я их продавала и покупала на эти деньги черный хлеб и картошку. Один раз попала в милицейскую облаву, у меня вырвали сумку с булочками, но удалось убежать. Рынок был чудовищной толкучкой, шпаны и жуликов всех мастей полно, все что-то продают, меняют, торгуются и все это с большим шумом и гамом.

Точно такая же толкучка была на Зацепе, у Павелецкого вокзала.

Но не думайте, что раз жили бедно и голодно, у нас не было развлечений! В те времена было как-то легко проникнуть в театры: в филиале Большого на Б.Дмитровке (сейчас там оперетта) на некоторые спектакли нас пускали без билетов, ну естественно, на самый верх и на ступеньки! Там переслушала почти все оперы в исполнении знаменных артистов. В этом театре замечательная акустика и слышно было даже на самых плохих местах. Особенно мне полюбилась «Травиата» с Лисицианом, Лемешевым и Ириной Масленниковой. Обожала голоса Александра Пирогова, Нелепа, Давыдовой, Натальи Шпигель. Теперь их знают только люди от искусства, практически не осталось записей замечательного исполнения и голосов. Эти походы в театр были огромным наслаждением. Побудешь в той сказочной атмосфере и вся скудость жизни уходила на задний план. Это я сейчас так выражаюсь, а тогда просто отдыхала душой (если она была на самом-то деле).

–  –  –

Зимой мы с ребяЛето 1945 года. Дача в Никольском. Ярцевы, Шахины, Голубевы, тами из двора ездили Бурковы в парк им Горького на большой каток, и иногда на маленький – на Петровку. Коньки мои – былинная песня: как-то сохранились отцовские, 39-40 размера и в них напихивались газеты, а ноги обматывались толстыми портянками, ведь мой-то размер был 37. Но ноги все равно в них вихлялись. Марка коньков невиданная – норвежский спорт, лезвие устойчивое, шириной 5 мм, ходи в них – не упадешь! И тяжеленные. Ну, я-то еще ладно! А вот как катались потом мои младшие, представить сложно. И отслужили эти конёчки всем нам на славу. Такого раритета и в музее не найдешь. В парке катки были отличные: Большой круг, где играла музыка и катались медленно, торжественно, и длинные аллеи – там гоняли на норвегах. А летом где только нас не носило: в Тушино ездили купаться, в Екатерининский – на танцплощадку, на Москву-реку – кататься на лодках (это – если заводились денежки!), в сад Эрмитаж – слушать духовой оркестр. А у меня тогда появилось увлечение – потянуло меня в автомотоклуб, там занималась долго, упорно разбирала мотор какого-то ГАЗа, собирала, учила дорожные знаки и один раз! доверили проехать с инструктором по Садовой. ВО! Дальше дело не пошло. Кто затянул меня в Тушино в парашютный кружок – не помню, но закончила я его на отлично и на моем счету целых два прыжка с парашютом. Первый раз я прыгнула без страха, ветра не было, а второй прошел под ругань инструктора и больше туда не пошла.

Мы с соседом Борисом были начитанными отроками, у меня было много советских книг, у него – много журналов и книг на немецком, Гете и Шиллер – шикарные издания в кожаных переплетах с изумительными иллюстрациями, переложенными тончайшей папиросной бумагой. Книги у нас ходили из рук в руки, брали в библиотеке, читали, спорили до драк и побития морды противника, потом мирились и успокаивались. Но дела у меня было много – и учеба и продукты с готовкой, да и младшие мои были далеко не сахар. Но во дворе у меня было много друзей-мальчишек, нам разрешили собираться иногда у нас в квартире. Под немецкий патефон учились танцевать запретное – фокстрот и танго, пели для нас Петр Лещенко, Вертинский, сладкоголосые немцы. В компании играли в блошки, спорили о книгах и кино, т.е. вели себя вполне в духе того времени. Еда при наших сборищах не присутствовала, спиртное – тем более.

В нашем подъезде жили очень разнообразные люди. На 5 этаже в одной комнате жили ребята без родителей – Литуся (Аэлита ), старшая сестра, и два брата Сурвилло, младшего звали Римус (Раймонд или Раймон?). Литуська также везде искала, где можно подработать, иногда и мне подсказывала. Родители арестованы, а родных не было.

Впоследствии я как-то увидела афишу выставки художника Р.Сурвилло, побывала там и видела автора, но узнать я его не могла, так как видела маленьким мальчишкой. В квартире над нами поселилась пожилая дама, какая-то родственница Аркадия Райкина, бывшая певица. Давала уроки вокала, много играла на рояле.

Перед войной в квартире под нами появилась семья с двумя девочками, Ноной и Сусанной, как-то мы быстро сумели подружиться. И в один прекрасный день квартира была опечатана, все исчезли. Потом, много лет спустя в нее въехал художник Борис Ефимов – знаменитый и весь насквозь партийный товарищ, испортивший нам много крови. Когда Андрюшка стал ходить, посыпались претензии, что ребенок топает и мешает его творчеству. Пусть, мол, днем ребенок будет в других комнатах. Ему было невдомек, что девать ребенка некуда, а на руках целый день не проносишь, да и зачем?

Скандалы повторялись ежедневно, пока я не объяснилась с ним сама и не привела его к нам.

Напротив, в квартире жила семья работника Внешторга Лерманова, с его дочерью Ланой, мы дружили. Меня она часто приглашала в квартиру, мы устраивались в большой комнате, где были книжные шкафы, и просматривали старые заграничные журналы мод. Увлекательное это было занятие, красивые люди, невиданные туалеты – от рабочих для уборки с диковинными кружевными фартучками до вечерних длинных платьев с низкими декольте. И воображали себя – то на балу, то в ресторане с картинок. И с шикарными кавалерами с тех же картинок. В этой комнате стояли два глубоких кресла и по стенам висели персидские гобелены. И всегда пахло сладким трубочным табаком, что курил ее отец. А высокая напольная лампа (по- нынешнему – торшер) с ногой в виде обнаженной красавицы, держащей огромный шелковый абажур, придавала полутемной комнате привкус чего-то такого восточного. Мать Ланы, Ревекка Борисовна, была женщиной красивой, уже в годах. Старший брат дружил с моим соседом, Володей Рабинковым. Отца помню смутно, редко его видела. Он уцелел в предвоенные годы, но был арестован в ночь на новый 1951 год, вытащили из постели после инфаркта и увезли. Ревека каким-то образом прорвалась к Сталину, потом говорили, что она с ним работала еще до революции и они были дружны семьями. Вернулась она домой спустя несколько дней, в совершенно жутком виде, вся седая (а уходила из дома со смоляными волосами!) и с трясущейся головой. Что было – никто не узнал, а вскоре они куда-то уехали.

В самом доме интересного народа было еще больше: в соседнем подъезде у профессора Майзеля была дочка Ленка, девица с детства очень много о себе воображающая, но красивая и всегда модно одетая. Ее мамашу я бы сейчас назвала законодательницей моды: стильная еврейка средних лет, тонкое, красивое и злое лицо, одета она была очень красиво, модно и даже вызывающе модно. Таких манто, какие я видела на ней, больше ни на ком не встречала. Дочь вышла замуж за молоденького летчика-лейтенанта, родила сына, а лейтенант вскоре исчез. Но по двору прошел слушок – Ленка заарканила знаменитого гроссмейстера Котова и теперь управляет стариком-мужем, к ней и близко не подойдешь. Из более старших ребят помнятся только Гелька Натапов и Лешка Левандовский, который, когда его пришли арестовывать в 1943 году, выбросился из окна с 6-го этажа. А Натапов хорошо играл в шахматы, имел высокий разряд, и потом я встречала его имя в каких-то шахматных соревнованиях. В двухэтажном доме напротив нашего подъезда жил очень умный и начитанный Володя Горяев, он часто приходил к нам с Борисом, приносил свои книги. Из девочек я дружила с Ляной Ульрих, оторвой Сонькой Шнайдер и вундеркиндом Ниной Вестфаль.

Когда шестилетнего Володю стали выпускать гулять одного во двор, он сдружился с двумя мальчиками. Однажды, придя домой, он маме сказал, что теперь у него есть друг, только он не знает, как его зовут, то ли Рямка, то ли Рюмка. Мама объяснила, что его зовут Ромка. Так у брата появился друг, дружба с которым продолжалась до самой смерти этого Ромки, Романа Романовича Гурова, замечательного лицевого и горлового хирурга, врача со многими регалиями. Отец его сидел, мать работала врачом, вторично вышла замуж за раненого фронтовика – впоследствии режиссера Романа Романовича Гурова, снявшего знаменитого Чебурашку. Я помню его еще совсем молодым, ходил на костылях – что было с ногой - не знаю. Он усыновил двух сыновей жены и дал им свою фамилию и отчество и этим открыл им дорогу к образованию. Впоследствии Ромка женился, жену звали Лариса, и уж какая кошка пробежала между ней и свекром, только крысе в фильме он дал имя нелюбимой невестки. Вторым неизменным товарищем был Юрка Иванов, по прозвищу «Митута», но в институтские годы эта дружба охладела и потом они только перезванивались.

Часто во дворе я встречала молодую Ирину Архипову, говорили, что она снимает у кого-то комнату с роялем. Почему-то я слышала ее только когда она распевалась на гаммах, это бывало часто. В нашем отростке жил знаменитый актер Алексей Консовский, он сыграл принца в к/ф «Золушка», красавец и бонвиван. У него была афганская борзая, каких в Москве еще не было, и когда он выводил ее гулять, собирался народ на это зрелище. Вот люди, которые остались в памяти.

Весной мама где-то подхватила тяжелую форму гепатита и ее положили в больницу.

Катю на это время взяли на Басманную, а мы с Володей остались одни. Вот тогда и пригодились те книги, что я натырила из отцова кабинета. Их я продавала у букинистов на Кузнецком мосту и на Арбате, там меня знали дядьки и давали неплохую цену. Но это было до засухи и голода. Маме нужно было диетическое питание и все приходилось покупать на рынке. После больницы она уже не могла работать в столовой, и на всю жизнь осталась с больной печенью. После болезни она устроилась работать бухгалтером на Угрешскую базу стройматериалов. А я осталась на второй год – очень много пропускала школу, да и у самой почему-то вскрылись швы на ногах и загнили. Ноги мазали мне какой-то вонючей черной мазью, она воняла даже сквозь бинты и толстые чулки. Да и дом тогда целиком свалился на меня.

Угрешская база находилась в Кожухове, от метро «Завод им.Сталина» идти надо было примерно минут 30 через железную дорогу и поле. Мост через рельсы был далеко, поэтому спускались с откоса на путь, а потом карабкались наверх. Ездила я туда каждый вечер, мы с мамой мыли полы после ухода рабочих. Зарплата была мизерной, да и я не училась и была свободной. Контора была грязная, строители - в сапогах, по вечерам – планерка, нанесут глины – не отдраишь. Часто при составлении балансов помогала маме сводить таблицы, она брала работу домой. Да, а главным бухгалтером в этой конторе была дама по имени Апоплексия Митрофановна, представляете! Незабываемо!

В то время работали от рассвета до забора - по примеру кремлевского урода люди не уходили с рабочего места допоздна, а вдруг высокому начальству что-то понадобится.

Своё начальство так же боялось верхнего, и т.д. Короче, дикость несусветная, но ведь было.

Этой конторе весной дали землю под картошку на ст.Ашукинская. Сажать надо было свои семена, поле было большое, окучивать ездили по разнарядке, давали норму и хоть помри – а норму сделай. Несколько раз ездила туда одна, ковыряла землю. Но зато осенью собирали и была еда. Хранили её под кроватями. Пока она велась, было более-менее сносно. А когда кончалась - начинался брандохлыст. Но такое было ещё очень ничего, а вот если мама говорила – ешьте что хотите, это было уже совсем серьезно, значит, деньги кончились. Занимать в долг нельзя, отдавать-то нечем. Конечно, помогали с Басманной, но и там было туго. Как – то выкручивались, обходились совсем малым. С одежкой было совсем плохо: Кате что-то перешивали из старья женского, Володе - из брюк д.Гриши. Даже у меня была юбка из его старых брюк. Руки т.Зины - золотые, из старья получались вполне носимые вещи. Сейчас, вот, вспомнила, как Скарлетт сшила себе платье из занавески, но ведь она БЫЛА эта занавеска да ещё бархатная! А тут – изношенное старье.

Когда я начала что-то подрабатывать, и мама стала больше получать, стали что-то покупать, мама смогла себе купить английский темносиний костюм из бостона и т.Зина ей сшила шелковое платье, синее в белый горошек. Украдкой (поначалу!) я их одевала, потом она смирилась с этим, давала нарядиться. Туфли были ещё довоенные, на каблуке, они лежали в запертом шкафу, но ведь это была не проблема – достать. А пойти на вечер в техникум в старье, вот это была не проблема, а почти унижение. Короче, на одном из вечеров, когда я с кем-то танцевала, ко мне подошел наш завуч, потрогал платье и тихо спросил: а мама тебе разрешила это одеть? Потом я догадалась, что он её знал и м.б. встречал в этом платье, другого-то у неё не было, да и видно было, что мне оно велико. Но это было уже почти в другой жизни, я уже училась в техникуме и считалась почти взрослой.

А с туфлями было ещё хуже: маленькая Катерина умудрилась одеть их на двор похвастаться и сломала каблук. За туфли она же и получила. А вот что было за изрезанное мамино зимнее пальто, я не помню. У Катерины пальтишко было, сшитое т.Зиной с воротником – стойкой. Но так как хотелось, чтобы был настоящий воротник, то она его вырезала из СПИНЫ маминого пальто и большими стежками пришила к своему. Мамино пальто сложила и убрала на место. Как это обнаружилось – не знаю, только пришлось маме покупать пальто в комиссионке. Думаю, что с ней было плохо, когда все открылось.

Вообще, Катерина была хулиганистым ребенком: водила компании с дворовой шпаной, удирала неизвестно куда. Когда повзрослела, за это позднее «шлянье» Катя получала от мамы электрошнуром, а бывало это так: она звонит в дверь, мама открывает и молчком начинает её лупить, Катька молчит тоже. Раздается только треск об дверь. Потом обе ложатся спать, тоже молчком. И не вздумай вмешиваться, попадет и тебе. Но мама стала бояться меня бить, когда я подросла, ведь я была драчливой и довольно злой, особенно если бывала не виновата, огрызалась. Мне и так доставалось со всех сторон - и за себя и за ребят.

Володя был тихим мальчишкой, не ябеда. Часто приходил с синяками, но молчал и не жаловался, был маленьким мужчиной. Конечно, и школу прогуливал и двойки приносил. А Катерина росла очень хулиганистой, неуправляемой, шкодливой. Школу прогуливала, где-то ошивалась, часто вызывали в школу и ругали, что не следим за ребенком. Однажды она прогуливала школу и осталась дома, но неожиданно вернулась мама.

Услышав поворот ключа во входной двери, Катя успела запереть дверь в комнату, сама спряталась под мамину кровать. Мама вошла, а кошка Муська начала красться под кровать. У Н.Т. была страшная боязнь воров (интересно-а что было брать-то?), она решила, что под кроватью спрятался вор, и схватила половую щетку и закричала. А из-под кровати раздался вопль – мама, убери Муську! Потом была очередная лупцовка. Эту кошку Катя боялась сильно.

Муська появилась у нас после поездки мамы на «картошку» в Бронницы. Сколько ребята ни таскали домой котят, мама всех отправляла туда, откуда взяли. А тут сама привезла! Радости были полные штаны: как же - свой котенок! Котенок был красивый, светло - серый с длинной шерсткой. Выросла кошка в обстановке нашей семейки нервной, признавала только маму, спала с ней, ела только из её рук. Нас драла нещадно, было достаточно только повысить голос, как она повисала на ноге и драла когтями. Катерину отучила бросаться на пол и орать, когда та добивалась, чтобы что-то ей разрешили. С пола моя сестрица переместилась на мамину кровать, при этом всегда выла так противно, что ей давали хорошего тумака или леща. Но Муська и там её достала, ор прекратился. А Володя, поняв, что кошка не переносит свист, дразнил её. Почему-то Муська совершенно не выносила песню «Дети разных народов», так Вовка ляжет на кровать, прикроется до подбородка одеялом и начинает насвистывать этот мотив. А кошка, где бы то она не сидела, кидается на него, только успевай закрыться.

Позднее, когда жизнь стала посытнее, бывали нам лупцовки за пропавшие из буфета котлеты, а мы их не брали, но все равно попадало. Кто обнаружил в очередной раз спрятанные за мебелью котлеты, не помню, но выводы были сделаны, и буфет стали закрывать на ключ. Бывало, что исчезала часть мяса из кастрюли с супом, виноватила мама, конечно, нас. Но потом сама убедилась, что лапу в кастрюлю запускала именно Муська. Обнаружилось это случайно: мама сварила щи и оставила кастрюлю на столе в кухне. Прошло много времени, щи остыли. Что заставило маму потихоньку выйти на кухню, не знаю, но она увидела, что там делает эта хитрющая кошка и жестом позвала меня. А картина была такая – крышка с кастрюли сдвинута, а кошачья лапа – в кастрюле. Вытащила, увидела, что на когте одна капуста и стрясла обратно. А затем опять лапу в кастрюлю и вытянула кусок мяса. И тут мама сказала: «Ты что это делаешь?».

Муська застыла с поднятой лапой, на когте – мясо, уши прижались к голове, рот до ушей и противным таким голосом: мяяяяяяяя. Так мы были реабилитированы. А ещё кошка интересно слушала радио, сидела рядом, только ушки подрагивали, особо интересно было, когда она слушала скрипку Давида Ойстраха – очень ей нравилось, вся замирала. ЧуднАя была кошка.

Однажды Катерина притащила к нам домой подружку Тусю, девочка была из артистической семьи и очень избалованная. Она начала приставать к кошке и получила по щеке, царапина была сильная. Конечно, разгорелся скандал, прибежала её мать, орала. Когда пришла мама, то велела Кате нести кошку в лечебницу и принести справку от врача, что кошка не бешеная. На улицу кошку никогда не выносили, она дико перепугалась и выскочила у Кати из рук, забежала в какую-то пивнушку. Народу там было много, сестричка моя ползала под столиками, орала и искала Муську. Потом начала выть в голос, кто-то помог – нашли. Справку принесла, показали матери Туськи, та успокоилась. А врач очень хвалил кошку за красоту, Катерина ходила гордая.

В нашей нищей семье было в обычае делить все на всех, даже одну конфету. Как-то мы привыкли жить стаей и, несмотря на всякие ругачки и ссоры, продолжали дружить до последних дней. Доставалось ребятам тогда от меня здорово, следила, как могла, ведь мамы дома не бывало с утра до вечера. Сколько всяких проказ пришлось скрывать, не перечесть. Володя на дворе нахватывался всякого, Катя хулиганила, её били и она била, надо было разбираться с родителями. Ходила она с оцарапанным лицом и с синяками часто, но это была её гордость. Сама я драться перестала, наверное, лет в 17, но на меня жалоб не было, ведь била-то я парней - дворовых и барачных. Выучка была от братьев Али и Толи Вихертов, они осваивали дзюдо и тренировались на мне, а я что-то у них подхватывала. «Школа» была хорошая, а злости хватало. Деточки мы были ещё те, маме не на что было радоваться. Где-то много позднее, случайно, я перевернула стол и увидела надпись углем детским почерком - «Инка дура», а Володя с Катей стояли рядом, и когда я спросила «Кто?», так эти взрослые шарахнулись и в один голос «Не я!».

Вот это была выучка! А ведь лозунгом при драках у меня было родительское: «Я тебя научу любить свободу!». С годами характер мамы стал немного мягче, но деспотизм чувствовался всегда и даже очень. Ну, о дальнейшем житье расскажу позже, а сейчас немного о той Москве.

Москва понемногу пополнялась людьми и машинами. В магазинах по карточкам были самые необходимые продукты, хоть и надо было стоять подолгу, но уже не так было туго. Появилось много концентратов в пачках: разные каши, кисели, супы, были очень вкусные кисели: их ели не варя, сухими. Пшенная и ячневая каша из концентратов часто была на столе.

В Оружейном переулке возле нашего дома существовала палатка, где по карточкам давали муку и лапшу. Лапша была необычная, лопали её невареную, она была мягкая и душистая, вроде нынешнего крекера. В очередях стояли подолгу, записывались, переписывались. В 1946 году была сильная засуха, даже по карточкам продукты давали плохо. Хлеб был с какими-то большими добавками, на черном хлебе съедобной была только корка, а мякиш – Муська во всей красе просто слякоть кислая. Белого в магазинах я тогда не помню.

На улицах стало много нищих, просили хлеба. Очень много было приезжих крестьян, ходили по домам – просили помощи, денег, одежду. На рынках, как и прежде, процветала спекуляция. Там можно было купить буквально все. Голодное время продолжалось достаточно долго, когда стало полегче, мне определить сейчас трудно, но и дальше у нас было не всегда сытно. Потом все началось как-то налаживаться, отменили карточки и в магазинах появились продукты, которых не видели с начала войны. Я говорю о таких, как мы, а не всяких начальниках, которых и в самое тяжелое время хорошо снабжали. Уже под конец ХХ века стало известно, что секретарь горкома Ленинграда в самый голод во время блокады снабжался продуктами специальным самолётом, возили даже персики. А на улицах люди падали от голода!

Около нас было два овощных магазина. В них были всякие овощи, правда, картошка тогда всегда была немного страшновата, но и стоила 10 копеек за килограмм. Продавали её очень интересно: в стене магазина сделан лоток-сток в ёмкость на весах, с весов картошка пересыпалась в желоб, выход из которого был у ног покупателя. Туда подставлялась авоська. Было много всяких солений: соленые грибы - от дорогих до самых дешевых и червивых; огурцы и помидоры (кстати, помидоры в овощном на Угольной площади запомнились незабываемым посолом); кислая капуста разных сортов и капуста - провансаль, дорогая, но с со сливами, виноградом и маслом. Все это лежало в фаянсовых бочонках, пахло одуряюще, и было вполне доступно по цене. Может быть, все эти нюхательные воспоминания от вечного голода и невозможности тогда хотя бы лизнуть эту вкусноту? А Угольная площадь приказала долго жить, как и Косой переулок и Пыхов тупик! И, практически, Оружейный переулок.

Мелкие палатки росли как грибы: в них можно было купить всякую мелочевку. На рынках цены были высокие, но я приспособилась картошку покупать именно там, торговалась. Ходила на Центральный рынок, он был с овощными рядами на улице и там был большой привоз. Мясо и молоко продавали в отдельных павильонах. Сейчас рынок переделали наподобие музея, говорят, что цены там заоблачные, сама - не ездила, не знаю. На углу Малой Дмитровки и Садовой был наш коронный магазин, в околотке его называли «Инвалидный» (когда-то в войну в нем были прикреплены по карточкам инвалиды и раненые). И ещё долго до сноса дома жители его так и называли. Теперь на этом месте жилой дом, заселяли в него артистов. А напротив, через Дмитровку, в павильоне была пивная и палатка, где продавали бублики. Ой, какие это были бублики, горячие, хрустящие, 10 коп. штука! За этими бубликами приезжали издалека, нынешние, что выдают за бублики, просто испорченная мука. Другой вид, другой вкус, все другое. Те бублики старались принести домой ещё горячими. Эта палатка работала ещё долго, до 63 года точно.

В Филипповской булочной на ул.Горького хлеб выпекался в пекарне при магазине, стоил дорого, но как было не купить калач или французскую булочку! Тетя Зина помнила, какой хлеб был у Филиппова до революции, говорила, что этот не идет ни в какое сравнение. Но нам, когда доставалось, было вкусно!

На Подвесках находился продовольственный магазин бывш.Курникова, в двух больших помещениях, там было очень цивильно, хорошие продукты, чистые халаты на продавцах. Там же был большой обувной магазин, хорошая парикмахерская. На углу Селезневки была булочная, она славилась потом очень вкусными батонами по 13 копеек. Но все это было потом, после отмены карточек. В 1946-47 годах появилось очень много всяких забегаловок, на каждой улице по нескольку штук, было много пьяных. В эти годы мне помнится большое количество инвалидов на улицах - безруких, на костылях, на низеньких тележках на подшипниках – их звали «утюги», потому что для езды они опирались о землю руками с подставками, похожими на утюг. Многие носили военную форму, без погон, орденов и нашивок за ранения не стеснялись, как это было потом. Нашивки были двух цветов: желтые за легкое ранение, красные - за тяжелое.

Много было слепых с палочками. В нашем околотке были две матери, которые возили своих сыновей на тележках в детских жестяных ваннах, молодые ребята были без рук и ног, все это страшно вспомнить! Мальчишки на пьяных инвалидов орали дразнилку раненный, контуженный, никому не нуженный!». Самая страшная пивнушка была на Подвесках, напротив нынешнего метро Новослободская. Часто там были драки, всегда толклись пьяные мужики, много инвалидов. Один тип был выделяющийся, высокий, с черными вьющимися волосами до плеч, то ли грузин, то ли армянин. Одет был в расхристанную шинель без пуговиц, на ногах ботинки с обмотками. И всегда что-то кричал и матерился. Я ужасно его боялась, когда ходила в сберкассу платить за квартиру, она была рядом с пивнушкой, и обойти не получалось. На оплату квартиры выписывали «жировки» у домуправа, за газ платили по счетчику, его устанавливали над плитой. За электричество платили по показаниям счетчика, сначала цена была 2 коп/кВтч, потом (когда?) стало 4 коп.

1947-51 годы. Техникум.

После того, как я отсидела второй год в 8 классе, на семейном совете было решено отправить меня в техникум министерства пищевой промышленности, куда я и попала, видимо, по блату – сработали мамины приятельницы по Моссельпрому, ставшие большими начальницами, хотя приемные экзамены я сдала весьма хорошо. И опять, как я понимаю, надо было преодолевать пункт анкеты. Принята была на отделение «Кондитерское производство».

В техникуме вдалбливали в нас различные науки, потом абсолютно чуждые производству конфет и карамели. Я нашла мой диплом и перечень дисциплин: математика, высшая математика, русский язык, литература, технология производства, спецоборудование, теплотехника, электротехника, строительное дело, организация экономики, санитария, микробиология, черчение, механика, технология металлов, детали машин, физхимия, неорганическая и органическая химии, аналитика (?), учет, техника безопасности, технология химконтроля. Не слабый списочек? Это только написано на бумаге, а в действительности было лихо – технология металлов оборачивалась хорошим куском металла и каким-нибудь напильником или шабровкой в руки и давай – скреби его до синего цвета себя и этого куска металла. Изучили мы там всевозможные науки, нужные и не очень, а на практике… Для определения качества и вкуса карамели нужны были только крепкие зубы и нос без насморка. Но, если по совести, науки были вбиты настолько крепко, что через много лет в институте, эти же предметы казались мне детской забавой. От такой долбежки наук, в которых ни бельмеса не понимаешь, было очень тоскливо. Но зубрить приходилось по - серьезному, срабатывали такие факторы, как стипендия и боязнь вылететь. Техникум находился на Софийской набережной, напротив Кремля, двором примыкал к дому «который переехал», это напротив к/т «Ударник». Вот в него мы и сбегали всей группой на иностранные фильмы: Девушка моей мечты, Серенада солнечной долины, Мост Ватерлоо, Леди Гамильтон и другие.

С третьего курса нас стали посылать на практику на московские фабрики, одна была в Ярославле. Дисциплина была строгая, спрашивали и проверяли детально. В нашей девчачьей группе собралась изумительная компания с реликтовыми именами, были Лениана, Интерна и Октябрина, в просторечье – все Ины. Старик-химик вызывал к огромной доске по три человека и часто так – «революционный набор – к доске!». Сейчас смешно вспоминать, а тогда он мне представлялся иезуитом, только без тонзуры и сутаны.

Отрадой и отдыхом от зубрежки и домашней обстановки было участие в техникумовском хоре, которым руководил Семен Певзнер, маленький и невидный человек, но очень увлеченный своим делом. Хор под его руководсвом был очень слаженный, с хорошими голосами. Репертуар выбирался от классики до дежурных патриотических песен, без которых тогда было нельзя. Репетировали даже по выходным дням, с солистками работал долго и упорно. Наши концерты проходили всегда на «Ура», приходило много гостей из Министерства и еще откуда-то. В техникуме был большой зал со сценой, но со старинным кафельным полом, очень скользким. В этом зале и устраивались вечера с концертом, танцами и играми. Танцевали уже и танго и фокстрот и вальсыбостоны, но очень осторожно на этом коварном полу.

А еще нас привлекали и к общественной жизни: когда я училась на третьем курсе проходили какие-то выборы, видимо, в Верховный Совет, всех нас назначили агитаторами и мне достался старинный дом с колоннами на углу Якиманки и набережной канавы, вместе с домами во дворе. Ходить и уговаривать и разговаривать надо было по вечерам, когда все уже были дома, а дело было зимой. Двор был – страшней не придумаешь, полно шпаны, вот там я боялась по-настоящему. Задача агитатора была проста – обеспечить 100% явку на выборы, не придут – значит плохо уговаривала. Нас крепко инструктировали – как говорить и что говорить. В комитете комсомола надо было отчитываться – скольких жильцов обошла, о чем тебе говорили, что – сама. Чем дело кончилось и какую явку я обеспечила – не помню, но голову не оторвали и выговора не заработала. Еще гоняли нас на всякие встречи правительственных гостей, но это было не так противно, вроде прогулки. В 1950 году на Болотной площади разбили сквер и там мы сажали деревья. Теперь гляжу на эту красоту и душу греет, что часть и моего труда в ней присутствует.

За годы моего учения в нашем милом государстве происходило много чего разного, от самого грандиозного до самого шизофренического, многое из деяний того времени не укладывается даже в мозгах думающих людей, а для молодых, вроде моих внуков, непонятно совершенно и сыпятся вопросы – а это не бред сумасшедшего? А как воспринимать такие опусы, как постановление ЦК о журналах «Дружба» и «Звезда», о постановлении по Анне Ахматовой и Михаиле Зощенко, о таких опусах по вредным течениям в симфонической музыке, по операм на советские темы, о вейсманистах-морганистах, о разгроме генетики вместе с мушками-дрозофилами, о критике академика Марра с его теорией русского языка и пр. и пр. и много всякого прочего. Собирали собрания, говорили – растолковывали (а понимали ли сами, о чем нам талдычили?), голосовали и все были «за», хотя ни бельмеса не понимали. Я – совсем не шучу, так и было. Мало того, «Краткий курс ВКП(б) и биографию дяди Джо, написанных им самолично, надо было знать на зубок и ответить по написанному без отсебятины. Были же такие времена, что и по сию пору удивляешься, что привелось жить в подобном говне.

Абсурдность доходила до предела: многие девочки ходили до метро «Библиотека Ленина» по Большому Каменному мосту. Останавливаться на мосту не разрешалось, если такое случалось – девчонки заговорились или что-то еще – подходили сотрудники в штатском и строго «Девочки, здесь стоять нельзя!».

В техникум я ездила на автобусе №5, остановка была у ворот из круглого двора. В этих воротах всегда стояла глубокая лужа. Однажды в воскресенье, торопясь на репетицию хора, увидела что подошел автобус и рванулась к нему, и зацепилась за перекладину калитки. И, конечно, улеглась в означенную лужу пузом и лицом.

Результатом было:

грязное единственное пальто, разорванный чулок и отстранение от дуэта из «Пиковой дамы». Спустя 60 лет мне пришлось посетить круглый двор. Было жаркое лето, везде сухо, но лужа была на своем законном месте. А еще утверждают, что ничто не вечно под луной. Враки!

До 1949 года мы жили очень скудно. Мои младшие называли то время «временем брандохлыста» - мама давала мне 10 рублей (или потом 1 рубль), на него по строгой разблюдовочке покупалось столько-то грамм вермишели или лапши или крупы, подсолнечного масла, луковица и морковина и картошка. Если бывала треска, то это уже был пир. Варилась большая кастрюля супа-брандохлыста, на второе – картошка или та же лапша с постным маслом. Разнообразилась эта трапеза кислой капустой, солеными помидорами или селедкой. Но это уже был большой перерасход наших копеек. Но от такого супа не отказывались и приходящие друзья, есть хотелось всем и всегда.

В 1947 году мне исполнилось 17 лет и мама разрешила пригласить дворовых моих друзей-ребят. Стол по тем временам был роскошный: вареная картошка с селедкой, соленые грибы и капуста-провансаль, постное масло и много-много хлеба (целых две буханки!). Как это собрала мама, не знаю, но ей удалось. В тот вечер случился блокаут – погас свет по всему видимому из нашего окна району. Сидели мы на кухне, газ горел еле-еле, было тепло и уютно. У нас была гитара, потихонечку пели, разговаривали. Потом пришли мама с Асей Михайловной, сделали чай с чем-то сладким. Тот вечер запомнился надолго, повторения уже не было и наша компания как-то потихоньку стала рассыпаться – кто-то начал работать или пошел учиться. Воспоминание о том вечере довелось мне услышать лет 25-30 спустя от случайно встреченного тогдашнего друга, вполне уже состоявшегося мужчины. «А ты помнишь свой день рождения? Как же было здорово и вкусно!» Господи, как же мы жили, если подобное могло на года впечататься в память?

А 17 декабря отменили карточки и провели денежную реформу – меняли 10 рублей старых на 1 рубль новыми, причем как-то ограниченно. Вероятно, люди, у которых водились большие деньги, прослышали про обмен и была паника – наш комиссионный был опустошен начисто. Но нас это мало волновало – как не было больших денег, так и не предвиделось. В честь чего – неизвестно, но мамин брат вдруг расщедрился и преподнес ей целых новых 100 рублей. И меня тут же снарядили в коммерческий Елисеевский за всякой вкуснотой. Куплено было всего понемногу (цены были аховые): сливочного масла, вареной колбаски и сыра, каких-то конфет и печенья, и много-много белого хлеба. Мне не забыть никогда глаза моих младших при виде самых обычных для нас теперь продуктов!

Я уже писала, что есть хотелось всегда и везде, ведь мы росли. Даже сейчас, когда настало изобилие продуктов, у меня работает синдром «детей войны»: если в доме нет запаса продуктов, чтобы «пережить блокаду» как говорила моя матушка, мне крепко не себе. Я запасала все, всегда и во все времена. Нина Тихоновна на этот случай всегда говорила – нашего полку прибыло! Пустой холодильник – не для меня, он меня нервирует даже при попытках похудеть. Знаю, что мерзостней голодного желудка ничего на свете нет, знаю по многократному печальному опыту.

Годы моего учения ознаменовались окончанием подработки по мытью полов по квартирам и переходом на более квалифицированную: поднимала специальным крючком петли на тонких чулках, вязала какие-то охотничьи ягдташи, собирала электророзетки и патроны. Года три сдавала кровь: раз в месяц по 400 грамм. За дозу давали талон на мясной обед и сколько-то денег. Но на Угреше мы полы мыли, куда ж было деваться.

Я уже писала, что в техникум ездила на автобусе, но обратно ходила всегда пешком, т.к. деньги на проезд проедала, покупала пирожок. Ходила по Каменному мосту, через Моховую, по ул.Горького и Малую Дмитровку. В1949 году мама где-то достала козлиную шкуру и мне сшили меховую курточку, мех был белый, а подкладка - ярко красный атлас. Я была очень нарядна и заметна в толпе. А на ул.Горького всегда гуляло много народа, особенно вечером. Со мной знакомились ребята, и постепенно у меня образовался круг, с которым я дружила вплоть до отъезда на работу. Жили они практически все на ул.Горького и в переулках, были старше меня, работали или учились., Среди них выделялся Иван, красивый парень с покалеченной рукой; Олег - хорошо рисовал и сочинял стихи; Миша отлично играл на гитаре. Они также бывали у нас дома, мама их даже привечала. Борис как-то не прижился в этой компании, отошел, он кончал школу на медаль, собирался в институт. Собирались мы также у Олега, девчонок, кроме меня, не было. Занимались в театральном кружке, в подвале нынешней гостиницы «Центральной», гуляли по улице Горького. Гостиница тогда была заселена людьми, это было что-то временного жилья, кто эти люди я, естественно, не знаю. Моя знакомая девочка также жила в гостинице «Бухарест» в Петровских линиях. Я как-то не осознавала, что привлекает ко мне парней, всегда чувствовала себя только «хорошим товарищем» и говорила маме - чего вы меня не родили мальчишкой? - и только уже потом поняла, что я - красивая и умная, могу дать фору почти любой бабе. Но это пришло уже во взрослом состоянии, когдасмогла одеться поприличнее и наряднее.

На ул. Горького для молодежи существовало негласное разделение сторон, наша была правая от центра. На левой могли побить, парни были серьезные. Как-то однажды мне тоже досталось, несмотря на то, что девчонка. В нашей компании подобрались веселые и остроумные ребята. Много хохмили, разыгрывали друг друга, заключали всякие пари.

Однажды на пари (американку, это такое очень жесткое было пари, а проиграть было ну никак было нельзя) мне пришлось пройти всю улицу от Пушкинской до Охотного ряда с дуршлагом на голове, выиграть мне надо было в любом случае. Ребята шли сзади, страховали, чтобы кто-нибудь не пристроился. Пари было выиграно, но сейчас мне не вспомнить – на что спорили.

Олег за мной ухаживал, говорил с мамой, считался моим женихом. Он пошел учиться в авиационное училище, кончил. Направлен был в летную часть в Латвию, начал летать, но погиб в конце 1950 года. Ко мне сваталось ещё несколько ребят, но… К маме приезжала свататься даже одна мамаша, её сын не был в нашей компании, откуда он меня знал, не помню. Он кончил что-то морское, уезжал, нужна была жена. Серьезное сватовство было в 1950 году: на Басманной в жильцах жил летчик-полковник, знакомый тети Зининой родни. Кончал академию, герой Советского Союза. Тоже пленился, водил в театры, короче - обхаживал. Сначала я даже нос задирала, как же – такой взрослый, красивый, Герой Союза! Девчонки завидовали. Но что-то меня в нем потом напугало и стала я его бояться, когда приходил к нам, я убегала.

–  –  –

Преддипломную практику в техникуме я проходила на фабрике «Марат» в Маратовском переулке на Пятницкой. Мне досталась тема диплома «Производство халвы», а производилась в Москве она только на «Марате». В управлении фабрики работала какая-то тетка, давнишняя подруга мамы по Моссельпрому. Она показала мне комнату в этом здании, где когда-то жили мои мо,лодые родители и где я родилась. Смотреть на меня приходили какие-то старики, спрашивали об отце и маме, помнили их. На фабрике ко мне относились очень хорошо, много помогли с дипломом, подсказывали всякие рацпредложения и пр. Защитилась я нормально, на 4.

А вот с распределением на работу я уперлась. Мне предлагали всякие артели и промкомбинаты, а я наслушалась разговоров о них и боялась. Места предлагали глухие:

Гаврилов Ям, Шарья и что-то ещё. Когда я отказывалась, говорили: а что ты хочешь?

куда тебя возьмут? (анкета!!!). Уперлась я здорово, не поеду туда и всё. Нашлось место технолога на фабрику в Томск. Я стала собираться, ехать надо было в сентябре. Распределили туда ещё одну девочку – Аню Мошнину, вдвоём было не так страшно, ведь первый раз далеко от дома и родных. После защиты диплома меня устроила работать на свой завод Ася Михайловна, соседка. Надо было подработать на одежду, взять с собой было совсем нечего. Работала на штампе, чего-то штамповала из пластмассы.

В это лето мама устроила Володю в ремесленное училище при Филевском авиазаводе учиться на токаря. Он окончил 7 классов, дальше учиться в школе не хотел. Немного о моем дорогом брате: работал токарем на Филевском заводе с высоким разрядом, потом окончил школу рабочей молодежи, выучился на врача – окончил Второй мед, до конца жизни работал в институте им. Бурденко, был нейрохирургом, успешно оперировал, защитил кандидатскую диссертацию. Был хорошим, добрым и порядочным человеком.

Умер Володя внезапно, немного не дожив до 70 лет. Много людей осталось, благодарных ему за помощь.

–  –  –

В Томске на фабрике меня встретили очень тепло, директор познакомился с Л.К, вернее - наоборот Л.К. пришел знакомиться. Уже тогда мне стало известно, что ждали меня одну, а тут - муж! Нам дали комнату в фабричном бараке, недалеко от фабрики. В комнате была самая необходимая мебель, узкая железная койка, стол, стулья. Печкаплита была в комнате, удобства – на улице, маленький сарайчик для дров и угля – их уже завезли. Что-то пришлось покупать, но забылось что. Оформили меня сменным технологом в карамельный цех, работала по сменам, потихоньку вошла в оборудование и познакомилась с народом. Потом уже работала с одной сменой, мастер которой был очень опытным сильным мужиком, смена вырабатывала сложные сорта, я всему училась. Л.К. долго мыкался без работы, не мог пристроиться. Нашел место лаборанта в Томском университете. Жизнь как-то нормализовалась и потихоньку потекла. Были какие-то нестыковки, но все по мелочи, позабылось.

Но к весне мне пришлось уйти из смены, перейти на дневную работу, т.к. у Льва начались приступы ревности, приходил на фабрику, прорывался через проходную. На работе он меня не бил, а дома – пытался, раза два бита была сильно, ходила в синяках.

Скоро мне это надоело, я-то ни в чем не виновата и за что? Только один раз я его и отлупила! И все пошло вразнос: начал пить, на работу не ходил, так я задела его мужское самолюбие! Трогать он меня боялся, все понял. А потом собрался и уехал в Москву.

Маме я ничего не писала, не хотела, чтобы она знала. Но она и так все поняла, Лев все расписал в красках. Знаю, что жаловался т.Зине (он ей очень нравился). Она мне советовала – помирись, это у них бывает, он хороший парень. Потом в это включилась мама. Летом я приехала сдавать экзамены в Пищевой институт на заочное отделение, сдала и была очень рада. С Л.К. нас помирили, говорили «молодо-зелено» и прочие расхожие приговорки, им очень хотелось все наладить, ведь я никому ничего не рассказывала и не жаловалась! О «художествах» Л.К. я не могла сказать, так было стыдно. Помирилась, дура стоеросовая, на свою глупую башку! А вот обратно уезжала я одна. Честно, не помню, что он говорил, чем объяснял, очень все было неожиданно и обидно. А на фабрике мой мудрый старик-мастер не удивился, сказал, так и должно было быть.

Что он знал, могу только догадываться, ведь среди фабричных все становилось известным.

Приехав, я перешла жить в частный дом к одинокой старушке-вахтерше с фабрики.

Опять работала днем, я была комсоргом фабрики, меня избрали членом бюро горкома комсомола. Очень скоро меня перевели на должность технолога цеха. Часто ездила в Новосибирск в Облпищепром. Предлагали там работу и жилье, но посоветоваться было не с кем, а сама не решалась. А потом со мной начались «чудеса»: стали жутко опухать ноги. Пожаловалась врачу, та направила в женскую консультацию и «привет всем родным» - беременность большого срока. От моего дикого воспитания не знала я ничего из бабьих хитростей! Написала маме и Льву. Мама – она мама, а вот от мужа получила письмо, от которого можно было повеситься: «рожай, что хочешь и кому хочешь, это – не моё». Срок - большой, попереживала, но от подпольного аборта отказалась, это было очень опасно (тогда эти операции были под запретом, и врача и пациентку сажали).

Короче, не повесилась, писать на Арбат перестала, работала, занималась, даже ходила в кино и театр.

Мне стало как-то легче на душе, перестала трепать себе нервы, занималась по вечерам, отсылала в институт работы. До меня все-таки дошло, что мое замужество тихо скончалось. Маме посылала деньги, она мне - посылки с продуктами. Хозяйка у меня была добрая женщина, двое сыновей погибли на фронте. Жили мы с ней дружно, посылки я от нее не скрывала, делилась. В Томске жизнь была полуголодная, на рынке картошка по цене золота. Молоко было доступное, продавали его замороженным, дисками по поллитра, а дома оттаивали. На фабрике была приличная столовая, обедали там, а вечером - хлеб с молоком. Жизнь была очень простая, на праздники собирались большими компаниями, еда тоже самая простая: картошка, сало, мороженая рыба, соленые грибы и прочая русская закуска. Пили, в основном, самодельную брагу. Если честно, запах ее вспоминается с отвращением! А для женщин варили какие-то наливки на самогоне. Но я не пила тогда и не пью сейчас, продегустировать могла, но пить? – нет уж. Много плясали под гармонь, пели частушки и какие-то мне незнакомые песни, протяжные и тоскливые, с многоголосьем, очень красивые и грустные.

Интересная была эта фабрика «Красная Звезда»!! Истории её я не знаю, не удосужилась узнать, а жаль! Работало два цеха карамельный и конфетный. В карамельном стояло два вакуумаппарата для варки карамели, родом, наверно, из 19 века, за ними располагались длинные мраморные разделочные столы, переходящие в ленту тихоходного транспортера. Затем стояла формовка со сменными насадками и заверточная машина.

И, простите, никакой другой механизации не было в помине, не говоря об автоматизации! Сам процесс изготовления карамели очень прост, но все простое всегда оборачивается всякими хитростями, которые знают только умелые руки. Для меня, видевшую технику на московских фабриках, все было в диковинку! Практически, все делалось вручную, за исключением варки массы. Её из аппарата выливал мастер на стол, колдовал: добавлял кислоту, эссенции, подворачивал, заворачивал и в нужный момент выливал начинку. И тогда в дело вступали подручные: закатывали батон в несколько рук.

Эта толстая колбаса перекатывалась несколько раз, очень похоже как хозяйка катает тесто, но она же очень горячая! Работали в брезентовых рукавицах и то - обжигало руки. А потом, на транспортере женщины укатывали колбасу до нужного диаметра, в конце прокатки работали голыми руками, смоченными в масле. «Пальчиками, пальчиками!!!» - говорил мастер. У каждого мастера была своя манера варки и закатки. Вежливости там я не наблюдала, хотя первое время меня как-то стеснялись, потом перестали. А уж если что-то серьезно не ладилось, то вдоль ленты царил великий и могучий, очень громкий! Самое страшное - отказ вакуумаппарата! Пропала варка, как выгребать? Это же наподобие домны! А план? Все – к чертям. Рвалась лента, вставала заверточная машина, оборудование старое, все чиненное не один десяток раз. Как-то выворачивались.

Механики были опытные, всегда при смене. Когда вставала завертка, собирали всех, не исключая управление. Садились толпой и начиналась работа с песнями и разговорами.

А руки работали. Мои до сих пор помнят все движения, сколько раз даже вызывали из дома на аврал. Короче опыта я там набралась - выше крыши. В цехе был мастер, старик лет 70-ти, работал он в отдельной комнате и делал карамель и конфеты дорогих сортов.

Так, у него была карамель, какую я больше в своей долгой жизни не видела: диск диаметром чуть больше старого пятака и в нем букет цветов - ромашек, ландышей, гвоздик, колокольчиков. Коронным товаром был букет роз разных оттенков! Каждая конфетка заворачивалась в очень красивый фантик с таким же рисунком. Этот же мастер варил ирис, всякий. На праздники он варил особенную халву, только у грека в Болгарии я ела нечто подобное. И ещё на праздники в конфетном цехе один мастер пек печенье, но это было редко. Конфеты в магазинах не залеживались, их очень быстро раскупали.

А вот, что было привозное, лежало. А наши конфеты - отправляли на Севера.

В декрет меня собрали в самом начале марта. В поезде услышала сообщение, что тяжело болен И.В. Сталин, непрерывные сводки по радио, печальная музыка и прочий антураж. Вспоминается, как потчевали «Чейн-Стоковским дыханием» и прочей медицинской абракадаброй. В Москве меня встречала мама с ребятами, Л.К. не было, жил у своих родителей, так продолжалось и дальше.

Последнее известие о великой смерти дома никого не потрясло, только тетушка сказала «Кол бы ему забить осиновый, чтобы больше не встал!» Не сбылось. И кол не забили и поднять все пытаются. На похороны ходил только Л.К, попал в давку, как выскочил из толпы – не знаю, но явился на Каляевскую в изодранном пальто, с оторванным рукавом и полой, весь передрюченный и психованный, грязный. Мы даже не поняли, что там произошло, а он толком ничего не мог рассказать, только плакал. Отмыли, вычистили и отправили домой уже вечером.

Чувствовала я себя хорошо, дел у меня было много, ребенок развивался нормально.

Мама работала, Вовка уже работал на заводе, Катя – в школе. Я была дома, хозяйничала. Ко мне часто приходили мои ребята, ходили гулять, в кино. А Л.К. являлся на Каляевскую для разговоров: ты сделала себе ребенка, испортила мне жизнь, и многое в подобном духе. Он никак не мог поверить, что ребенок этот его: этого не может быть и все. Избавилась я просто – перестала открывать дверь или надолго уходила из дома.

Маме эта ругань тоже осточертела, и, в конце концов, выгнали и сказали, чтобы его тут больше не было.

С большим пузом я сдала сессию, вполне прилично. Родители Л.К. приходили, разговаривали с мамой, о чем – не знаю, я уходила, было противно. Немного забегу вперед:

после смерти К.П. свекрови предложили большую комнату в Гагаринском переулке, она с радостью туда переехала. Жила она очень скромно, т.к. пенсия была совсем крохотная, по смерти кормильца, рабочего стажа у неё не было. Работать ей не давал муж, даже когда в доме не было денег на хлеб, не разрешал работать, а если она по-тихому устраивалась куда-то, бил смертным боем. Этот партийный товарищ был очень жестоким человеком, ладно бы к себе, но ведь выливалось все на самых ближних. Так что Л.К было у кого перенять опыт и в питье и в битье. Отношения мы с ней поддерживали, я бывала у неё. И однажды, когда она приехала к нам, я поняла, что она жутко голодна. Это было для меня ужасно. Я её спросила, что случилось. Она так плакала, рассказывать ей было очень трудно: Л.К пил и отбирал не только деньги, но вещи и продукты. Он тогда ушел от жены, перешел к ней жить.

Если говорить правду, мне было это тяжело писать, неприятно вспоминать то время и тех людей. Выводы были сделаны: не с моим дурным характером замуж ходить, за год нахлебалась на всю жизнь вперед.

1953 – 57 г.г. Опять Москва. Рождение Андрея.

Андрей мой родился в конце апреля 1953г. Сроки я перехаживала, мама смеялась – да когда же ты покажешь, что носишь? Врач в консультации уверяла, что все нормально.

Ребенок был крупный 4,5 кг и рост 53 см. После родов мне пришлось долго лежать в больнице, то ли занесли инфекцию, то ли была послеродовая горячка. Лежала долго.

Ну, роддомовские приключения отлично описала Маша Арбатова, добавлять ничего не надо. Молока у меня не было, дома растили на молоке с рынка и кашке, которую сначала варила т.Зина, потом научила меня ( когда она варилась, шел такой вкусный дух, младшие мои ходили кругами, и остатки этих вкусных каш доставались им). Ребенок рос здоровым румяным карапузом, радовал всех нас. Месяцам к 7-8 стал поразительно похож на Александру Васильевну, мою свекровь, особенно когда оденешь на него платочек, а потом на Л.К. Мама все удивлялась: ну надо же выродить такую копию! Л.К.

приходил, тряс меня – почему я назвала его Андреем, кто это тебе? Ведь я была настолько озлоблена, что пошла и зарегистрировала ребенка в ЗАГСе сама, никому ничего не говоря. Что тогда не могла – это изменить фамилию, о чем жалею до сих пор.

После года сиденья с ребенком мне надо было идти работать, и мы решили отдать Андрея в ясли, т.к. сидеть с ним было некому. Володя уже работал токарем на заводе, мама – на Угреше. Я устроилась на Комбинат тортов и пирожных сменным бракером, выбора не было, в Москве был переизбыток таких технологов. А через короткое время заболел Андрей, да так, что детский врач сидела у кроватки и рыдала, приводила каких-то врачей, не могли определить, что с ребенком. Примерно, через 2 дня д.Гриша привез старуху, профессора-педиатра.

Эта врач сразу велела вызвать Скорую, сказала, что это токсическая диспепсия, сама с нами поехала в больницу. Трудно передать, что делала врачи, не хочется вспоминать, но обезвоженного ребенка спасли. Если спросите меня – в какой больнице это было, не помню, нервы На руках у т.Зины, 6 месяцев отшибли всю память, я там была с ним сколько-то дней, потом меня выпроводили. Кроме бьющегося на руках ребенка и бесконечного хождения с ним по всем коридорам, не помню ничего.

После всего этого ужаса и кошмара Андрея было не узнать: вялое бледное дитя, слабое, ничего не осталось от моего крепыша. Потом началась туберкулезная интоксикация, началась новая эпопея. В тубдиспансере давали килограммовые упаковки лекарств, рекомендовали кормить по особой диете. Там же дали направление в специальные яслисад, находились они на Малой Дмитровке. Заведующей была Эльза Людвиговна, низенькая, полная, теплая, типичная старая немочка. Как же её любили дети и боялись родители! По ее рекомендации дома делали «пирожное» - бутерброд со смесью из вытопленного нутряного свиного сала, какао, меда и сока алоэ, долго это пирожное было в ходу.

В яслях дети были хорошо присмотрены, накормлены, были врач и медсестра. Там бывали даже спектакли для маленьких по сказкам, помню восторженные рассказы Андрюшки про Золушку, про аленький цветочек. Немного из его рассказа о Золушке:

«Она побежала, а за ней стадо людев!», о бале – а там не люди, а короли! Причем, видимо, актер игравший принца был шепелявым или просто очень старым, и произносил «Солушка». А сын спорил и доказывал, что мы говорим неправильно. Держали в этом садике до школы, дети регулярно проверялись врачами диспансера. Давали путевки в специальные детские санатории, первая поездка Андрея была с последствиями: боялся купаться, видимо, там опустили в слишком горячую воду. От второй путевки пришлось отказаться - невозможно было его отвезти, рыдал, бился, вырывался из рук, кричал. Так и вернулись домой, жалко его было ужасно. Эльза Людвиговна разбиралась, был скандал. Лет до четырех мы не могли восстановить Андрея, потом стало лучше. Помощи от Л.К. никакой я не получала. Он приходил к Андрею, (мама не разрешила мне его не пускать), приносил лакомства. Но (противно вспоминать) заставлял его съедать все при нем, перекармливал его, конечно, опять была ругань. Как он заявил, не хочет, чтобы его фрукты или сладкое съели другие. Когда я подала в суд на алименты, Л.К. ходил к судье, носил какие-то бумаги. После судья мне сказал – что же это за человек? Алименты были, но какие? - 10-15рублей. 25 рублей было раза два за все время. А мне было заявлено, чтобы я не очень-то раскатывала губы. Эти почтовые квиточки я долго хранила, боялась, что когда вырастет Андрей, станет работать и эта пьянь сядет ему на шею.

Душа моя успокоилась, когда услышала о его смерти.

–  –  –

И быть бы мне с золотом, но…За день до сочинения внезапно умер Г.А. у Эльза Людвиговна. Разбор полетов с родителями меня на руках. Из мозгов выбило все: З.Т. была в полной прострации, кто бегал по похоронным делам - не помню, помогали соседи по квартире. На экзамене схватилась за свободную тему, почему-то меня вывалило на Гюго, на «Тружеников моря», и одно «н»

в слове «Труженики» засчитали за ошибку. А так именно напечатано в заглавии. Пока мне сказали об ошибке, пока принесла им книгу Гюго, время ушло и документы они отослали в РОНО. Манефа (директриса) была рада и серебряной медали. Для серебра в институт надо было сдать математику. Я не стала портить нервы, для ШРМ ее я знала хорошо. Подала документы в МЭИ и пошла на экзамен по математике. Но ШРМ есть ШРМ, программа сокращенная. И мылилась я на этом экзамене - будь здоров! Но както что-то написала и наговорила. Шла я на «Котельные установки», там было достаточно свободно. И плюс – у меня рабочий стаж как раз по этой специальности. Приняли.



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«Георгий Иванович Свиридов Ринг за колючей проволокой текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=146544 Георгий Свиридов Ринг за колючей проволокой: Вече; Москва; ISBN 5-9533-0672-5 Аннотация Эсэс...»

«БИБЛЕЙСКИЙ КАНОН. БИБЛЕЙСКИЕ ОТВЕТЫ. ПЕРЕЧЕНЬ СТАТЕЙ. "БИБЛЕЙСКИЙ КАНОН" понятие человеческое.О СЛОВЕ БОЖЬЕМ, И О СВЯЩЕННОМ ПИСАНИИ. СКРЫТЫЕ ОПАСНОСТИ КАНОНА. Тема для "совершеннолетних по уму". О ДУХОВН...»

«ГАЗЕТА РОССИЙСКОГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО СОЮЗА ЛОКОМОТИВНЫХ БРИГАД ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИКОВ Выпуск № 01 (128) Январь, 2010 г.27 ЯНВАРЯ ПРОФСОЮЗ "РПЛБЖ" ОТМЕТИЛ СВОЕ СОВЕРШЕННОЛЕТИЕ. ДА, НАМ ИСПОЛНИЛОСЬ 18 ЛЕТ! _ ПРЕСС-СЛУЖБА "РПЛБЖ" СОО...»

«Абхазские народные сказки Джамхух – сын оленя http://detkam.e-papa.ru Page 1/6 Джамхух – сын оленя http://detkam.e-papa.ru Было это давным-давно. Жил в то время на свете один владетельный князь. Однажды в сопровождении своих дворовых он охотился в горах. Долг...»

«Введение Рабочая (модульная) программа: предназначена для преподавателей, ведущих данную дисциплину, и студентов специальности 110203 "Защита растений", участвующих в процессе изучения дисциплины;устанавливает минимальные требования к знаниям и умениям студента и определяет содержание...»

«У ЗАНЯТИЕ № 8 1. Адаптация приемного ребенка и приемной семьи.ЦЕЛИ: Общая характеристика личностных проблем и кризисов, которые испытывают приемные родители в связи с появлением в семье приемного ребенка. Особенности ожиданий приемных семей. Страхи, тревоги и разочарования взрослых в разные периоды адаптации. Подгото...»

«ЗАЯВКА на участие в региональном конкурсе контрольных измерительных материалов для оценки индивидуальных достижений обучающихся 4-х классов при освоении образовательных программ начального общего образования Ф.И.О. автора материалов Гарелкина Елена Сергеевна Дата рожден...»

«Ей в приданое дано было зеркальце одно, Свойство зеркальце имело: говорить оно умело. / А.С. Пушкин/ Елену вывело из себя даже не то, что он изменил ей в их общей постели, а произнесенная при...»

«КОМПЬЮТЕРНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ И МОДЕЛИРОВАНИЕ 2011 Т. 3 № 4 С. 413420 АНАЛИЗ И МОДЕЛИРОВАНИЕ СЛОЖНЫХ ЖИВЫХ СИСТЕМ УДК: 539.3 Метод моделирования структуры компактной костной ткани Т. В. Кол...»

«Анджей Збых Совершенно секретно Серия "Ставка больше, чем жизнь", книга 8 Scan, OCR: MCat78 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=160064 Ставка больше, чем жизнь: Дрофа – Лирус; Москва; 1994 ISBN 5-7107-0209-9, 5-87675-054-9 Оригинал: “Stawka wieksza niz zycie” Перевод: В. А. Головчанский Аннотация Книга А. З...»

«Сергей Могилевцев Лиса и виноград http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=156566 Аннотация Пьеса о баснописце Эзопе. Эзопу только что исполнилось 50 лет. Он уродлив, горбат, нетерпим, местами даже беснова...»

«ОТЧЕТ САО 2006 SAO REPORT 5 SCIENTIFIC AND НАУЧНО ORGANIZATIONAL ОРГАНИЗАЦИОННАЯ ACTIVITIES ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ МЕЖДУНАРОДНОЕ INTERNATIONAL СОТРУДНИЧЕСТВО COLLABORATION Совместная научная деятельность с зарубежными The cooperati...»

«Грузинские сказки Иванэ и дэвкаци http://detkam.e-papa.ru Page 1/6 Иванэ и дэвкаци http://detkam.e-papa.ru Жил некогда царь, и был у него невиданной силы палаван (Палаван богатырь-борец). С виду палаван был совсем как дэв – огромный, весь в густой щетине, и потому прозвали его Дэвкаци – дэв-человек. Гордился царь с...»

«Тематическое планирование Характеристика деятельности учащихся ОБРАЗ ЦВЕТУЩЕЙ ПРИРОДЫ — ВЕЧНАЯ ТЕМА В ИСКУССТВЕ (6 ч) Тема 1. Цветы в живописи, декоративно-прикладном и народном искусстве(6 ч) 1. Осенний букет в натюрморте живописцев Рассматриватьнатюрморты живописцев, запечат-л...»

«\ql ГОСТ Р 12.0.007-2009. Система стандартов безопасности труда. Система управления охраной труда в организации. Общие требования по разработке, применению, оценке и совершенствованию (утв. и введен в действие Приказом Ростехрегу...»

«ОГЛАВЛЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ.......................................... 14 Глава 1 ПУТЕШЕСТВИЯ В СВЯЩЕННЫХ ЛЕСАХ.................. 22 Огонь в пустыне...............»

«1 ОГЛАВЛЕНИЕ 1. Общие положения..с.3 2. Целевой раздел..с.8 2.1. Пояснительная записка..с.8 2.2. Планируемые результаты освоения обучающимися с тяжелыми нарушениями речи адаптированной основной общеобразовательной программы начального общего образования.с.12 2.3. Система оценки достижения обучающимися с ТНР планируемых результато...»

«Вероятность. Что это? Теория вероятностей, как следует из названия, имеет дело с вероятностями. Нас окружают множество вещей и явлений, о которых, как бы ни была развита наука, нельзя сделать точных про...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования "Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н.Ельцина" Институт естественных наук УТВЕРЖДАЮ Проректор по учебной работе _ С.Т.Князев "_" _ 2016 г. ПРОГРАММА ГОСУДАРСТВЕННОЙ И...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.