WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«август - сентябрь СУМЕРКИ №2 Сумэрки - заря, полусвет: на востоке до восхода солнца, а на западе, по закате; /вообще/ полусвет, ни свет, ни тьма; время, от первого ...»

-- [ Страница 1 ] --

август - сентябрь

СУМЕРКИ

№2

Сумэрки - заря, полусвет: на востоке

до восхода солнца, а на западе, по закате;

/вообще/ полусвет, ни свет,

ни тьма;

время, от первого рассвета

до восхода солнца, и от заката до ночи, до угаснутия

последнего солнечного света.

/Владимир Даль. Толковый словарь

живого великорусского языка/

Ленинград

СОДЕРЖАНИЕ

Стр.

ПОЭЗИЯ ПРОЗА

О.Юрьев. Старые стихи 3 Б.Крячко. Морской пейзаж с одинокой фигурой 16 Наши гости. Журнал "Е - салон" /Москва 32 A.Бараш. Стихотворения 33 Н.Байтов. Стихотворения Д.Григорьев. Голое поле....о 48 Г.К. - а.Колпаков 57 И.Ратушинская. Стихотворения 73 Ю.Синочкин. Воспоминания 84

ГЛАСНЫЕ И СОГЛАСНЫЕ

Г.Святец. Человек и его тень... 96 С Днем рождения, Джон 108 B.Набоков. Другие берега /дополнения/ 113 ЭТАЖЕРКА ПвФлоренский. Итоги 117 Б.Бахтин. Ванька Каин 126 "НЕ ГОРОД РИМ ЖИВЁТ СРЩИ ВЕКОВ"... 155 Обложка: П.Никонов поэзия ПРОЗА Олег Юрьев

СТАРЫЕ СТИХИ

составление редакционное Кто уехал отсюда, тот останется жив.

Кто останется жив, тот останется должен, Потощу что увез от таможен и пошлин Под чужим языком слов немало чужих.

Кто останется жив, тот родит сыновей, Чтобы с птичьим акцентом они говорили О погибшей земле, о немеркнущей пыли, Об отчизне своей, об отчизне своей.

1979.

Кузнец, что разворачивал обед у наковальни, в темноте и блеске, Был выделен из суеты и бед.



Его жена вела узор на блузке И, улыбаясь, думала: "Ну вот, Опять мой одежи станут узки".

Муж, горлом двигая, допил компот:

Не сведши глаз с синеющей полоски:

"Он будет лучшей из моих работ!" Жена его черпнула слив из миски И вспомнила того, кто был обут Со звоном, по-кавалерийски.

Дым долетал из кузни за горою, ЗКдал меч Ахилл, ждала погибель Трою.

Этот город не Рим. Мужеложцев пурпурные тоги Не овеяли стены его глинобитных домов, И не крались впотьмах по-мужичьему пьяные боги За фалерном согретым, на кислый плебейский дымок Кучерявый отпущенник в тайной не плакал молельне Угрожая укрытым туманом угасшим холмам, Будто лысого Кая статуя, луна в отдаленье Перекрестка зеленую тень не тянула в карман.

Это город не Рим. Золотое окно поднебесья Не кивало ему, даже если утихнувший цирк Разрывалсявнезапно и, щуплые шупальцы свеся, Угрожающе пел над коротким скрещением ци$р.

Даже если певец, прикорнувши у первой ступени, Вдруг отряхивал сон и ступал в полуденный огонь, За высокий порог, где дырявые мехи сипели И тянулась плашмя в золоченых наплывах ладонь.

Это Рим, говорю. Зазвенели небесные струны.

Это Рим, говорю, потоицу что гадаю и сам, Не напрасно ль затеяли эту дурную игру мы И прозрачно и холодно нашим витым волосам.

Это Рим, говорю... Стихоплета короткие руки Распластали края иссеченного ветром плаща;

Это Рим, - говорю злощ ддолу боли и скуки, Белоснежные чресла укрывшему мехом плюща.

Кучерявый отпущенник мертвого Кая поносит, А певец полусонный для пасынка песню поет;

Предпоследнюю чашу в трактире наследничек просит И последнюю чашу родная земля подает.

Зимние стихи

–  –  –

Коровы холода, колени подогнув, Лсскатся на мостки дощатые... В печали.

Уже блеснул последний луч, зима в начале...





Ты цокнешь языком, за льдинкою мелькнув.

Пришла пора, невместная стиху, Но печке, темноте да самосаду...

... Я пара облачком на воротник осяду И по щекам стеку.

–  –  –

1У80 В.А.Л.

Не отдавший все, что я обязан, С Богом не торгуя и собой, Я скажу: "Согласных хочет разум, "Гласные назначены судьбой.

"Как летали праотцы по крышам "Горбоносых и дырявых букв, "Так и мы - согласные напишем, "Гласные найдутся как-нибудь.

"А в согласных, все это в согласных, "Наша память, коль жива пока, "Наши ветви в платьицах неясных "Да дороги красная строка.

"А в согласных, только воротить бы, "Только упросить бы не уйти, Тихие еврейские женитьбы, "Долгие стуженые пути.

"Косточка рассеянного сердца, "Каши отсветившей мостовой...

"Скажет жизнь: "Пора бы вам усесться ""И подумать вашей головой, ""Как летит по снежным перелазам ""Время - перевитою свечой...

""Слышите? - согласных просит разум, ""Гласные сглотну я со слезой"".

–  –  –

Возились полный день, а вот уж и пора, Тревожатся и старшие: "Что дети?" "Явились бы уже... как канули с утра... Вот вечер катится, сверкающий, как сети", Мы, - камень и огонь; мы, - древо и вода;

Мы, - воздух, свет и кровь; должны спешить - уж темно.

Когда же побежим, - кто как и кто куда,Песочница пуста останется, огромна О.М.

Ну а я - каб я жил под венец, под завязку, Под качение сердца вовне.

Невесомой бы ночью на русскую Пасху Я бы в море ушел на челне.

И жестяный стесненный язык колоколен Провожал бы скольженье мое;

От свободы сердечной я б сделался болен, Как и всякий, настигший ее.

От кого и к кощ я не знаю дорога В тишине, вышине, глубине...;

Лишь негромкое пение русского Бога, Отдаляясь, сопутствует мне.

янв.1984.

–  –  –

А в косых и высоких, сплошных небесах ни движенья, Лишь круженье зимы, лишь зиянье и жженье зимы...

Как же так же прожить эту вечную ночь униженья, Как прожили ее, как прожили ее наши мертвые - мы?

Измождаясь лицом и разношенным телом грузнея, На нечетких очах чуть уменьшенный мир пронося, Как же так же прожить, ничего ни о чем не жалея, Ничего не прося, ничего-ничего не прося, не прося?

И ветшанья извечные вести, и чья-то свеча над могилой, И безжалостный голос, зовущий, сгущенно звеня, Все измышлено вчуже постылою тьмой полукрылой, Чтоб величье из ямы извлеиь под ножи ледяного огня.

О косая высокая тень! - но и песни завесть не успеть ей, Как ворчанье начнется, гуденье, жужжанье внизу...

Вся Россия сойдись - лишь коснуться надгробья посметь ей Как навеки застыть с ледяною рукой на весу.

Но умершие выдут,смеясь,и взлетят меж морозных строений, Где по низу зима продолжает до выкреста месть, И умершие скажут: напрасны и слава, и гений, Только память и честь, - это все, что пока еще есть.

И умершие скажут: в косых и высоких, высоких могилах Мы лежим до скончанья, не помня высоких имен, И качаются звезды в бесчисленных славах и силах Над великою ночью несчастных, несчастных времен.

янв.1984 Небосклон полуночи - в облачных изъянах, В треугольничках речных ржавеет вода, Птицы спят в своих корзинах, в черных, в деревянных И во сне клекочут, шепчут - тише, господа.

Нет, ни звука не раздастся на ночной ограде, Шпиц нечищеный, косой брезжит в небеса...

Нет, но что же это там, в провлочном саде, Боже, кто вдет свда? тише - голоса.

–  –  –

Дождик ветхий, расщепленный, Как невидимый, шуршит...

А во всех его зеленых Хрупких горлах искривленных Горячо... легко... першит...

В тот долгий час, когда, над садом лежа, Распахнут, недвижим, Кольчужен филин; и седая кожа Его невидима чужим;

В тот долгий час, когда прогнут водою Наш плоский пруд;

И долго петь, и тяжко козодою У острых козьих груд;

В тот долгий час, когда в печах блистают Слоистые тела, Два темных перышка в окошко залетают И застывают у стола Вы слышите? - пытается скоститься Вся гиблая вина Лишь в этот час, когда седая птица Бесшумно падает у вашего окна.

Нитей желтых разжатье и сжатье Продолжает под садом игру;

Собирает просторное платье Человек, возвращаясь к ядру.

Все стоят небосводы цепные, Все селенья во вдохе, во сне, А в саду бессловесны портные, Лишь дрожат их пустые пенсне.

Зеленые метры погонные На невских, на венских плечах...

И сердцы дубов заголенные В морозных вздыхают печах.

Что, холодно, бедные?... Тесные Зеленые зубы окрылят...

Военные щеки небесные Бубнят невпопад.

–  –  –

1976.

.• • Я куплю себе штаны из парусины цвета хаки И ботинки за пятнадцать тридцать пять и буду жить.

Из окошек очень дует; серой суки-задаваки Я не в ш у из-за дома, что уже пора сложить.

И уже пора рассеять даже память, даже память.

Даже имя наше ветер унесет, унесет...

Полустает на асфальте полусколотая наледь, Вы забудете, конечно, то, чего насчет.

... В стороне моей бензинной жить на полке магазинной Под брезентом и резиной никаких резонов нет, Заикавшийся картаво продавец, к концу квартала Нас оставивший, преставился в обед.

Идет по морю шаланда, в ней, конечно, контрабанда Контрабандная команда из таких, как мы, Нас, когда-то очень ценных, а теперь почти бесценных, И, естественно, бессценных, - не согнать с кормы.

Пахнет сутолокой сонной над каналом в дымной крошке.

Ни друзей у нас, представьте, ни врагов, представьте, нет.

Скоро родина, представьте, тоже кончится в окошке...

... Был один, продать желавший, да преставился в обед.

–  –  –

И более того - когда слабеет мах, В часы рассветные, в мельканий замедленье Смотри: сопутники-все по прямой, впотьмах Все с той же скоростью, все в том же направленье.

Слышишь? - Звон скользит по кругу Мира неживого...

Я любил любую муку Слова дрожжевого...

Слышу... Страх... Ошейник в небе?

Или это лира?...

Кто споет о черством хлебе Неживого мира?..

апр.1984.

–  –  –

Что я сказать смогу без спора?

Кругла земля, она тверда;

Щемящие щиты Боспора Опять тесны как никогда.

А там, на Севере полночный Костер катается во мху;

Всей пустотою позвоночной Луна приникла ко штыку.

И кто же, кто же в чаще бродит, Бренчит железками из мглы?

Не бес ли его в бездне водит, Небесные кося углы?

тНе ангел ли его морочит, Украдкой верный путь торя?..

Боспор кипит, Боспор бормочет, По дну катает якоря.

Почто ты, царь, поставил тут столицу?

Так холодно, так сыро, так темно...

И дождь качает желтую страницу, И мерный шорох просится в окно.

Не лучше ль было небо возле Ялты Зачеркнутому подчинить кресту, А тут бы жили хмурые прибалты И белых кирх хранили высоту.

И я бы шел под липами сырыми, Подмигивая окнам милых дам;

Ах нет, не там цари твои царили, Россия, ах не там, не там, не там.

Ведь золоченый шприц Адмиралтейства Сквозит мне в кровь, который век дразня.

Остановись, задумайся, прицелься Он всем тобольским ельникам родня!

Но если б в мире не было Сибири И ссылку учиняли в Дибуны, Каких бы стихотворцев мы любили, Какою правдой были бы хмельны?..

–  –  –

Отмель делит реку от моря и уходит вдаль узкой косой.

При отливе она вытягивается еще дальше, и река удлиняется вместе с ней до того места, что здесь называют "устья". Однажды сюда забрела лисица. Поселковые мальчишки гурьбой переняли ее бег и выгнали по косе на самую остроконечность. Там ей некуда было податься, и она, замочив лапы, неумело тявкала о пощаде, а может, знак подавала, что добром это не кончится.

Так и вышло: начался прилив, и все кинулись назад, но добежать до суха не было часа. Лиса обогнала своих мучителей, но тоже не проскочила: море сомкнулось с рекой, и огненный лисий хвост просигналил беду последний раз, а детские голоса потерялись в заупокойном крике чаек. Одного потом нашли в устьях,

- нерпы у него.нос отъели, а остальные так и сгинули без похорон.

Сюда мало кто ходит. Даже пограничники. Они воткнули столб за р-.ыбокомбинатом, написали "Непроезд" - и все. А жаль.

Здесь хорошо. Безлюдье, покой. Коса, что асфальт утрамбована,

- не идешь, а несет тебя. Песок - солнце на небе рисуй, да поярче, чтоб все внутри озарилось, - такой у него оттенок. От множества чаек он еще теплей на вид, потому что белое ладит и с желтым, и с серым, и с зеленым, а уж о голубом и говорить нечего - красота! Только мало здесь синевы, все больше серость.

Зато воздух свежий до середки прохватывает: вдыхаешь кислород, выдыхаешь мысль, которой родиться тут без помех самый момент: простор - сколько глаз хватает, порядок кругом первоначальный, и прибой шумит специально для тех, у кого нервы сдали.

Нервы у дяди Коли в пределах, а возможно, их у него и вовсе нет.

Сюда ходить он не боится, потому что время знает, но в смысле "Скажите, пожалуйста, который час", а просто:

когда прилив, когда отлив, когда луна днем, когда ночью. По ночам он тут, конечно, не шляется, - занят, да и днем не всегда, а так, если в делах перебой выпадет. Вот он миновал столб и вдет, глядит под ноги, а движение волн по обе руки мешает определить, то ли дядя Коля от поселка уходит, то ли поселок от него уплывает. Он не оборачивается, и еь^г со спины не видно, какой поселок невзрачный и захудалый, если на него с приволья взглянуть. Он, точно, и вблизи не лучше: на зиму в снег зарывается, как крот в землю, а в другое время стоит обшарпанный, дикий и похож на заброшенную деревню, если бы по трем его улицам не сновали лади, не брехали собаки и не смердело бы тухлой рыбой от тамошнего комбината. О месте своего жительства лвди говорят кратко: "Чтоб ему провалиться!", и у кого ни спроси, все вот-вот уедут на материк, в мягкий климат, в культуру с удобствами, потому, дескать, и не обзаводятся ни машинами, ни обстановкой, ни постройками, - ничем. Да все как-то не уезжают, мешкают, откладывают вначале с года на год, а там и вообще.

Один дядя Коля не едет. А куда ему? Трудоустроен, на хорошем счету, работой не брезгует, не отнекивается, все у него путем, - чего еще? Начальство им довольно: в отпуск не ходит, компенсаций не клянчит, не болеет, не пьет, просьбами не докучает и трудится круглосуточно: днем плотничает в мастерских по судоремонту, ночью там же контору сторожит. Товарищ Бурлаков ручается, что другого такого, как дядя Коля, поискать: и неграмотный, то есть ничего из секретных документов прочитать не умеет, и безотказный на-совестьГ вели ему сто лет не отходить от сейфа - не отойдет'^ а в сейфе ничего секретного сроду не водилось, если не считать питьевого спирта.

Вот только не наш он. Будь он наш, ему бы цены не сложить, но он иностранец. У него и паспорта нет, а есть вид на жительство, поэтому в выборах он не участвует и собраний не посещает, да и все говорят, что, ежели он пропадает ни за копейку, спрос за него еще меньше, чем за чужую печаль. Уж на что профсоюз - дырка, а он и там не состоит. Значит, и пенсия ему выйдет, когда состарится, тридцать дней в месяц или чтото около того. Пенсия - это что! Он о ней не беспокоится. Ему главное работа. Он так и говорит: "Работа есь - хоросо есь, работа нет - хоросо нет". И с людьми он побалагурить не прочь, да с ним толковать - не очень-то потолкуешь, особенно про политику. За него и в ведомости другие расписываются, потому что - темнота. Правда, со стороны даже не подумаешь: приличный, аккуратный и стружкой от него березовой навевает, будто после парной с веником.

В поселке его знают. Тут он как дерево в грунте: семья, шестеро детей, - куда ему, хоть от них, хоть с ними? Нет, он здешний, постоянный и очень давнишний. Как занесло его скща после войны с мигуками, так он и по сей день живет. Мигуки американцы по-корейски. И он с ними воевал, noTowjy что сам кореец. Вообще-то, никакой он не Коля, это его так в поселке кличут, а настоящее имя у него - Ким Бог §нает Как. У них там все Кимы. Президент тоже Ким, - они его зовут "папа".

Если у них спросить, к примеру, сколько у президента детей, они говорят: "Мы все его дети" и через плечо по привычке озираются.

Лицом дядя Коля, кого ни встретит, весело морщится, точно от сильного света, хотя какая тут погода? - паащхь, мгла и ничего больше. Просто настроение у него всегда одинаковое.

Еще он говорит: "Денди есь - хоросо есь, денди нет - хоросо нет". Можно подумать, что у него деньги не переводятся, но это не так. Лишку у дяди Коли не водилось в помине, - опять же семья, г — / я, * кормить надо. Короче, - неизвестно, отчегс он веселый, но, может быть, от характера.

А характер у него такой, что другому и на ум не придет, будто он мог на войне кого не то чтоб убить, а даже оцарапать.

Но у него есть медаль за храбрость, и он рассказывал через пятое на десятое словами, остальное пальцами, как дело было.

Самолет сбили, и из него мигук высыпался с парашютом, - прямо к ним. Его можно было потом обменять на целый десяток таких, как дядя Коля, но это было неинтересно и мигуку отрезали голову. Сам дядя Коля не резал и даже пальцем не дотронулся, но все кричали "Смерть мигукам!", и дядя Коля кричал изо всех сил, потому что многих за это наградили и его - тоже.

Он не любил мигуков. Папа Ким говорил, что это из-за них в стране мало собак и риса, а скоро и вовсе ничего не останется. Зато, мол, если дядя Коля возьмет верх, досыта будет всем того и другого, а героям пообещал отдельные псарни. Дядя Коля поднатужился и, то ли взял верх, то ли нет, но вместо победы получился мир, и папе нечем стало кормить семейство, хоть расшибись. Тогда папа сказал, чтобы те, кто блажит есть доотвала, ехали в Советский Союз, о которым он договорился, а там всего вдосталь, - что собак, что чего хочешь. Корейцы послушались и поехали. Много-много поехало. Дяде Коле в то время не было и тридцати, а жениться раньше тридцати нельзя, так что он был не только веселый, но и холостой. Подумал он, подумал и законтрактовался на полную десятку. И очутился в поселке.

0 тех пор больше двух десятков прошло, а он все здесь.

На родине о нем никто за годы не почесался; туда сообщили вовремя, что его нет в живых - и дело с концом. Если бы теперь папа Ким спросил: 'Тде мой кадр? Где дядя Коля? Что он поделывает? Ну-ка предоставьте его, как договорено", ещ бы ответили, что никакого дяди Коли мы знать не знаем, что дядя Коля скончался на первом еще году от обжорства и не только скончался или похоронен, но даже сгнить успел - вот как. Что тут продумаешь? Кто врет с утра, тому полагается врать до вечера.

А он не скончался. Он вдет по косе и чаек ему на пути попадается все больше и больше. Им не нравится, что дядя Коля сада пришел. Они ему, конечно, уступают, но с таким трезвоном, - хоть уши затыкай, а он, знай свое, вдет, пока не останавливается, будто споткнувшись. Потому что прямо перед ним валяется на песке большая рыбина и сонно поводит жабрами. Это кшуч.

Царская рыба кижуч, не рыба, а загляденье:

чешуя серебром льется, плавники радугой играют, хвост от русалки, да любоваться некогда, так как гибнет она и, ни у кого не спросясь, еле дышит.

Дядя Коля влезает пятерней в жаберную пройму и волоком тащит рыбу к воде; весу в ней полтора пуда, и на руки пусть ее не берут, кого после тройной ухи особливая жалость к природе одолевает. Подгадав промежуток между вздохами водяного царя, дядя Коля бросает кижуча и бегом бежит от прибоя, а затем следит издали, как рыба, несколько раз перекатившись, приходит в себя, как она в воде устаивается и как ползет позмеинводу вдоль косы ко речному гирлу. Беременная сажа это.

Самцы, те поглубже вдут, а у этих брюхо зудит от икры, и они скребутся, ко дну прижимаясь. Здесь их отлив и прихватывает птицам на потрану»

Если взять ножик поострей и полоснуть такую рыбу по брюшине, из нее сразу же бесплатно вывалится до двух килограммов красной икры, той самой, которая деликатес.'Икра помещается в двух чулках из прозрачной плевы, с виду целофановых.

Брать плеву в рот - ни-ни. У командора Беринга кто-то, говорят, из команды в здешних местах на тот свет убыл по неопытности. Сперва икру продавливают сквозь сито с подходящими ячейками, чтобы плева осталась, а зернь проскочила. Потом еще раз. Потом дважды моют на скорую руку и заливают соленым раствором. Минут через двадцать, от силы - полчаса, образуется всем известное по картинкам яство, каким нынче питаются, дай Бог здоровья, правительство, космонавты и за рубежом.

Икру дядя Коля, конечно, употребляет за мое почтение, но на косе у него напрочь отшибает аппетит, как у повара, когда тот, в кухне стряпая, нанюхается всякой всячины. Вдобавок у него еще и вкус извращенный: он считает, будто красивая женщина та, что на сносях, и ничем его не разубедишь. А насчет кижучей он мажет подробно рассказать, даром что слов у него, если сотня наберется, то хорошо.

Для начала он одной рукой показывает на рыбу, другой чешет живот и быстро-быстро лопочет по-корейски. Это понятно.

Потом он круглым жестом захватывает подмышку море до самых устьев и, поочередно ткнув перстом в рыбу и себе в рот, начинает двигать челюстями, точно жерновами, и зубы у него скрипят, будто гвозди перетирают. Резко оборотившись к реке, он вдруг прекращает жвачку, запечатывает рот ладонью и убедительно мычит, показывая, что в пресной воде кикуч перестает есть. Затем его кривой грязноватый палец чертит линию вдоль по реке, за поселок и выше, и круто забирает в тундру. При этом дядя Коля привстает на цыпочки: рука наотмашь, пальцы растопырены и любому ясно, что за поселком рыбы свернут в протоки, каждая в свою, и разбредутся по рукавам, каждая в свой, а рукавов этих побольше, чем у него пальцев, когда он аплодирует. Перекаты там вовсе гиблые, воды местами по дядиколину щиколотку и рыбе плыть по такой воде - уфф! Он таращит глаза, пыхтит, работает локтями и делает вид, что задыхается. Лицо у него вытянуто, скулы пропали, и он почему-то похож на европейца, а не на рыбу, что ползет по камням, наполовину из воды высунясь.

Наконец трудности перебороты, и рыба входит в ту заводь, где cam когда-то их икринки проклюнулась. Отдохнув и поднакопившись, она затевает свадьбу. Что творится! Вода в заводи, как в котле. Дим-дади-дум-дум! дим-дади-дум!0.. Манипуляциями, ужимками, прыжками и телодвижением дядя Коля показывает, как это скопище пляшет, бесится и трется друт о друга.

Потерев ожесточенно руками, он сначала пристраивает ладонь к собственной заднице и отмахивает ею наподобие плавника, а после этого перемещает руки на срамное место и воображает себя писяющим вкруговую с разбрызгом.

Это вот что означает:

женщины мечут икру, мужчины поливают ее молоком. А дальше...

дальше дядя Коля закрывает глаза, безвольно роняет руки, сгибает колени и едва не валится замертво, как рыба, которая подыхает тут же после свадьбы. Если ему не поверить, он достанет нож, порежет мякость у запястья и, вновь приладив ладонь вместо хвоста, начнет помахивать ею и кропить землю кровью, чтобы всем воочию было, как рыба, выметав икру, истекает до капли... Такой он краснобай, дядя Коля.

Он спугивает на ходу скандальных чаек и угадывает, что впереди еще одна такая же русалка, - больно уж птиц там собралось, песка не видать. Птицы кижуча раньше срока не тронут.

Они знают: вот эта блестящая туша так мсжет хвостом огреть,что кишки вон, и инстинктом ждут, когда рыба заснет наверняка. А дядя Коля вмешивается, и они громко бастуют, взмывая над ним, как пух из разорванной перины.

Чаек дядя Коля тоже едал, но они жесткие и вонючие и их надо сутками в уксусе вымачивать. Впрочем, это давно было, когда он только-только в поселок приехал.

Их привезли по большой воде на пяти кунгасах, крытых брезентом. Люди подумали, что уголь на зиму, а оттуда корейцы выскочили за малым не триста душ и как один - щужики. То-то было радости, то-то волнений! Поселок позабытый, население почти одно бабье с рыбокомбината, не жили, а рассказывают, куски сшибали: хоть встречный, хоть заразный, хоть кто, лишь бы в штанах, и вдруг - нате вам, бабоньки. Мигом разговелись, за неделю замуж повыходили безо всяких формальностей, за год детей понарожали, немного, верно, раскосых, но шалых, светлоглазых и, главное, крепких. Тогда же подметили, что свальный блуд в поселке сошел на-нет, остался один только любительский, а выручка от продажи алкоголя против прежнего оставила желать хоть бы какого-нито выполнения.

Гуртовые загулы, конечно, происходили, но уже либо по годовым праздникам, либо невзначай, как с кепом Манько, хотя случай этот совсем особый. Тогда зима была, штормило крепко, и из шести колхозных сейнеров пять, заколодев ото льда, сыграли на море "оверкиль" вместе с командами. Один лишь Манько привел свой айсберг в устья и сел на мель, откуда его и сняли, подпорченного умом* Его бы сразу в желтый дом на перекладных сопроводили, но народ не дал, пока кеп не пропил сберкнижку с геройской звездочкой и не осточертел своей сумасшедшей песней: "Свдор прянет, рыба вянет, Черное мо^е - корыто"»

Хотя, приключилось это уже после приезда дяди Коли и к делу относится не сказать, мимоходом, но, в ЛЮБОМ случае, наперед»

Сначала корейцев разместили в черных бараках для сезонников, и они за несколько дней переели почти всех поселоковых трезоров. К ним сразу же прискакал митинговать Зуек из райпушнины. Он ходил по баракам, тряс для вразумления собачьим хвостом и призывал: "Шкуры отдайте, гады. Отдайте шкуры", а то сооаки голые по улицам бегали, не то5они их, обрив, скушали со шкурой. Так он от них ничего и не добился, Зуек. Впоследствии они перешли на рыбу и на свинину, которая там все одно, что и рыба, поскольку свиней рыбой откармливают, а собаки вновь расплодились и, не помня зла, якшались с корейцами без дискриминации. Однако и данный факт из жизни животных помянут загодя, потому что раньше все-таки состоялась коллективная женитьба.

Их разбирали поштучно. Приходила не мужняя молодуха, об сматривалась улыбисто, перебирала, как на базаре, манила рукой, - пошли, мол, - и вся недолга. Дядю Колю выбрала Натаха комолая, но его у нее отбила Кпаня-лярва. Дядя Коля уже совсем было собрался с Натахой, но Кланя закричала: "Эй, ходя!

С кем идешь, - ты! Глянь лучше, какие у меня ноги красивые!!?

и заголилась. Дядя Коля глянул, а ноги под Кланей оказались, действительно, ничего себе, да и лицо не корявое, так что участь его решилась в один погляд. Все смеялись и корейским хором орали е щ с Кланей вдогонку здравицу, очень похожую на ?Гоп, гоп, до того!" Натаха и сама без мужа не осталась, другого взяла, не хуже дяди Коли: что непьющий, что понятливый, что работящий.

Он даже сам к ней напросился, когда она от обццы расплакаещ лась: подошел, за руку тронул и на себя показал, а она засмеялась сквозь слезы. Им тоже "Гоп, гоп" кричали, еще иромче, чем лярве с дядей Колей. Натаха своего потом жалела, как ни одного гдужика, и ходил он у нее обстиранный, гладкий, да с таким еще под ручку гонором, что в самом деле подумаешь лкйпвь. Жили они душа в душу, и Натаха отблагодарила его четырьмя детьми.

Что до Клани, то у нее раньше этого было двое: один от главного инженера, другой от райкомовского инструктора, и замуж ей надо было ужас как срочно. Вот она и разжилась дядей Колей, хотя привычку свежака хватать так и не бросила, до самого до конца гуляла. Дядя Коля смотрел на ее проделки сквозь пальцы и всех детей без разбору сгребал к себе, не заботясь, кто от кого, потому что в замужестве Кланя третьего родила от заезжего судомеханика, двух близнецов от дяди Коли, а шестого - девочку -страшно подумать! - от мигука.

Дядя Коля вынянчил эту амэриканочку в конторе по ночам с такой кротостью и терпением, словно знал о жизни нечто более значительное, чем все кланины шашни, но был бессилен рассказать об этом в своей колыбельной:

"Сипи, сипи, доси, Сипи, сипи, Нади, Твоя папа - хоросо, Твоя мама - бряди".

Может, оно бы ничего и не стряслось, если б не обстоятельства. Под осень, на шестом уже году дядиколиного семейного счастья, у рыбокомбината со стороны реки ошвартовался американский сухогруз, который велено было с походом набить икрой и отпустить по добру по здорову. Невзирая, что команде запретили отходить на берег и разрешим в полприщура поглядывать с борта на заграждения с охраной, всех корейцев подчистую согнали опять в те же бараки и держали взаперти, пока судно грузилось.

В такой-то вечер лярва и прошмыгнула на корабль. 14ужики дивились: черт ее душу знает, как ей это удалось, а баб интересовало другое: когда она успевала и дяде Коле передачи носить, и того-этого. Доллары у нее, понятно, изъяли в пользу мира и допросили со всей строгостью, но Кланя уже хлопала себя по животу и шумела, что - нее теперь сам Эйзенхауэр в кумовья поверстан, что она алименты через НАТО стребует, если захочет, и так далее. Ей резонили, резонили, да ее разве переспоришь? С тем и выпустили.

Кстати, с этим сухогрузом крупные нелады вышли. Грузчиков подбирали по партийному признаку, но среди простонародья таких было ш л о, пришлось комсомол подключить. В общем, сколотили бригаду с бору по сосенке. А чтоб не осрамиться, выдали грузчикам костюмы из шевиота через рыбкооп и штиблеты на скрипучем ходу, так что попе рвах они выглядели дипломатами, затем бродягами и уголовниками, а когда пришел американцу час якоря вздымать, это уже была шарага оборванцев, на которых стыдно было глядеть: чужие матросы тыкали на них пальцами и подыхали со смеху. Тогда же и дядю Колю освободили, но было поздно. А стоимость костюмов и обуви у грузчиков вычли из зарплаты. Правда, не у всех; много было и таких, что отвертелись.

Не успел дядя Коля домой воротиться и не успел сухогруз из устьев к рейду выволочиться, как на буксире лопнул трос.

Старший моторист Лагерев знаками попросил у американцев конец, и они кинули ему линь, на каком хозяйки белье сушить вешают. Лагерев заругался и спихнул его в воду. Американцы выбрали и кинули вторично, показав жестами: крепи, давай, без разговоров. Тот, матерясь, закрепил шпагатину и дал "вперед помалу". Шпагат выдержал. Лагерев прибавил оборотов. Шнурок звенел струной, но не рвался. Тогда на буксире придавили вовсю и вытянули сухогруз на рейд, словно он там и был. Капроновый линь американцы Лагереву на память подарили, и он свистнул при всех: "Вот так веревка! Крепче, чем советская власть на Камчатке!", увязав оба происшествия воедино, потому что, когда у грузчиков удерживали ш получки за костюмы, Лагерева с треском вышибли из рядов и перевели из старших мотористов в разнорабочие. Только он не дурак; через год опять вступил и в должности восстановился, зарекшись до смерти говорить вслух то, о чем думается. А у дяди Коли на ту пору выдался единственный длинный выходной, будь он неладен, с прибавкой в семье.

Стащив к морю еще трех кижучей, дядя Коля переводит дух.

Оно бы, конечно, сподручней в реку бросить, но нельзя: рыба без памяти - все равно что больная; ей весь расчет в сознание приходить там, где была^а от разной перемены стихий она не проснется, а очень просто уснуть может животом вверх. Живую рыбу от мертвой он по зрачку отличает, но не так, как об этом рассусоливают штатные защитники природы: лежит, дескать, рыба и до того выразительно на тебя смотрит, до того ртом плачевно кривится, как только не скажет;"Помоги, товарищ"»

Он знает, что взгляд у рыбы безликий и холодный, как рыбья кровь, только и того, что есть в нем какая-то искра, пока она живая, а как умрет, искра потухает и глаз у нее делается точь-в-точь обкатанная морем склянка. И живет она, пока -у нее воздушные мешки доотказа не разопрет, как утопленнику легкие. Всю подноготную он о рыбах знает, - не зря провел с ними целый отпуск.

В отпуске он был тоже единственный раз и не милостью месткома, а оказией, когда сроки договора истекли и папа Ким приказал корейцам возвращаться на родину. Toftда в поселок под вечер опять пригнали кунгасы, а на них взвод солдат с пограничным нарядом. На следующий день с утра вой на берегу стоял дыбом; страшней, чем когда цужиков на войну в сорок первом забирали. Оно и понятно: там хоть какая-нито надежда была на "авось", а тут уже ничего не было, совсем ничего. Заводилой среди баб с детьми выбилась Натаха комолая, что ни есть смирная и незлобивая в поселке. Своего корейца она отпевала чистым, тонким и таким летучим голосом, что по всему поселку было слыхать.

"Ох, кормилец ты мой родненький, Голубчик ты мой ласковый, На кого ж ты меня покидаешь?

На кого оставляешь деточек, Малолеточков своих птушечек, По белусвету сиротами рость?

Ах-ха-ха-ха-ха-ха-ха-а-а-а!" Бабы заходились разом без уговора: "Ах-ха-ха-ха-ха-ха-аа-а!!!" Дети тоже издавали до звона в ушах. Да и корейцы с кунгасоЕ не помалкивали: кто скулил, как недобитый, кто лаялся, кто что. Одни только солдаты стояли стенкой, вроде неживые: глядят поверх, воды в рот набравши, разве что "Не положено" скажут, а от автоматов - новой мебелью. Из-за солдатской стены два офицера и уполномоченный в штатском наблюдали.

Курили, водили носами. Натаху слушая, переговаривались. Несознательный, мол, у нас народ, бестолковый. С такими народом хлопот не оберешься, хоть ты их агитируй, хоть нет. Им лишь раз дай, а в другой раз сами возьмут. Ишь, стерва, выводит.

Почище чем в операх.

"Да кака вражина лютая

–  –  –

Но в общем, вее обошлось без последствий. Собрали корейцев за минусом померших, погрузили в кунгасы и отправили на параход, а потом на родину, как договаривались. Двое в устьях вспороли бритвой брезент и - в воду. Одного выловили, а другого отминусовали. Вода - что в реке, что в море - выше плюс четырех не бывает даже летом; в такой купели долго не поплаваешь, раз-два - и закоченел. Конечно, кому охота к псине по карточкам заново приноравливаться? Вот они и цеплялись за баб, за детишек, за то, за се. Да и бабы не лучше. Не расписались, посходились, наплодили детей незаконных, а потом кто-то им виноват. Сказано "нельзя", значит нельзя, а захотели посвоему, - пусть не обижаются.

Дядя Коля не стал ждать, пока за ним явятся. Едва пригнали порожние кунгасы и внутренние войска, он переправился ночью по реке на тот берег и дал стрекача в тундру, - без вещей, без продуктов, как был. Думали, - пропадет, а он, недели три перегодя, вернулся живой, невредимый и ничуть не худой.

О своем дезертирстве он поведал в обычной для него манере:

"Риба есь - хоросо есь, риба нет - хоросо нет". Как раз кижуч нерестился шел сплошником, так он сидел где-то у заводи на перекате, резал беременных самок и пригоршнями жрал икру, допреж вымочив ее в проточной воде. Е щ не было там холодно и он не бегал до ветру, потоку что икра не просто усваивалась, а словно бы сгорала внутри ровным пламенем и не давала отходов: за три недели он столько же раз, почитай, и штаны снимал. На первых порах его донимали от этого разные страхи, но вскоре он понял и успокоился. Он бы и дольше евдел, но "риба" сошла, а помимо нее в тундре ничего больше не было, и дядя Коля побрел в поселок.

Его и еще троих таких же хитроглазых вызвал к себе уполномоченный в штатском, отматериж как следует и сказал, что все они померли согласно отчетности, а это значит, сидеть им теперь в поселке, писем на родину не писать и дальше района не рыпаться, чтоб не засекли. А дядя Коля и не думал рыпаться: взял свой "вцц" и продолжал жить так же бесподцанно, как до этого жил. Во время переписи его зачислили в коряки, и он не возражал. Только раз еще его побеспокоил тот же уполномоненный, - это когда с китайцами большие свары у нас были на границе.

В те дни по поселку пронесся слух, будто не сегодня - завтра китайцы отымут у нас Дальний Восток и отдадут Камчатку корейцам, а здешние, мол, поселковые все уже поделили промеж собой и будут управлять. Дяде Коле, как самому отсталому, достались острова, и он их, наверное, продаст яе-за-дорого, потому что власть из него - смех один, никто подчиняться не станет. С ним после того долго еще здоровались и обязательно спрашивали: "Ну как, дядя Коля, острова еще целые? Не продал?" По этой причине девертиров опять позвали к уполномоченному. Тот громко сердился, заряжал-разряжал пистолет, советовал одуматься на месте и призваться по-хорошему, а затем расстелил карту и потребовал, чтобы дядя Коля показал ему свои новые владения. Дядя Коля по неразвитости не мог сообразить, в чем дело, пока ему земляки не растолковали, в чем. Тогда он сказал уполномоченному: "Турах есь - хоросо нет", а уполномоченный ему за это сперва в зубы кулаком въехал, а потом выгнал и дядю Колю и всех»

Все это не иначе как со скуки. Если должность ответственная, дела нет, надо придумывать, - вот и получается. И с уполномоченным получилось. Да и то сказать: после отъезда корейцев до того стало в поселке муторно, что если б не разгул с пьянкой, вовсе было бы невыносимо. И пошла жизнь отмечаться, как прежде, не годами, а событиями: то привезли корейцев, то увезли, то Фролин-бригадир семью топором вырубил и сам зарубился, то летом кит самоубийство совершил, на берег кинувшись, то зимой сейнер туда же вынесло и весь экипаж перемерз, больше двадцати душ, а локатор, сволочь, показывал до земли полтора километра... А то еще случай был тсже памятный: цунами шел с волной двадцать пять в вышину, а в поселке всего один дом из бетона более-менее. Все, ясно, - к нему. Стук-постук, а там начальство спасается, вертолета ждет от вышестоящих, и милиция даже по партбилетам не каждого пропускает. Хорошо, что волна о дядиколины острова раешиблась и измельчала, да вдобавок ее отливом подсекло и в горочку распластало, так что больше получилось пользы, чем вреда: окатило поселок, точно половодьем, и всю пакость, какая за годы набралась, одним махом в реку сбросило вместе с курами и мелкой живностью.

Такой вышел субботник, что хоть березки высаживай, если б они тут расти могли. А вертолет, между прочим, от вышестоящих так и не прилетел. Товарищ Геласимов, себя жалеюни, плакал в нетрезвом виде и говорил: "Этого надо было ожидать..."

Дядя Коля стоит, понурясь, и смотрит на рыбу. Эта уже все. Никуда не поплывет и на свадьбе на рыбьей уже ей не гулять. Зрачок у нее потух, и чайки почуяли, что пора, - совсем вблизи скучились. Он их разогнал, а сам теперь скорбит и, похоже, молится рыбе, потоцу что - нехристь, язычник. Передать его молитву слово в слово никак нельзя, а ежели по голосу, то он, должно быть, извиняется перед рыбой, что не успел вызволить, рассказывает ей о своем житье, чтобы задобрить, благодарит за икру, которую он у нее сейчас водь мэм, утешает ее, мертвую, что она не напрасно век прожила, и обещает наведываться сюда, если жив будет.

Он достает складной нож, опускается на корточки, подхватывает кижуча на колено и, прободав жалом, вспарывает по брюху от головы к хвосту. Рыбье сердце уже перестало качать, поэтому кровь не брызжет росно на руки, а еле-еле пачкает острие и нехотя каплет вниз. Из прорехи в пластиковый мешок вываливается икра в родимой плеве, и он, обтерев лезвие о штанину, хоронит ее от рыбнадзора под фуфайку. Вот и все. Но прежде чем отвернуться, он произносит еще несколько языческих сакраменталий, кратких, как ругань и негромких, как заповедь.

Пройдя косу до конца, он долго стоит, печальный и задумчивый, точно перед дальней дорогой, и ноздри у него подрагивают от иодистой свежести моря, и глаза жмурятся больше обычного. Отсюда до устьев рукой подать, и ещу видно, как там нерпы резвятся. Когда в устьях встанет рейсовый лайнер, нерпы вокруг него собираются музыку послушать и слушают, выставив пассажирам напоказ умные свои морды. Но сейчас парохода нет, и стая нерп иаячит, как поплавки, неподалеку.

На них поохотиться приходил сюда раз Димка Климов из судосборной. Опричь ружья, он взял транзисторный кассетник для приманки и мечтал наколотить штуки трь*четыре под вальсок, а музыкой его снабдила врачиха Люська Шелгунова, - он с ней гулял. На одной кассете, он говорит, было написано: Калинников.

Он, конечно, устроился, ружье подладил наизготовку и пустил этого Калинникова. Нерпы почему-то не подплывали, и Димка, незаметно для себя, принялся черт знает куда глядеть и черт знает о чем думать, - одну лишь эту пленку и прокручивал, а про' охоту забыл. И часы у него, как назло, стали. Так что, когда он опомнился и горизонтом поинтересовался, его кучерявая прическа распрямилась и встала торчмя, а шапка наземь полетела. Он ее' не стал подбирать, а тут же дал тягу, бросив магнитофон, ружье и дубленку, чтоб резвей бежать было. Прилив догнал и схватил его за пятки близ пограничного столба, но он кой-как вырвался. Люську он, чудак-человек, тоже из-за этого бросил, что-де она это нарочно ему подстроила. Но самое чудное то, что он пить перестал, пристрастившись к симфониям, - его от них теперь за уши не оттащишь.

Дядя Коля здорово рассказывает, как Димка драл отсюда во все лопатки. Вообще, он мастер рассказывать, и слушать его развлечение, только здешний народ не очень-то удивишь. Рассказывай им, не рассказывай - все одно говорят: "Бывает". Двое комбинатских дихлорэтана вместо водки хлебнули и сгорели насмерть, - бывает. Директор школы с ученицами живет с молоденькими, - бывает. Уёк сутками подряд на нерест шел вдоль побережья, - бывает, и гирло так заткнул, что ни одна посудина не могла к рыбоприему пробиться, - бывает. Рыбу ловили, ловили, да потом тоннами в море же и вышвырнули дохлую, - бывает, Здесь все бывает.

Только об одном случае так не говорят, потому что случая такого никогда прежде не было и неизвестно, будет ли. Зайцы на поселок напали, - еще до цунами. Тьма тьмущая зайцев. Видимо-невидимо. Откуда их столько набралось, - наверное, со всей тундры. Оредь бела дня они тучей прошли по улицам и дворам, и никто и л не помешал. Собаки притаились и нишкнули.

г Люди, объятые жутью, позакрывались, где попало: ДОМЕ, так дома, на работе, так на таботе. Никакого ущерба зайцы не причинили, только земшо пометом обгадили. Они вышли к лукоморью, с быстротой саранчи сожрали завалы морских водорослей и удалились во-свояси, предоставив жителям даваться диву сколько влезет. Этот случай дядя Коля отлично помнит, но не умеет его объяснить.

В поселок он возвращается так же не торопясь, как пришел.

Когда он добирается до места, где оставил мертвого кижуча, там уже ничего нет, - одни кости да чешуйчатая шелуха. До блжайшего прилива.

–  –  –

ТЕ - салон" издается с 1985 года. Большинство авторов, группирующихся вокруг этого журнала, входит в Клуб поэзии, созданный в Москве в 1986 году. Редакторы ТЕ - caj&a" - А.Бараш и Н.Байтов.

Из ленинградцев журналу близки А.Бартов и Д.Григорьев /т.293-41-36/, который является представителем этого издания в Ленинграде»

Александр БАРА1Н

СТИХОТВОРЕНИЯ

А где же я? Не этот ли родитель, со вздохом поправляющий штаны у пухлого глазастого ребенка?

Не этот ли напыщенный учитель над со нмом нерадивых школяров?

Нет, я не здесь! Но где?

Определи, где человек, ступивший на порог одной ногой, чья голова еще в движении от комнат к коридору?..

РАДОНЕЖ На поле - медно-гулкий зной.

Струится холодок из лога и колокольчик голубой звенит, как будто под дутой, над белой, выбитой дорогой.

Кувшинки здесь, а на лугу стога, а выше, у дороги могилы, в зелени, в кругу валов смягчившихся, пологих.

История тут протекла бесшумно, но душистый запах стоит поднесь, как в склянках слабых из синеватого стекла.

Мне снились декорации: кирпич, что нарисован на фанерной стенке, и башни из папье-маше; под ними поток струился разноцветный - из пота театрального и грима. Я не то стоял, не то ходил, но вне привязки к полу - иногда сквозь декорации - и все сощурясь, искал актрису с яблочным бедром, в кордебалете давешнем так близко висевшем у полураскрытых губ.

Потом - устал, и опустился в сквере на мерзлую скапаю, недалеко от набережной каменной, и заснул. То есть - проснулся.

ОСЕНЬ Ведомый в пустыне народом чужим, не ведая веры своей и призванья, очнулся - и Красное море отчаянья представилось желтою лужею лжи.

Поднялся среди посиневшей травы, на голой горе, над гниющим туманом, и голову поднял - и мерзлою манной наелся, - из снега и черной листвы.

ТРЕТЬЯ ЖБОВЬ

Как молью был трачен он болью изъеден утратой своей и третьей - покрепче - любовью заштопывать дыры скорей схватился - но нитью живою:

из этой любви, как из той, и дыр увеличилось втрое распушенных новой виной ГРОЗА

–  –  –

ЭПИТАФИЯ И.БРОДСКОМУ

Уснуло все а кое-кто сбежало покуда пионерский лагерь спит и в речке искупалось и гуляло и с девочкой спало забыв про стыд Проснулось все и некое попалось и было изгнано паршивою метлой но не рыдало на прощанье, а сморкалось и - наглое - отправилось домой.

УТРО Когда о радости труда нудит по радио звезда краснознаменного ансамбля заря заняв мою жилплощадь бюстгальтер розовый полощет и водяной ворчит в клозете глотая новости в газете

–  –  –

В продуктовом когда ни зайдешь рафинад есть горчица и крупы и мясник в глубине точит нож над каким-то реликтовым крупом Отвернусь пощажу свои нервы и возьму для проформы консервы Только в винном всегда есть товар там всегда атмосфера премьеры наводненье и легкий пожар и какие-то красные кхмеры клика хилых, но злобных лвдей не сдаются милиционеру в рукопашном бою у дверей Лежа в гриппе как в сальном салопе в полуАзии в четвертьЕвропе четвертьчертичего - в метрополии в стальном гробе Москве ввечеру что я чувствую? Меланхолию от сознания что не умру буду жить и любиться в салопе в полуАзии четвертьЕвропе четвертьчертичего на юру наших полусуществований четвертьчертичего четверть знаний ноль эмоций как у кенгуру Воспою школяра и прохвоста что явился на свет из компоста майский жук и навозная блошка нагуляли его в выходной Без носков в бутафорских бахилах вороватый крикливый и хилый он сочится кромешной блудливой живодерной живою тоской По подвалам в^РУЩОбах окраин драной кошкой он воет в трубу ветеранов чекистских пугая и с сарая плюет на судьбу в виде толстого самурая с милицейской звездою во лбу В монастырском пруду отражаются или только в нем и сидят трехсотлетние ивы разрастаясь корнями в зеркальные дали там где в ряске вороны коммуну создали А когда-то водились караси и налимы и под утро топились прекрасные лизы и потом подошли социальные кризы замутили всю воду все съели и - мимо И теперь сквозь пролом в монастырские башни потянулись пьянчуги школярские шашни коммуналки по кельям картошка в саду и бычки завелись в монастырском пруду Поминаю как мать твою Социум пуповина трещит как канат перекрученный спившимся боцманом четвертьвеканалевоназад:

из роддома - транзитом - детсад и - в дурдом по испытанной лоции Вот и короб горючих страстей!

Пахнет хлоркой и люди в халатах что за встреча - я обнят медбратом!

Здравствуй, тумбочка! Здравствуй постель!

Наконейг-то смогу я весь день не работать лежать у окошка быть довольным собою как кошка и ногою чесать меж грудей и урчать под ногтями врачей и кусать из за палец немножко ЭЛЕГИЯ Фьюить когда бы знать что там за муха пела в малиннике глухом у южного предела летейской области и то ли бузина то ли калина морщилась в овраге шокирована парой на коряге и муравьи толкались обозлясь Коряга уплыла и муравьи издохли!

Давно ли мы а вот теперь бы смог ли ты так же как тогда татарским скакуном промчаться меж трепещущих колонн вскочить в центральный неф и пикою - вот так пощекотать алтарные врата?

Я смог бы! смог бы! Ну так что ж - АВАНТЕ!

Матросы старые опять подзут на ванты и капитан белугой затрубил Но как назло нет ни одной коряги и потянуло хлоркою в овраге не уходи побудь со мной всеблагий не покщцай меня козлиный пыл!

ДАЧНАЯ БЕССОНЩА.

–  –  –

Пойду-ка зевать у пруда вырывать из рыбьего рта зевнувшего - скользкий крюк как мысль о том, что каюк ону - и теперь до утра вырывать из рыбьего рта ей тоже теперь не до сна! семнадцатого слона АНТИЧНЫЕ АЛЛЮЗИИ I Вмешательство богов в Троянскую войну интригу опресняет на корню Эвойэ мы удачливей! Не боги башки нам обжигают а коллеги отцы-инфанты суперстары-дети Вон у дверей троянский конь в вельвете Ну что же здравствуй племя-знамя-вымя!

устал скрывать свое я имя темя распахано тюремным долбежом Пусть будет свет! - Насилуйте при свете Жена и сын помилуйте-простите но я устал быть Сашей Барашом!

Вихляя чайкою за кораблем Улиса змеей скользя за ним в утробе леса струею крови со стрелы стекая когда он распрощался с женихами античной вшою я забрался в шкуры когда над ложем одиссеевым амуры от удивленья выронили стрелы:

не зря жена героя дождалась!

И я там был в эпической постели но до смерти затраханный y j ^ i До., да не душа а нечто в голове шуршащее как еж в ночной траве коль под навесом свет включить и шикнуть бунтующая швейная машинка!

Да, не душа - а маятный душок в глазу сучок а суть Бореем сдуло когда бревно мечтавшее стать стулом а воплотившееся только в стульчаке поддавшись на топорные посуды на жестком размножалось чурбаке БУДУЩЕЕ. ВАРИАЦИИ.

Ты мне представляешься KaKjбольному одышкой чердак безногому чехарда Цветаевой - Пастернак Пастернаку - автор "Тристий" девственнице мастит золотому зубу кастет еще строфу бог простит:

как импотенту пляж как пионеру - гашиш электронной системе - грабеж и Мандельштаму - Бараш На каламбуре не въедешь в заоблачный град хоть перетянешь подпруги и в кровь измочалишь зад каламбура и пену пустишь по удилам и напрочь собьет копыта серый в яблоках кадилак Сгнили въездные ворота и балок висят оглобли если рванешься вперед - сразу заедут в лоб и если хиляешь назад - дадут такого пинка, что дорога обратно будет как в сказке легка

–  –  –

СТИХОТВОРЕНИЯ

Из 3 книги Ездры Пойдем, - сказал друг другу лес, Войну объявим морю И много необжитых мест Возьмем у моря с бою, На тучных илистых полях М вдаль себя засеем, ы Полками доблестных вояк Подлунную населим.

Вставайте! - дерзкая волна Взывает к сонным сестрам, Сегодня быстрая война Добычу принесет нам;

На лес обрушимся врасплох Одной громадой бурной, Возьмем на запад и восток Простор для силы буйной...

Они столкнулись - тяжело И долго: ни сажени Не уступают... И взошло уж солнце над сраженьем, Стоит и смотрит, жар и блеск В его безумном взоре...

Стоит, стоит... Вдруг вспыхнул лес, И закипело море, И в прах рассыпались века Любви, трудов и брани, Лишь вихри мертвого песка Над ними - и над нами.

–  –  –

Блуждающих икон таинственный огонь Струился по лесам безмолвною рекой, Кружился и плясал, - и светлыми столбами Вздымался над пустынными холмами.

В те дни была зешш едва населена, Она задумчиво влеклась чрез времена Войны и мора. - Вымершие села Смотрели молча в белые озера.

Свободой действенною мощно обуян, Лес девство возвращал заброшенным полям, Покинутые, разрушались храмы, А иноки шли в северные страны.

Их богородица и в тонких снах звала, И наяву вела - в пустыню, прочь от зла, Для подвигов места сама им назначала И воду в родниках им освящала.

Там Дух Святой дышал и, где хотел, блуждал.

В просторах нежилых копясь, он сроков ждал, Когда из тишины монашеских колодцев На жаддущий народ, шумя, прольется.

Выходит лунатик, облитый луной На крышу и бродит над спящей страной И слышит работу печатных станков В высоких сугробах газетных листов...

А утром он встанет и кофе нальет И свежую в руки газету возьмет И будет смотреть с непонятной тоской И гнуть разворот раздраженной рукой.

- Здесь жила волшебница Церера.

Вон ее с колоннами беседа.

- Что ли дочь ее была царевна?

- Нет - увы - она была бездетна.

А зачем на крыше там корова

- Где? Да нет же, это сноп пшеницы, Только он железный...

За колонной Чья-то тень холодная струится.

Листья намотались на колеса Старенькой коляски. По аллее Бродит осень. - Прутикигкодосья На пустой беседке поржавели.

- А теперь там не живет Церера?

- Нет, она давно уже в могиле, Ввдишь: за холмом оцепенело Поле в вечной скорби о богине.

Хлеба не добудешь из железа, Осень будет мрачно-непреклонна, Даже если нищая принцесса Ей протянет ржавую корону.

Ничего не узнать* ничего не создать, Не распутать узла, чтобы вновь все связать, И не вырваться, чтоб не убить, Только длинно и верно любить.

Ты, прозревший к бездеятельной простоте, Ввдишь: около изгороди на кусте Муравьиная трефа созрела. Это шаг непрерывного дела.

Скромно время прошло тут сторонкой - и вот На великих претензий обидчивый плод, Не юродства изломанный крик, А счастливый бубенчик возник.

Зачем ты, полковник, читаешь полит-дребедень, Мозгами по тексту газуя, как танк по болоту? Читал бы Бергилья четвертую, скажем, эклогу...

А если нужны непременно конспекты к уроку Хоть Фолкнера, что ли, со Стеком, читал бы, ей-богу, Иль Джойса - в вагоне, в мгновенье, продленном в эпоху, Где шелест последних газет - как полет лебедей.

И мне отвечает полковник, раскрыв портсигар:

- Красивое чтенье - лукавство ленивого духа.

И эта эклога Вергилья - холуйская штука.

Не там обитает суровая наша наука, Не в выспренних сих пустяках ее Брут постигал.

Как злак, настоящее дело невзрачно цветет, В крикливом торгу выставляться ему не полезно, Но не из тюльпанов, ты знаешь, мешается тесто, Как не из "Цыган", если помнишь, месил его Пестель. Так мне элегантный твой Джойс или там... Элиот...

–  –  –

Открыт опять веселый путь слезам мгновенным, Шалит приветливо неверная Фортуна. Опять звонят, опять зовут Сезанн с Гогеном, Ворчит, завариваясь, новая "халтура".

Опять высокая трава звучит и пахнет.

В саду на ниточках теней повисли осы.

В оцепененьи - не вздохнет, во сне - не ахнет, Лишь еле-еле по углам летают грозы.

Меня подхватит на углу Сезанн с портфелем, Гоген с проектом еле внятного контракта, В саду, в приветливой тени стакан с портвейном Блес нет, на ниточках лучей качнувшись кратко.

Опять стоверстная Москва - курятник царский открыта вдоль и поперек беспечным рейдам, Опять тревожный и протяжный запах краски Ползет в просторной толчее за нами следом.

Прохладный вечер далеко, - день обширный, как с колокольни обозрим, лежит пред нами.

А там за меркнущгс грань летят машины, Толкаясь, звякая летучими гудками.

В темной даче темны зеркала декабря, в поле снежная пыль шелестит, теребя полумертвые стебли полыни, - с них семена улетают за край ^абытья.

Для тебя, как озера, белы у меня времена, в невменяемом свете заката блестит полынья.

В темной даче туман, и до дна зеркала вымерзли. Веранда твоя заперта.

Завела незаметно в сугроб и пропала тропа у почтового ящика месяц назад, и с тех пор умирающий пар изо рта оберегла, на сосновые иглы кругом нанизав.

В темной даче вплотную, спиной к зеркалам, ты стоишь, вино осветило стакан, но не видно... - дальше вплотную стоишь за окном, где лиловые тени оставил закат, но не вечно - и тянешься дальше за шкаф, с редким стуком роняя поленья, оплывшие льдом В мерзлой даче, где даже чердачная пыль, словно иней, гладкие стебли перил облегла... - не ты или я, - но темна полынья...

За опушкой над озером вьется метель —

–  –  –

мне некуда спрятаться голому свежие мысли не входят в голову им неоткуда взяться в этом поле замерзал когда-то ямщик мне незачем прятаться голому в голом поле все голое и людей нет на сотню верст окрест а волков и подавно нет небо здесь лысое гладкое солнце круглое как колобок ни тумана нет ни бурьяна и ворон не кружит про ворона в песне поется но песня еще не жизнь

–  –  –

по утрам я рисую следы и вспоминаю ямщика:

широка страна а он один в поле не воин если его найти нас будет двое мы раздуем пламя общения и ящик не замерзнет в степи он станет моим сотоварищем мгновений жизни хранителем голого поля воителем

–  –  –

но жизнь говорит:

- Пока я в твоих руках глупо искать ямщика, лучше давай ковырять землю добывать червяка!

и я слышу как в сердцевине судят: виновный - невинный там глубинные черви сомнения строят подземный аэроплан там страсти обуревают

–  –  –

я устремляю взор в небо предполагая бога и величие его власти но катится по небу колобок выдавливает слезы из глаз:

- куда хочу - туда иду»

захочу помру, захочу - жить буду, сам себе вышний всевышний!

–  –  –

был день, когда я нашел раковину вместо червяка и подумал: здесь было море или река о был день, когда я нашел осколки посуды и высохший кал и подумал: здесь жили люди их сжигала любовь и тоска был день, когда по небу летала птица она взмахивая крыльями жужжала как машина на молнии небо расстегивалось расползалось обнажая небесные тела: звезды, планеты и млечный путь я долго не мог заснуть а ночью не видел снов был день появления ящиков с надписью "яд" с клеймом "череп и кости" когда я открыл первый ящик увидел корягу и камень во втором оказались тряпки топор лопата и ржавые гвозди третий открыл - механизмы меня встретили масляным блеском ящики шевелились разбегались по голому полю зарывались кротами в землю

- Последний, вернись, последний! окликнул смотрю:

вернулся я крышку сорвал и нашел себяв•о ночью исчезли ящики

–  –  –

был день сухих золотистых волос ночь я лепил тебя из воска оставляя жирные отпечатки на небе и вдрут почувствовал вращение мысли вокруг яростно пульсирующего куска плоти земной оси а ты смеялась:

- Возьми, возьми, возьми свой груз и сам неси.

* был день тоски по городу был день тоски по деревьям это все мои праздники - дни тоски и каждый день я отмечал морщиной на собственном теле был день, когда я перестал чувствовать время

–  –  –

дело не в заунывной песне ямщика и не в страшной обнаженности человека и даже не в боге, разном с разных сторон, дело в том, что нет ветра я перемешиваю ногами пенопластовую крошку и прожектор обозначает солнечный свет

- Включите насосы! Скорее включите насосы!

- Им покажется, что нет ветра!

ящик рукавицей стирает слезы и пот затем беззвучно падает в якобы снег, скоро придет горизонт и обрежет ещ век,

–  –  –

звонарь поднимается на элеватор ветер свистит огибая пейзаж солдат всегда на своем посту.

он мир охраняет он мир бережет он - мир звонарь ударяет в облако и облако глухо звенит звонарь включает луну стоит солдат на своем посту он мир охраняет, а счастье бежит звонарь испытывает звезды проверяет насосы и ветер свистит ветер приносит благие вести:

по окончании прокачки одорация сиренью сегодня солдат вырезал звезду из жести выдумал слово звонарь слово сирень выдумал то что он солдат выдумал элеватор и правила подъема наверх итого:

вычитая случайную фигуру счастья имеем:

невыдуманное голое поле где некому нечего незачем охранять Фантазия 2 : /монолог звонаря/

- я выбросил протезы и ввдел, как они падали, серебристые в лунном свете, Тогда я понял, что нет пути вниз этот элеватор - моя лестница в небо.

Однажды я выпаду снегом на твои плечи, и тебе станет легче под тяжестью снега.

–  –  –

был день, когда я нашел полупустую консервную банку с надписью HOMO SHEER я рассматривал высохшие трупики:

вопросительные крючки пророков восклицательные знаки диктаторов я перебирал их перекладывал из руки в руку и ржавчина наций будущего покрывала мои пальцы я вспомнил как спрашивали одного мудреца китайца:

- Что 'f тебя в мешке?

а он отвечал:

- Весь мир.

был день размышления о границах и черных точках на горизонте может быть это - замерзшие ямщики?

или их жены?

или люди высохшего русла реки?

/тогда я подумал: во сне твоя рука - река несущая в облака тех, кто лучшей доли искал, а в голом поле тоска донага раздевает человека, таскает по земле, размазывает как г/асло на хлеб только вот хлеб есть некому/ был день определения границ мира от видишх линии горизонта до бездонного потолка я понял тогда, что жизнь - это сон возле пустого мешка древнего вдреца.

мне незачем прятаться голому от душевного голода - холода от мыслей, покинувших голову и гуляющих в чистом поле ведь широка страна моя и много разных мыслей в ней они бурлят внутри и вне все протекает, исчезая в глубине, ямщик поет и падает ещ на плечи

–  –  –

КОЛПАКОВ Нежаркое утреннее солнце ткнулось в жестяной карниз, оконную р а щ с облупившейся местами краской, пыльное изнутри стекло, когда-то расколотое пополам и теперь составленное из двух половинок; в щель между ними набились копоть: косматая, она не давала им дребезжать, когда дул ветер, а ветер дул часто, сильный, яростный', - так дуют на ожог, так бросаются обниматься в слезах, как он разбивался о глужие стекла.

Дом был старинный, и рама своей толщиной и добротностью даже в запустении напоминала об особой прочности старинных вещей с угрюмой неухоженностью древесты и редкими трещинами.

Между окон, как весенний снег, все еще лежала вата, осевшая, длинная, превратившаяся в брусок, казалось, она покачивается, как описанный адмиральский катер.

Ветра не было. Поднявшись выше, солнце осветило форточный проем. Желтая дуга, натертая форточкой, вспыхнула как отдельная деталь и, словно опомнившись, потускнела; две серые, влажные дощечки походили на пустые утренние перроны, а за ними, как наваждение, - темное ситцевое полотно занавесок; они чуть колыхались, вязкие, не пропускали солнце и висели, оставив только сверху узкий треугольник, куски материи сонно по-качивались, узор на ник давно стерся, лишь кое-где можно было различить два-три красных волоска, конус; занавесь дремала, как глухой сторожевой пес, уже не отличающий хозяев от воров, казалось, она чуть подергивалась во сне, и в то же время за ней, как за загаженной пленкой пожарного водоема, пряталась холодная, темная глубина»

Солнечные лучи не смогли проникнуть за эту завесу и высветили на краях треугольника пылинки; неясные испарения шевелили почти невидимые ворсинки и точечки, золотистые края треугольника еще подрагивали, а где-то там, в комнате, тысячи пыТ.О.1..... __.... -.... ) 7 '.

линок устроили домашний космос с рождением и смертью, как маленькие метеориты заплывали они в яркий луч, вспыхивали, а потом не исчезали, но уходили в тень, тихо оседали на пол, на письменный стол, стены, а некоторые после этого еще кружили, повинуясь течении воздуха. Одно из них, холодное, струилось вниз по стеклу, обогнув подоконник и отогнув пластину полотна, опускалось на паркет холодным потоком»

Застойный воздух держался чуть выше и отпихивался от свежего вялыми мутными струями. Стремительно катился по полу бледный сырой воздух и уходил в щель между дверью и полом.

Теплый слой отсиживался на потолке вместе с щхат, но и его заставлял шевелиться хищный полет внизу. Прелый застойный дух, как из старой хозяйственной сумки, он вобрал в себя старческое дыхание, туман усталой, но крепкой мебели, табачную отрыжку, он высовывался наружу вяло и выскальзывал из комнаты, как размокшая стелька из ботинка.

Свет становился ярче, и луч покатился жо комнате, как катится золотая монета перед тем как провалиться в глубокую шаль

- медленно-медленно и слегка вздрагивая. Желтые обои с цветами, похожими на малярийных комаров, в некоторых местах коробились, словно у них что-то чесалось, они не были грязными, но кое-где, из-за.перестановки мебели, ободрались, и казалось, что они тщетно стараются залить эти раны тягучей смолой, вспоминая прежние привычкки и забывая о собственной сухости, а луч тем временем скатился на красный до черноты шкаф, преломился в его наборных окошках, скользнул по его плоскому, вогнутому от времени животу, попал на пол и разбился, двоясь и троясь.

Дверь посветлела, и мебель, вещи выставили миру свои углы и изгибы, очертания и формы, свой материал. Краски вещей выступили гуще, на полке оскалились шляпки гвоздей, большая железная кровать с голыми трубами ножек, с колесиками на их концах, стояла в углу. На зеленом сукне стола старинные швейцарские часы со вкусом жевали свое ноздреватое утреннее время.

Но другое, соленое, время разъедало частички вещей в этой небольшой комнате о Фотографий на обоях не было. Шкаф, стол, три стула, железная кровать, на которой дремал, накрывшись одеялом с головой, маленький старичок - вот и вся обстановка; еще прижимал к стене желтый абажур торшер, несколько книг на полке, папиросы на столе, тощие рваные тапки. Стака§ воды на стуле да силуэты пузырьков на подоконнике - вот и все.

Солнечный луч пропал - это солнце зашло за крышу. Наступил тот момент в комнате со стариком, когда все вещи словно напряглись и слушали невидимый спор, решающий участь хозяина, только пыль все так же кружила, да занавески-янычары были равнодушны к исходу.

И старик проснулся. Сначала чуть дрогнуло одеяло, потом показалась голова, а за ней, как из футляра, высунулись руки с остатками мышц.

То, что он проснулся, Колпаков понял не сразу; послушал, как ровно вдут часы, поморгал, пощупал пальцами одеяло, пошевелил ногами, а потом вытянулся и вобрал воздух ноздрями с такой силой, словно издалека возвратился домой.

Воздух был несвеж. Колпаков отвернул одеяло и устало сел, почесывая грудь и зябко поводя плечами. Посмотрел на часы. Все-таки он был рад. Колпаков засунул ступни в тапочки, ступни вошли в них сухо, словно две расчески, кряхтя встал и, покачнувшись, довольно твердо подошел к окну, с бинтовым треском раздернул шторы.

Если бы вы увидели его, стоящего у окна в майке и с раскинутыми руками, то отвернулись бы.

Колпаков был не из тех стариков, которые вызывают умиление и жалость, он принял старость как должность и даже болел ровно столько, сколько нужно, чтобы не опуститься.

Одиночество вместо зарядки разминало ему душу, ее не размягчали нежность и заботы родных, каждый день Колпаков знал, что ему неоткуда ждать помощи, но ни о чем таком не думал, в его время жизни обрывались резко, почти беззвучно.

Раались струны, нужна была медь.

Когда-то, давным-давно, у Колпакова была семья, потом еще одна. Словно плотный холщовый футляр, осевший на пол, он хранил еще очертания тех жизней, их объем и покатую теплоту, но не очень жалел о них; его стойкость и крепость - как стойкость и крепость его поколения, словно пустой футляр, держала еще форму прошедших событий. Года, десятилетия дубили уже другие характеры, и прежние панцири хрустели на берегу.

Колпаков отошел от окна и начал медленно одеваться, он никогда не появлялся в квартире неприбранным, даже когда оставался один.

Почти не помятая простыня уже остыла. Колпаков заправил кровать, взял бритвенный станок, холодный и тяжелый, старый рыжий помазок, мыльницу с обмылком, отворил дверь в коридор и пошел бриться.

Он уже чувствовал необязательность своего существования, и его характер, если не смягчился, то перестал на него давить, но и защищать стал слабее.

Колпаков посмотрел в зеркало, хмыкнул, включил воду и стал намыливать щеки, подбородок, сморщенную, как слоновая нога, шею, потом сунул в воду станок, вынул его и твердо провел по щеке от серых волос до челюстей - сверху вниз...

Побриться он не успел, так как в дверь позвонили, и Колпаков, не вытирая мыла, заспешил по крашеному коридорному полу к двери.

- Кто там - спросил он, переминаясь с ноги на ногу.

- Открывай, Карпыч, свои, - ответил голос за дверью.

Колпаков голос узнал и загремел задвижками. С лестничной площадки потянуло холодом.

- Здорово, сосед, - сказал невысокий парень, перешагнув порог, - узнаешь?

"А, Юра - то обнаглел, - подумал Колпаков, - поганец этакий".

- Проходи, чего стоишь, - он потянулся к двери, - холодно.

Этот Юра вырос у Колпакова на глазах, как вырастает щенок или котенок, он помнил еще, как праздновали рождение нового питерского пацана, и он гулял вместе с гостями и вместе с ними радовался чему-то своему, как и всякий случайный гость на празднике.

Юрий отец ему понравился сразу, как только появился у них в квартире. Простой, без затей, парень был молчалив, курить выходил на лестнипу. Дочь соседки Люба работала с ним на одном заводе.

Как-то раз Колпаков шел в гости к одной хорошей знакомой.

Был теплый' летний вечер, машины по Кировскому проспекту проезжали будто быстрее, чем по друтим улицам: элегантные "Победы", черные важные "ЗИМ'мы и ЗИС'ы", бокастые "Волги", проезжали и ревели дизельные "МАЗы" с быками на радиаторах.

Колпаков уже проходил мимо кинотеатра "Аре", когда увидел впереди себя девушку и парня. Они шли очень прямо, на большом расстоянии друг от друга, молча.

Колпаков поравнялся с ними и узнал в девушке Любу, да и парень был знаком. Те сразу же покраснели. "Что, гуляете?" весело спросил Колпаков, засунул руки в карманы. Ему нравилось смущать и чувствовать свою доброту и незлобливость.

"Гуляем, - ответила Люба звенящим голосом, - а что?" - А! Колпаков подмигнул парню и легонько толкнул его локтем в бок, словно подзуживая, - сестра?!". Но настроение было почему-то испорчено, он захотел вдруг наорать на них обоих и вытянуть по спинам ремнем. Раздражение, как морская вода, разъедало сердце, "Со мной, с фронтовиком..." - закипало внутри совершенно не к месту.

Парень согласно хмыкнул и еще больше выпрямился, словно принимая сторону Колпакова и заранее во всем с ним соглашаясь, а Люба демонстративно отвернулась.

"Ладно, не буду вам мешать, - бодро произнес Колпаков, не буду мешать". И опять подмигнул, толкнул в бок парня, тот сплюнул и тоже отвернулся. Колпаков быстро пошел прочь, не понимая, зачем вообще заговорил с соседской дочкой и с ее хахалем. А когда подружка, пользуясь моментом, легла на бок и, водя ладонью по его груди, попросила денег, то он резко скинул ее руку с себя, прошелся, задев стаканы, наглой походкой голого пятвдесятилетнего мужчины и, вынув из пцджака деньги, положил их на подоконник, а потом молча лег обратно. Ночь была тогда светлая, но уже не белая, кружевные занавески раскидали по комнате рябые тени. Колпаков не любил деньги, не очень любил он и женщин. Не смэрть, а старость подходила с косой, Колпаков жертвовал на себя.

После встречи на улице Любка ненадолго надулась, но Колпакову было на нее наплевать, а с парнем он познакомился поближе, узнал, что его зовут Анатолием, что он работает на заводе вместе с Любкой, Любка хочет поступать в институт, что токарь, что служил на Дальнем Востоке и что однажды...

Когда Колпаков вернулся из командировки, Толька с Любкой поженились и Любка уже ходила по квартире валко, словно буксир на волнах. Толя стал часто заходить к Колпакову в комнату, они курили, играли в шахматы. Толя уже не выходил курить на лестницу, он осунулся, стал прижимист, в коридоре на шкафу пылилась стопка учебников, перевязанная крест-накрест бечевкой.

Иногда выпивали.

Соседка - в прошлом жена имевшего неплохую должность и зарплату человека, который пропал, но реабилитировав не был.

Колпаков узнал об этом от приятелей, с которыми пил пиво, но никогда не задевал этим соседку, а та, к работе непривычная, очень быстро огрубела, одна воспитывая Любку после эвакуации.

И теперь, когда Петровна без стука открывала дверь и, уперев руки в бока, видно вспоминая богатую жизнь, произносила:

"Анатолий, что такое? Я за вас буду мясорубку крутить?!", Колпаков понимал, что она напрашивается на скандал, Он, ухмыляясь, выталкивал Тольку в коридор и специально пьяно выговаривал, "Толенька, зять, помоги теще... Ну!" Глаза у Толи наливались кровью. "Что кричите, мамаша, " - цедил он сквозь зубы, но послушно шел на кухню.

Колпаков садился на стул и медленно на нем раскачивался;

ему положительно нравились и Толя, и Люба, и Петровна. "Домработницу держали, - вяло думал он, - ну и что?" После кухни Колпаков открывал никний ящик шкафа и смотрел на медали, не трогая их. Медалей было много, о войне он рассказывать не любил.

С рождением ребенка Петровна сильно изменилась, стала меньше дергать Тольку, но смотрела на него уже будто намэртво вцепившись. Колпаков по воскресеньям замечал, свдя на кухне, такой взгляд, поднятый от кастрюли.

После получения свидетельства о рождении Толя, Люба с ребенком, гости ввалились в коридор. Собственно, ввалились только гости. Люба, сияющая, в синем платье, вошла медленно, осторожно держа в руках белый сверток. Толя с растерянным лицом вился у нее за спиной. Да и гости ввалились как-то тихо и вроде бы с почтением. Колпаков стоял в кухонных ; _.. дверях с папиросой в зубах, в брюках с подтяжками и беседовал с Петровной, вдыхая вкусные запахи и отчего-то злясь на себя, а когда он зашел к себе в комнату и нерешительно опустил подтяжки, чтобы переодеться, в дверь постучали, молодой отец просунул в щель стриженную под полубокс голову и пригласил Колпакова к столу.

Колпаков немного помедлил, но затем быстро надел новую рубашку, накинул подтяжки, пригладил волосы и даже попытался заострить пальцами стрелки на брюках, после чего вышел из комнаты.

От множества запахов у Колпакова потекла слюна, он сглотнул, поздоровался и принялся искать глазами,куда бы сесть, суетливо и настороженно. Стол был богатый, Колпаков быстро опьянел. Толька же надрызгался совершенно и изредка кричал с другого конца стола: "Сосед!", пытаясь свистнуть в два пальца.

О ребенке забыли все, кроме Любы, которая временами выекакивала из соседней комнаты и шипела на гостей: "Да тише вы, тише!" Колпаков познакомился только с соседом по столу. Соседа звали Васей. Он был торговым моряком, плешивым не по возрасту. Напротив сидела его жена с огромным шиньоном на голове, довольно плотненькая, как отметил про себя Колпаков. Васина жена что-то громко рассказывала про Европу, но сам Вася больше молчал и ел вареную картошку с укропом, запивая ее вод&й.

Потом Колпаков захмелел еще сильнее и видел только, как почернело небо, некоторые гости стояли у окна и курили. Дым поднимался вверх и выскальзывал на улицу, в душистый ночной воздух. "Возьмите буше, вы буше, возьмите! - услышал Колпаков голос моряцкой жены - На Невский за ними перлись". Ее кто-то благодарил. Колпаков встал и, перебирая руками стулья, пошел к двери в комнату, где лежал чужой ребенок, открыл ее толчком руки и вошел туда,, чувствуя, как надувается на шее жила.

Любка сидела в углу и плакала. "Что-то я не углядел за столом", - подумал Колпаков. "Эй, мама молодая, - окликнул он ее,

- как назвали-то?" И, услышав ответ, повернул голову к высокой деревянной кроватке, где завернутый в одеяло лежал человеческий детеныш Юра, морща маленькое личико в белом чепчике.

На улице совсем стемнело, и сквозь тяжелые шторы в комнату едва проникали пятна фонарей. Тени расчертили потолок, как стрижи. Ребенок спал, отблеск от лежащей на полу тарелки освещал на стене портрет Первого Космонавта, тяжелые бордовые шторы висели неподвижно и немного мрачноват был их почти черный в темноте цвет, бархатистый мерцающий сливовый цвет перезревшего плода. Казалось, еще немного и шторы оборвут крючки и зацепки и свалятся на пол, сложившись и вздувшись плотным своим материалом, как пена, а в них, в их черной липковатой мякоти, останется ждать своего часа твердое влажное ядро.

Гости почти все разошлись, некоторые еще обвисали на стульях, кто-то курил у окна. Анатолий дремал в углу. Гостей провожала до дверей Петровна. Колпаков не захотел принимать сиротский вид засидевшего гостя и пошел курить на кухню. Свет там был выключен, и, услышав в темноте чьи-то шаги, пара на стуле почти не пошевелилась, рука на бедре женщины была осторожно и жадно напряжена. Они мычали в поцелуе, и Колпаков узнал моряка Ваську. Дикое веселье охватило Колпакова, он кашлянул, а потом звякнул тарелками. Те не обратили на него никакого внимания, и Колпаков неожиданно смутился, резко повернулся и, пошатываясь, побрел курить на лестницу.

Пеленки, сохнущие целыми днями на кухне, ставшая молчаливой Люба, Петровна, с головой окунувшаяся в угар выращивания ребенка, как матерый садовод д е т и ночь трудится на своем участке, устраивая парники со светом и поливом... Они почти не маш 1али ему...

Анатолий работал как вол, приходил на кухню усталый и злой, Колпаков даже иногда осаживал его, когда тот принимался в отсутствие Петровны рычать на Любу. Толька матерел на глаrrv- * г зах, и Колпакова начинали раздражать эта суета,. - г и хотелось куда-нибудь уехать, уйти. Он уходил пить пиво, стоял на осеннем^етру, пена прыгала из кружки пористой содовой каплей, летела вниз и с мокрым чмоканьем прилипала к асфальту, в ней быстро лопались маленькие пузырьки газа, и на сыром асфальте оставались только очертания, обметанные белым.

Колпаков щурился, вытягивал губы, холодное толстое стело кружки касалось нижних зубов. Он всегда так пил пиво, как бы придерживая зубами приятную тяжесть. Пиво горчило, соломенного цвета напиток неуклше ворочался в широком цилиндре, ветер дергал Колпакова за плащ.

Шли годы, как прохожие по осенней улице, не делая зла и не запоминаясь. Перед дождем болели суставы и кололо в боку, Приближалась пенсия. Подруги его становились терпеливыми и крикливыми, все чаще он заходил к ним просто так, посидеть на кухне, послушать вздор. Узнал тайком про сыновей, у них было все в порядке. Каждый уже вытащил свой билет и не мучился тоской по отцу, было еще рано или уже поздно, а сам Колпаков не хотел появляться и что-то объяснять. Он понимал, что сыновья взрослые и обязательно, словно дорогого подарка, будут ждать объяснений, или оправданий, или обвинений - какая разница...

А это Колпакова не устраивало, да и не мог он войти в чужую жизнь ни родным, ни чужим человеком, он не был брошенным стариком, но и сам никого не бросал.

Первая семья развалилась еще до войны, когда он в выбеленных зубным порошком парусиновых туфлях зашел в комнату и от светлой тишины, от настоянной на солнце пыльной дремы ему вдруг захотелось не поверить и оказаться правым, ему вдруг захотелось стать честным, чистым, блестящим, как поручень в ветреный и солнечный день. Он думал тогда, что все обойдется, она ушла к матери, прихватив с собой ребенка, ненадолго, почти с радостью, предвкушая возвращение, да и он так думал; так иногда дети с буйным весельем начинают крушить свои постройки из песка, детей пугает завершенность и кажущаяся неподвижность, разрушив же, начинают строить заново, либо их зовут обедать и они убегают, стряхивая темные от сырого песка ладошки и оставив за собой руины. Началась война, а он и не знал, есть у него семья или нет. Писем Колпаков не получал.

Иногда Колпаков встречал в городе Анатолия. Тот бросил семью и занимался неизвестно чем, но явно где-то работал или у кого-то жил, как догадался Колпаков, видя /его незапущенный вид. У Анатолия с Любкой ничего не назревало, хотя они, когда расставались, снабдили разрыв длинными монологами, подслушанными у телевизора. Колпаков сидел у себя в комнате и курил, наблюдая как в противоположном окне женщина поливает цветы. За стеной в коридоре слышались голоса Толи и Любы. Колпакову было все равно, но все чаще он по самым ничтожным поводам казнился, устраивал себе душевный трибунал и сухо, желчно судил начальство, товарищей по работе, случайных прохожих, которые ещ чем-то нравились, в этом разводе он оправдывал Любку, оправдывал почти бессознательно, рассуждая междометиями: "Э-эх...

д а а... Любка, Любка", - и качал головой, а потом, неожиданно для себя, приговаривал их обоих и чувствовал собственное бессилие и ненужность.

Маленький Юрка, бледный худенький детсадовец, похожий на выросшую в полутьме фасоль, когда мать выходила на работу, оставался с бабушкой. Он часто болел. Колпаков тоже стал часто болеть, пил лекарство, подолгу курил; выздоравливающий Юрка слонялся по квартире в клетчатой буденовке из "детского мира", с перевязанным ухом и с игрушечным автоматом в руках.

Петровна жарила Юрке оладьи на подсолнечном насле. Терпкийдымный запах шипящего жирного теста тянулся по коридору и заползал в комнату Колпакова, Колпаков выбирался наружу и тоже шел себе что-нибудь готовить.

Одно время он вдруг привязался к Юрке, стал покупать леденцы в фиолетовых фантиках и выдавал их Юрке вечерами, когда приходил с работы, по одной штуке. Тот тихо благодарил и совал конфету в карман штанишек, но, однажды, Колпаков, стоя у сковородки, заметил в помойном ведре фиолетовую бумажку. Он мог и не обращать на это внимания, что тут такого, не с фантиками же есть леденцы, но подошел к ведру, зачем-то вытер руки и стал вылавливать среди ошметков чужого мусора, картофельных очисток и прочей дряни покрытую слизью фиолетовую бумажку. И когда почувствовал в пальцах твердое тельце конфеты, вытащил ее из помойного ведра и некоторое время на нее смотрел, поджимая губы, а швырнув обратно, принялся мыть руки хозяйственным мылом.

Это маленькое открытие его больше обрадовало, чем огорчило. Он подумал, что, наверное, не зря решил тем довоенным днем первый раз после свадьбы зацепить полную молодую женщину с русой косой и голубыми глазами, называющуюся его женой; его жизнь, все ее перегибы и изломы, приобретали несколько иной смысл, чем раньше, и Колпакова это очень радовало. Сейчас, в старости, когда он вдруг понял, что все, случившееся с ним в жизни, было чередою бед, Колпаков, моя руки под струей горячей воды из кухонного крана, решил немного разориться и купить на зиму баночку дорогого рыночного меда! *ве баночки! Три!

Он был еще полон если не сил, то энергии, но все чаще и чаще по ночам болело сердце и он, нащупывая в темноте цилиндр с валидолом, просыпал половину таблеток на пол и, замерев, слушал, как некоторые из них катятся, часто постукивая по половицам, а потом на что-нибудь натыкаются и валятся на бок с еще слышным шлепком.

По утрам Колпаков просыпался быстро, долго лежал в кровати, слушая, как тикают часы, и ни о чем не думал. Обстановка в комнате не менялась много лет, и Колпакоиу временами казалось, что он сам стал частью этой обстановки, замер, засох^ как жук, попавший между рам, оставил на свету плотный хитиновый панцирь, Когда Юрка пришел из школы с разбитыми губами и носом, с красными от слез глазами, мокрым галстуком в руке и в белой рубашке в кровавых пятнах, Колпаков вдруг заволновался. Юрка, всхлипывая, прошел мимо него на кухню, а Колпаков стоял в корвдоре, почесывая грудь, и смотрел ему вслед из-под мохнатых бровей, пряча в морщины улыбку. Сердце забилось радостно, словно чужая кровь возродила в нем былые силы, он даже приосанился чуть-чуть. За дверью начала кричать Петровна, и Колпаков пошел на кухню, где закурил, стоя в дверях и чему-то уже открыто улыбаясь.

Как можно было понять из криков, Петровна хотела тащить Юрку в школу, Крики перемещались за стеной, и, наконец, Юрка выскочил из комнаты, зацепился за ряд трехлитровых пустых банок и упал во весь рост, как нырнул.

Он как-то странно засипел и, моментально вскочив на ноги, со всего маху ухнул ближайшей банкой об стену, крупные зеленые осколки со стуком попадали на пол, словно яблоки.

Юрка вытаращил глаза, а потом кинулся яа кухню, проскочив мимо Колпакова и сбив пепел с его папиросы. Услыхав звук разбитого стекла, отворила дверь Петровна, Колпаков увидел ее щеку и прядь седых волос, Петровна вздохнула и резво выскочила уже с ремнем в руках, сверкнула раздутым чешуйчатым фартуком, топая на всю квартиру. Когда она пробегала мимо Колпакова, тот заметил ее мокрые от слез щеки. Он с любопытством наблюдал, чем все это кончится.

Петровна, выскочив на кухню, издала дикий крик, и ремень, просвистев в воздухе, грохнул пряжкой по столу. Звякнули тарелки.

Юрка уже испугался и зажался в угол в своей синей школьной форме и с опухшими разбитыми губами.

Колпаков думал, что если пацаненок саданет чем-то бабушку, то он ему покажет, думал Колпаков заботливо, как думают, ища предлог для действия, но Юрка ничем швыряться не стал, а Петровна, сама испугавшись своего поступка, села на стул и беззвучно заплакала. Юрка выбрался из своего угла.

- Э-э-э, Петровна, что за коррида, - молодым голосом произнес Колпаков. Та не отвечала.

- Я, конечно, не знаю, что тут и отчего, - как бы задумчиво произнес Колпаков, подчеркнуто пуская дым отвесно к полу и приподнимая брови, - но, думаю, что парня надо записать в бокс.

Петровна подняла голову и вдруг стала зачем-то оправдываться, она говорили, что не хотела, чтобы Любка разошлась с Толей, что ребенок растет без отца и что она делает все, что мажет, а Юрка отоял посреди кухни и задумчиво трогал распухшие губы пальцами.

Однажды Колпаков увидел, как Петровна, стряхнув с зонта дождевые капли, несла по коридору новенькие хрустящие боксерские перчатки, туго набитые волосом, чуть смоченные дождем и пахнущие кожей.

Колпаков, увидев это, юркнул к себе в комнатушку и стал прикуривать, ломая спички, задышал; острый приступ тоски и щемящего счастья сжали сердце, веки набухли, но Колпаков сдержал себя.

Когда же он увидел на коридорном шкафу отсвет от еще не потерявшей формы боксерской перчатки, похожей в темноте на неимоверно раздувшуюся кошачью лапу, он возненавидел Юрку как взрослого человека и перестал его замечать.

Дни тянулись за днями, Колпаков ударился в чтение, записался в районную библиотеку, ходил туда с авоськой и долго, тщательно, выбирал книги, подглядывал, что берут другие.

В самом расцвете старости,^ когда кожа почти не выделяет жира и на руках, словно пеницилин, спокойно оседает пыль, Колпаков вдруг предался угрюмым старческим мечтаниям; он мечтал о невозможном, набивал авоську книгами о самых экзотических и жарких странах, и чтение их было не действием, а воспоминанием. Ему казалось, что все, о чем пишут в этих книгах, происходило, когда он был молодым; изредка он удивлялся и что-то вполголоса бормотал. Любил он брать еще журнал "Здоровье" и внимательно, словно сводки, читал ученые статьи с множеством непонятных слов. Одно время он даже устроился работать сторожем, начал слегка попивать на небольшой излишек денег, но вскоре оттуда уволился из-за обвинения в том, что сжег чей-то электрический чайник.

В квартире же было все по-прежнему. Петровна гасла вместе с ним, все реже выходя на улииу. Работы у нее всегда было невпроворот, но теперь она делала только необходимое и часто сидела на кухне, подперев голову рукой, а Любка, то есть Любовь Андреевна, как всегда много работала, придя домой, ела щи, или что там приготовит мать, а потом, ненадолго вздремнув, принималась за стирку.

Юрка сильно не вырос, но черты его лица стали правильными, стал он симпатичным юношей, но ходил сутулясь. Школу Юрка закончил хорошо, после выпускных приходил по утрам домой с безумными глазами и заваливался спать. Он поступил на вечерний факультет Полиграфического института, днем где-то работал, Колпаков ввдел, как он, стоя по утрам перед зеркалом, мажет одеколоном прыщи, и, забираясь в свою комнату, разворачивал старый журнал с красочным разрезом трахеи. Во время отвальной, когда Юрку провожали в армию, Колпаков спал и сквозь сон слышал, как визжали девушки.

Зимними вечерами Колпаков аккуратно занавешивал окна, загибал концы занавесок за батарею, чтобы теплый воздух циркулировал по всей комнате; батарея напоминала Колпакоиу цедилку, как у кита, а может, у какой другой твари, о которой он читал в очередной книжке. Загнутые за батарею занавески, похожие на обмороженные уши, тихо волновались своими завитками, изгибами, плавными полными складками, чуть белесыми при свете лампы, они еле ввдно шевелили раковинами, прижав мочки к горячему крашеному железу и, казалось, потрескивали, но это ползли по стеклу, перебирая искристыми лапками, ночные морозные звезды. Колпакову надоела книга про Африку, он, опершись о спинку, поднялся со стула и поплелся на кухню. Любка жарила рыбу и, сидя на стуле, переворачивала ее ножом. Золотисто-коричневые корочки тушек лоснились, с их боков в кипящее масло осыпалась серая мука.

Колпаков прошелся по кухне взад-вперед, переставил в шкафчике стаканы. "Юрка-то как служит? - спросил Колпаков, нюхая воздух и глядя на Любкины плечи.

Та очнулась: "Что!" - "Юрке долго служить, я спрашиваю?,

- суетливо повторил Колпаков, поправляя брючный ремешок. "А-аа,

- протянула и сразу оживилась Дюба, - весной придет, когда..."

- затараторила она свое, накрыв сковородку крышкой, глаза у нее заблестели, но Колпаков заставил себя закашляться и, замахав руками, что извини мол, исчез в коридоре.

Через несколько месяцев Юрку посадили. Он вышиб зубы молодому дневальному за то, что тот плохо помыл пол. Это узнал Колпаков от Любки, которая, вернувшись из части, рыдала на кухне, раскинув по столу руки и мотая головой с растрепавшимися седыми волосами.

А потом взяла, да и вышла замуж и уехала к мужу в другой район. И Колпаков остался с Петровной вдвоем. Но спокойной жизни не получилось, он стал подозревать, что старуха слегка повредилась, когда увидел, как она мешает суп поварешкой, как-то странно мешает, два раза по кругу и вдруг резко - р-раз!

- взболтнет, два раза по кругу и опять - р-раз! - И он начал пристально наблюдать за ней в дверную щель, как только представлялась такая возможность и обнаружил в ее поведении еще очень много странностей. Колпаков унес с кухни в комнату чайник и все свои кастрюльки, - от греха подальше.

Изредка наезжала Любка, привозила старухе индийский чай, прибиралась и уезжала. Выглядела она хорошо.

И вот теперь, когда Колпаков остался в квартире совершенно один, потому что старуху увезли сторожить квартиру нового Любиного мужа,Вернулся из дисциплинарного батальона невысокий крепкий парень с ровным загаром на лице и короткими светлыми волосами.

Нельзя сказать, чтобы Колпаков испугался, просто он понимал, что должен начаться ^раж, а сил выносить надрывные молодые жалобы, похожие на угрозы, у него уже не было.

Колпаков за последнее время сильно сдал, стал хуже видеть, на улицу выходил редко, даже пенсию ему приносили домой.

Колпаков был рад, что Юрка ничего не стал у него спрашивать, а молча вышиб плечом дверь в комнату и надолго там скрылся.

Шло на лице уже засохло; оно сжимало и стягивало его.

Старик помочил помазок в воде и начал бриться заново, руки дрожали, и он сдела несколько неглубоких порезов, жидкая кровь заструилась по шее, по подбородку, под ухом."Нехорошо, ох нехорошо г думал Колпаков, залепляя порезы кусочками газеты.

Он пошел на кухню, забрал из ящика стола все свои ножи и вилки и отнес их в свою комнату. Потом собрал всю бьющуюся посуду и тоже отнес. "Наведет сейчас приятелей и начнется трамтарарам, - с тоской представлял Колпаков последствия Юркиной радости, - переблюются все, а мне тут ходи".

Он решил даже уйти на целый день из дома, но подумал, что его, грешным делом, могут потом в дом и не пустить, и остался.

Чашки он разложил на кровати так, чтобы они не касались.друг дружки, вилки и ножи спрятал в нижний ящик шкафа, посуду Колпаков любил.

Ецу не понравилось, что одни вилки легли зубьями в одну сторону, а другие в другую, и он положил все одинаково, газетные кусочки высохли и отвалились от лица. Ящик закрылся сухо, древесина крякнула. Колпаков надел чистую рубаху, подтяжки, затем причесался, роняя волосы на пол, и выровнял на полочке книги.

Осмотрелся, На столе чернели швейцарские часы, только сложные витые стрелки блестели тускло и медные цифры.

Два часа дня. Дверь резко отворилась, Колпаков поджал губы и резко вскинул голову - на пороге стоял переодевшийся Юрка и смотрел на Колпакова светло и нагло.

- Где все? - спросил он старика.

- А что я - знаю? - ответил Колпаков, чувствуя запястья ми прохладную влажность чистых, чуть не хрустящих манжет, Не знаю.

Юрка хотел еще что-то сказать, но сдержался и вышел, притворив за собой дверь.

Прошел час, другой. Колпаков попытался читать, но не читалось, тогда он вынул из кармана деньги, пересчитал ж и положил на стол, на самое видное место.

Захотелось есть. Колпаков взял с кровати кастрюльку, пошел на кухню, сварил вкрутую два яйца и быстро съел их, кроша много желтка на вогнутые ирйки, после чего вернулся обратно.

Прошел еще час. Другой. Никто не приходил, не напивался, не тревожил его, только на дне двора о чем-то кричали дети.

Тогда Колпаков снял с чашек газету, положенную для защиты от мух. Чашки лежали посередине красного одеяльного ромба, блестящие, с золотыми ободками, с цветками по краям.

У Колпакова подогнулись ноги, и он упал на стул. Жгучие парафиновые слезы катились по щекам, и Колпаков размазывал их ладошкой, тихонько всхлипывая и ужасаясь собственному плачу, первому за последние лет трвдцать-сорок. Старость кончилась.

Кончилась старость, а смерть, обманутая им в иолодости, на него обиделась, или же вовсе про него забыла, крепкого.

Надулась и опала занавеска.

Ирина Ратутаинская

–  –  –

Нет, мне не страшно: через год, Дыша осторожными ночами, Я доживу до той печали, Назвать которую - исход.

Петух проплачет мне свободу, А здесь - коленями в грязи Мои сады роняют воду И воздух Севера сквозит.

И как нести чужой планете Едва не слезы - как домой...

Неправда, страшно, милый мой!

Но сделай вид, что не заметил.

Ну что ж - весна!

Улыбка обезьянки.

Лукавые очистки апельсинов, Портовый воздух между влажных стен.

Нам ворожат Печальные цыганки, И мы во сне дцыхаем, обессилев, Предчувствие дождей и перемен.

Ну что ж, пора...

–  –  –

Кому дано понять прощанье Развод вокзальных берегов?

Кто может знать, зачем ночами Лежит отчаянье молчанья На белой гвардии снегов?

Зачем название - любовь?

А лучше б не было названья.

ххх Догорят наши письма - и будет хороший сентябрь.

Отшумят перелеты - и всех нас минуют потери.

Горьковатый покой Навсегда разольют по сердцам свет над вишней и дом за горою И все, как хотели.

Мы залечим обвды, Забудем, как прячут глаза, Соберемся все вместе и сдвинем веселые вина.

И с улыбками вспомним историю блудного сына Эмигранта, Который с повинной вернулся назад.

ххх О, вы знаете слово?

Да вы не поляк ли, мой милый?

Королеве положено длинное платье.

Да старушечий глаз Присмотреть, чтоб достойно грешила, Чьи-то перья в пыли - да любовь Да на четках распятье.

А у нас холода да беда Не сезон для элегий.

И на наш эшафот не прольется холопская жалость.

Королевское "нет" нам осталось Из всех привилегий.

О, не спорьте, мой милый.

Уж вам ли не знать, что осталось.

Ленинградский триптих Этому граду никто не поднимет век.

Улица взведена - только не побеги!

В городе мертвых - живому держать ответ.

Слышишь - по лестничной клетке - их сапоги?

В этом забвении - век не расти траве, В этом молчании - только кричать во сне!

Наше дыхание - здешней зимы трофей, И на губах у прохожих не тает снег.

Итак, Купанье Черного коня На Черной речке.

Всплеск диагонали!

И офицеры встали у воды.

Итак - снега над белыми полями И вкус свободы тает на губах.

Наш ход - из клетки в клетку.

Нет, не плачь.

Пусть не тебе - корона королевы.

Не плачь, не снись.

Мое каре смертельно.

Как просто подстрелить мою планиду:

Не росчерком - движением руки - одним.

Не надо.

Не смотри туда.

Не в первый раз над белыми полями Такой декабрь Смешенье пуль и крыльев.

Зачем нам знать, Когда река чернеет?

Песня кошки, которая гуляет сама по себе Серенький грустный дождь вдет А я сижу на трубе.

В подъезде кто-то кого-то ждет, А я сама по себе.

За мной протянулась цепочка следов, Стекает с усов вода.

А дождь до утра зарядить готов, А может быть, навсегда.

Деревья будут чернеть сквозь туман, Руки подняв в мольбе, А я по крышам уйду одна Опять сама по себе.

От злых и ласковых я уйду, И будет дождь, как теперь.

Я знаю людей - и я не войду В раскрытую ими дверь.

Они погладить меня захотят, Позволят ходить по коврам, А если утопят моих котят То мне же желая добра.

И снова будет чья-то вина Лежать на моей судьбе.

Но я по крышам уйду одна Опять

–  –  –

Сегодня утро пепельноволосо.

И, обнимая тонкие колени, Лениво наблюдает птичью россыпь Во влажном небе. Бремя обновлений Сегодня невесомо: ни печалей, Ни берега в бездонной передышке!

И ремешки отброшенных сандалий Впечатаны в скрещенные лодыжки.

И безмятежный взор влекут осколки Витых ракушек, сохнущие сети, Песчинки да сос новые иголки, Да звон и легкость бытия на свете.

–  –  –

По хлебам России бродил довоенный ветер, А смешной гимназист, влюбленный во все на свете, Изводивший свечи над картами Магеллана, Подрастал тем временем. Все по плану Шло, не так ли, Господи? Под холодным небом Бредил всеми землями, путая быль и небыль.

- Апельсиновые рощи Сорренто, - шептал и слушал, Как чужие слова застилают печалью душу.

- Варвары спустились в долину, - твердил он по-латыни, И рвалось, как из плена, сердце к этой долине.

А когда уездный город Изюм занесло снегами, Он читал, как рабыни, давя виноград ногами, Танцевали над чаном под хохот медных браслетов, И от этого сохло горло, как прошлым летом.

Со стены улыбался прадед в литых лосинах, Бесконечно юный, но потускневший сильно.

Застекленный декабрь стоял, как часы в столовой, И смотрел, и ждал, не говоря ни слова.

А потом весна-замарашка в мокрых чулках Тормошила, смеясь, и впадинку у виска Целовала - и мальчик немел от ее насмешек.

Все уроки - кубарем! Все законы - смешаны!

Он бегал посмотреть ледоход, и ветер апреля Выдувал облака соломинкой. Марк Аврелий Ждал с античным терпеньем, открыт не на той странице.

Продавали моченые яблоки. Стыли птицы В синеглазой бездне, выше колоколов!

И для этой печали уже не хватало слов.

И рука отчизны касалась его волос...

Он как раз дорос до присяги, когда началось, Он погиб, как мечтал, в бою, защищая знамя.

Нам бы знать - за что нас так, Боже?

А мы не знаем.

2 мая 1983, малая зона Их пророки обратятся в ветер, В пепел обратятся их поэты, И не будет им дневного света, Ни воды, и не наступит лето.

О, конечно, это справедливо:

Как земля их носит, окаянных!

Грянут в толпы огненные ливни, Города обуглятся краями...

Что поделать - сами виноваты!

Но сложу я договор с судьбою, Чтобы быть мне здесь И в день расплаты Хоть кого-то заслонить собою.

–  –  –

И предадут, и тут же поцелуют Ох, как старо! Никто не избежал.

Что ж, первый век! Гуляй напропалую, Не отпускай потомков с кутежа!

Весенний месяц нисан длится, длится Ночных садов мучительный балет.

Что поцелуй? Пустая небылица.

Все скоро кончится. За пару тысяч лет.

Но этот месяц - на котором круге? Дойдет до нас, и прочих оттеснят,

И скажут нам:

- Пойдем умоем руки, Мы ни при чем. Ведь все равно казнят.

20 апреля

–  –  –

Манделыптамовской ласточкой Падает к сердцу разлука, Пастернак посылает дожди, А Цветаева - ветер.

Чтоб вершилось врашенье вселенной Без ложного звука, Нужно слово - и только поэты За это в ответе.

И раскаты весны пролетают По тютчевским водам, И сбывается классика осени Снова и снова.

Но ничей еще голос Крылом не достал до свободы, Не исполнил свободу, Хоть это и русское слово.

25 апреля

–  –  –

Ну, так будем жить, Как велит душа, Других хлебов не прося.

Я себе заведу ручного мыша, Пока собаку нельзя.

И мы с ним будем жить-поживать, И письма читать в углу.

И он залезет в мою кровать, Не смывши с лапок золу.

А если письма вдруг не придут Ведь мало ли что в пути!/ - Он будет, серенький, тут как тут Сердито носом крутить.

А потом уткнется в мою ладонь:

Ты,мол, помни, что мы вдвоем!

Ну не пить же обоим нам валидол, Лучше хлебушка пожуем!

Я горбушку помятую разверну, И мы глянем на мир добрей.

И мы с ним сочиним такую страну, Где ни кошек, ни лагерей.

М в два счета отменим там холода, ы Разведем бананы в садах...

Может, нас после срока сошлют туда, Но вернее, что в Магадан.

Но когда меня возьмут на этап И поведут сквозь шмон, За' мной увяжется по пятам И всюду пролезет он.

Я его посажу в потайной карман, Чтоб грелся под стук колес.

И мы сахар честно съедим пополам По десять граммов на нос.

И куда ни проложена колея Нам везде нипочем теперь, Мы ведь оба старые зеки - я И мой длиннохвостый зверь.

За любой решеткой нам будет дом, За любым февралем - весна...

А собаку мы все-таки заведем, Но в лучшие времена.

8 августа 1984

–  –  –

Лилии да малина, Горностаи, белые псы, Да знамена в размахах львиных, Да узорчатые зубцы.

По настилам гремят копыта, Вороненая сталь тепла.

И слетает кудрявый свиток С перерубленного стола.

А с небес - знаменья да рыбы, Чьи-то крылья и голоса.

Громоздятся в соборы глыбы, Но пророки ушли в леса.

Рук иудиных отпечатки На монетах - не на сердцах.

Но отравленные перчатки Дарят девочкам во дворцах.

–  –  –

Я доживу и выживу, и спросят:

Как били головою о топчан, Как приходилось мерзнуть по ночам, Как пробивалась молодая проседь...

Я улыбнусь. И что-нибудь сострю И отмахнусь от набежавшей тени.

И честь воздам сухому сентябрю, Который стал моим вторым рожденьем.

И спросят: не болит ли вспоминать, Не обманувшись легкостью наружной.

Но грянут в памяти былые имена Прекрасные, как старое оружие.

И расскажу о лучших всей земли, О самых нежных, но непобедимых, Как провожали, как на пытку шли, Как ждали писем от своих любимых.

И спросят: что нам помогало жить, Когда ни писем, ни вестей - лишь стены, Да холод камеры, да чушь казенной лжи.

Да тошные посуды за измену.

И расскажу о первой красоте, Которую уввдела в неволе.

Окно в морозе! Ни дверей, ни стен, И ни решеток, и ни долгой боли Лишь синий свет на крохотном стекле, Витой узор - чудесней не приснится!

Ясней взгляни - и рассветет сильней Разбойничьи леса, костры и птицы!

И сколько раз бывали холода, И сколько окон с той поры искрилось Но никогда уже не повторилось Такое буйство радужного льда!

Да и за что бы это мне - сейчас, И чем бы этот праздник был заслужен.

Такой подарок может быть лишь раз.

А может быть, один лишь раз и нужен 30 ноября 1983 Ирина Ратушин екая родилась в Одессе в 1954 году.

Окончила физический факультет Одесского университета.

Осенью 1982 года была арестована по обвинению в "изготовлении и распространении" собственных стихов.

ПРИГОВОР: семь лет лагерей и пять лет ссылки. В 1988 году была освобождена и выехала для лечения в Англию. Затем лишена советского гражданства.

–  –  –

ВОСПОМИНАНИЯ

Эти записки отец начал систематически вести года за три до смерти. Но еще раньше, не раз и не два, отдельные скжеты-байки обкатывались в устном варианте. Рассказчик он был великолепный...

В итоге - девять толстых больших тетрадей, исписанных мелким, трудно поддающимся расшифровке почерком. Ему было о чем рассказать. Семья кадрового офицера, война - от первых до последних дней, Политех, радиационная физика, первые опыты с плазмой, работа в Императорском Университете Аддис-Абебы от Юнеско, в последние годы - экология.

Все это вписано в личный и семейных контекст, на всем ясный отпечаток индивидуальности, собственного взгляда на людей и на жизнь с ее разнообразными нелепостями.

Трудно судить, обладают ли эти записки литературными достоинствами, да и вообще - какие критерии к ним применимы?

Вещь, очевидно, на грани, на стыке жизни и литературы.

Будем ли мы дальше публиковать эти странички в нашем издании - зависит от восприятия, от реакции читателей. Отец никогда впрямую не говорил о том, что он хочет видеть их напечатанными, однако о том, что мы готовим отрывок для "Сумерек" знал. Когда был готов машинописный вариант, он уже не мог читать. Скоро его не стало...

После всех тягостных хлопот, связанных с похоронами и прочим, в его бумагах нашелся листочек, на котором он пробовал шрифт только что купленной по случаю старинной машинки "Континенталь". Одна фраза меня остановила.

"Не за то я терплю страдания неумения выразить себя, что нечем, а за то, что некому!" Пусть это будет эпиграф. Хотя бы теперь...

Д.С.

... Наш артлагерь был еще при.царях. Древним был и полигон. Сюда, в Лугу, выезжали три ленинградских артучилища.

Большущие склады. Полк АКУКС /Артиллерийские курсы усовершенствования командного состава". Просто полигон и еще опытный полигон со своими службами и многое другое. Все каменные постройки - начала века, из красного кирпича с белой отделкой, добротные и приземистые, и люди под стать. Из этих людей и техники и получился потом Лужский Рубеж, в основном артиллерийский.

А ранним, ясным воскресным утром над этим строго распланированным укладом, над пищеблоками, палатками и красными складами и домами появилось нечто марсианское, фантастическое, почти беззвучное, какая-то рама. Она то сверкала на солнце, то исчезала, ее было видно то выше, то вдруг ниже. Нас разглядывали. Дневальные заорали: "Самолет в воздухе!" Другие кричали правильнее: "Воздушная тревога!" М повскакали и не знаем, ы что делать. Тут подбежал, делая одной ногой шаг покороче, чем другой, наш подполковник. "Наши палатки демаскируют наше расположение. Даю две минуты. Свернуть палатки, всем в лес". Была бы команда - исполнение будет! И вот мы в болоте, в 5 часов утра 22 июня 2941 года. Сыро, непонятно - как завтрак?

Рама сняла всю нашу суетню своими телевиками, улетела.

Следующая команда: "Из кустов не высовываться, принести пищу в термосах". Термосов при нас не было, они вообще если и были, то на складе. Приволокли варево в столовских бачках, забыли вз^ть ложки. Оказалось, что четверо уже вчера сперли ложки и торжествуя вытащили из-за голенищ. Так и позавтракали в очередь...

Тут пришла команда раскинуть "ложный" палаточный лагерь в 2-х километрах от истинного. Все мы должны разместиться в ложном лагере, какой же он ложный? Возились целый день. Пришло начальство, в какой-то тусклой форме, знаков различия не видно. Почему-то при бинокле.

Нам официально объявили, что коварные немцы вероломно нарушили нерушимое слово, но они будут разбиты. Безусловно. А лагерь все-таки нужно перенести в более укромное место.... Пожалуй, правильно. Если бы немцы решили бомбить наше "ложное" расположение, вот уж нам досталось бы!

В следующие дни были выпущены комвзводами второкурсники, им дали настоящие командирские ремни с компасом и свистком.

Свисток для подъема в атаку, неважно, что они назначались командирами орудий большой мощности, а компас - если заблудятся со своей большой мощностью i^e-нибудъ в тылу у врага. Еще им дали каждому сумку-планшет и лихую фуражку с черным околышем: черный околыш - значит артиллерист! А вот штаны и гимнастерки были курсантские. Кто же знал, что будет война, все командное обмундирование было в Ленинграде. Недопеченные комвзводы пачками исчезали. А нас обрадовали: мы будем проходить ускоренный курс военного времени - 6 месяцев. Почему шесть?

Ведь война кончится, а мы так и будем палатки с места нам мето таскать! И таскали. Еще два раза. Кроме того, бегали кругом нашего неуклкжего орудия, отрабатывая команду "Орудие к бою!" Учились привязке орудия к местности, занимались тактикой по картам территорий около нашей старой границы. Карт на Западную Белоруссию или Литву еще не успели для нас напечатать.

Сейчас там временно немцы. И было неясно, как далеко нам придется их отбрасывать. М ничего не знали, ничего не ввдели, ы только готовились к неизвестному будущему на неизвестных полях сражений и битв.

I I июля. Тревога, мы заслон. Выдали боевое оружие - польские карабины и 30 патронов, трофеи 1939 года. Мне повезло, достался наш ручной пулемет и три диска к нему. Пошли в Лугу как берсальеры, г де полушагом, где полубегом. На лужеком вокзале беженцы, их увозят в теплушках, все озабоченные и молчаливые. Мы стояли неподалеку строем, ни один из трех составов при нас никуда не ушел, а там и сям кучки красноармейцев - недельная небритость, пилотка развернута и натянута до ушей, шинель внакидку, обмотки, оружия не водно. Варят в котелках чтото на огне, устроенном среди кирпичей.

Узнали, что это войска из-под Риги, немцы уже в Острове.

Мужик, сказавший, был непохож ни на штатского, ни на военного, он поблагодарил нас за папироску и как-то исчез. Наверное, шпион - подошел, пересчитал нас и исчез!

Стало проясняться слово "заслон". Начало темнеть. Подошли какие-то невоенные грузовики. Мы в них набились и поехали.

Я тут знал каждый куст. Вот городок, вот поворот на Скребков, вот ноь&авод со своим ипподромом.

Машина остановилась. М с Лешей услышали свои фамилии, ы пошли за старшиной. Он всю дорогу молчал. А я узнал местность

- это речка Серебрянка, мы идем по ее северному берегу. Шли, шли, дошли. Тут впервые заговорил старшина: "вкопаться, держать под прицелом мост, действовать по обстановке"г т растаял в сумеречном лесу.

Мы первый раз в жизни окапывались. Когда стало темно, мы ушли в землю по грудь. Чем глубже, тем копать труднее. Лопатка невелика, а в окопчике пошла галька. Небольшой железнодорожный мостик на линии Псков - Луга - Ленинград. Дорога Варшавская - значит, где-то на Западе Варшава, а если наоборот, то 180 км до Ленинграда. Небольшой мостик, небольшая речка;

небольшие кусты.

Решили спать по очереди. Нам никто не помешал. В голове какая-то муть, сильно пахнет болиголов, его тут заросли. Когда окончательно рассвело, стали понемноззу подкапываться поглубже. Польский Лешин карабин оказался хитрым, у него затвор запросто вываливается, едва разгадали, как сделать так, чтобы держался. Но уверенности не было. Ручной пулемет я чуть-чуть знал по плакату на стенде. Вроде бы все в порядке.

Захотелось пить, захотелось есть. Воду добывали, поднявшись выше по Серебрянке (.а то мы свою "позицию" демаскируем).

У нас было по пачке горохового концентрата и по три больших ржаных сухаря. Сухари съедобны, а горох чересчур солон. И опять все тихо.

На вторую ночь нечаянно уснули оба. Проснулись от холода и какой-то непонятной тревоги. Уже второе утро, а к нам никто, ни с той, ни с другой стороны. Старшины все нет, а ведь, наверное, один он и знает, что мы тут сидим, как сказал Леша, "на местности безызвестности". Разговаривали между собой мало.

Не знали, что говорить, что делать.

И вот, когда солнце уже вставало, что-то в той стороне за речкой зашумело, заметили что-то вроде дыма над лесом. Скоро все было ясно, к нашей сйевой позиции приближался оостав...

Вот он тормозит, вот останавливается, не доехав до моста. Что такое? Распахиваются двери, из вагонов вываливаются немцы. Все с полотенцами, все в нижних рубахах, все с зубными щетками.

Торопятся к нашей Серебрянке зубы чистить. М переглянулись.

ы И тут я саданул очередь в диск длиною. Никто не упал, все побежали, я переставил диск, переприцелился и дал по вагонам.

Куда там! Я, наверное, и до Серебрянки недострелил. Да откуда мне знать? Но немцы испугались больше, чем я.

Паравоз погудел, погудел и тронул состав, чтобы везти всех назад. Ясно, что во второй раз они не зубы чистить явятся. Ясно, что мы брошены и что все уже отошли. Мы, не сговариваясь, выползли из своего окопчика. У меня остался еще диск, у Леши карабин и 30 патронов, правда, не опробованный в бою, неизвестно, будет ли он стрелять. И мы рванули к шоссе тропой старшины. Пыхтели и топали, пока не вышли на шоссе. Оно было бесконечно пусто в обе стороны.

Вдруг со стороны Пскова мы увидели какую-то лохматую машину. Это трепыхался брезент. А под ним связка бумаг. Машина круто тормознула. "Вооружены? Патроны есть? Садись на задний борт, отстреливайся, если что". Мужчина снова влез в тесную для него кабинку, а мы втиснулись между какими-то тетками, За спиной архив сельсовета, из-од колес убегает пыль, и опять никого, ни в кустах, ни в канавах. А все-таки мы придержали немцев на десятвк минут. Не знаю, были ли это доблестные войска Рейнгарта или Майнштейна. Нечего им наступать в вагонах.

Много лет спустя я прочел такую официальную фразу: "Наши части в районе Порхова, Острова, Пскова отошли 10.07.41 на восток (не на Лугу!). Укрепрайон не был своевременно занят, так как пополнение было задержано (раздолбано) немецкой авиацией на станциях выгрузки. От Пскова до Ленинграда регулярных частей не было. Позднее, 14-17 июля, был создан Лужский Рубеж".

Если этот рубеж создавало такое точечное сопротивление, какое было у речки Серебрянки, то слово "рубеж" - это излишний пафос. Правда, 150-200 тысяч ленинградцев строили какой-то рубеж, но я лично никаких признаков его не видел - ни тогда, ни потом, в толстых книгах о Ленинградском фронте он не нарисован. Правда состоит в том, что встретив наш огонв под Лугой, немцы ушли через Гдов к Кингисеппу своими главными силами, и почти никаких крупных боев под Лутой, в Луге и после Луги не вели, а позже все лужское войско попало в окружение...

Ну вот, наконец, наш брезент в Луге, мы соскочили и пошли к своим ложным палаткам. Там вовсе шли сборы, подготовка к эвакуации. Нас не ругали и не хвалили. Наш отдел енный Громтире-басов не знал того чужого старшину. Прж построении за нас отвечали: "Выполняют задание", какое - никто не знал, но счет сходился. Теперь мы снова в строю.

Через несколько дней после Серебрянки, 2 августа, я был назначен в караул, на пост к вывезенному из лагерей имуществу. Это рядом с вокзалом, где есть погрузочные, приподнятые над полотном площадки. Караульный Устав я уже знал: "Стой, кто идет? Разводящий ко мне, остальные на месте!" и тому подобное. Я сжимал польский карабин. Я уже знал, как он стреляет, один парень из наряда показал. Стою, осматриваюсь. Оказывается, я стою среди гигантских штабелей гигантских снарядов.

И тут-то и начался главный звездный налет немецкой авиации на железнодорожный узел Луга, уж больно много там эвакогрузов скопилось. Значит - они прут с разны! сторон на мой склад, бросают бомбы, много бомб, все подсвечено, как на сцене, теми же немцами. Одновременно с десяток парашютов со светящимся составом спускается медленно-медленно на меня и на станцию. Стоны, крики, матерщина. Я не знаю, что лучше, отбежать от моих гигантов-снарядов, вдруг рванут, или около них притулиться - все-таки защита. Загорелась шпалопропитка. И надо же - всю копоть несет в мою сторону, да и жарко стало.

Интересно, рвутся ли снаряды от такой жары? Где этот чертов разводящий? Где зенитчики?



Pages:   || 2 | 3 |
Похожие работы:

«ПЫЛЕСОС модель: C-1540TF ИНСТРУКЦИЯ ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ C-1540TF.indd 1 20.09.2012 17:04:48 C-1540TF.indd 2 20.09.2012 17:04:48 МОДЕЛЬ: C-1540TF Благодарим за приобретение продукции Rolsen, которая отвечает в...»

«По благословению Мефодия, Митрополита Астанайского и Алматинского № 41 (450), 1 февраля 2009 г. ПРИГОТОВЛЕНИЕ К ПОСТУ ЖЕЛАНИЕ (Неделя о Закхее) адолго до начала самого Поста Церковь возвещает нам о нем и зовет нас встyпить в пpиготовительный пеpиод. К каждомy из важных событий цеpковного год...»

«СПИСОК АФФИЛИРОВАННЫХ ЛИЦ Акционерное общество "Невинномысский Азот" (указывается полное фирменное наименование акционерного общества) Код эмитента: А на 3 1 0 3 2 0 1 6 (указывается дата, на которую составлен список аффилированных лиц акционерного общества) Адрес эмитента: 357107 Россия, Ста...»

«УДК 821.111-312.4(73) ББК 84(7Сое)-44 Б51 Steve Berry THE KING’S DECEPTION © Steve Berry, 2013. This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency Перевод с английского языка Александра Шабрина Оформление серии С. Шикина Иллюстрация на переплете А. Дубовика Берри, Стив....»

«УКРАЇНСЬКИЙ АНТАРКТИЧНИЙ ЖУРНАЛ УАЖ № 9, 231-248 (2010) УДК 551.510 СОВРЕМЕННЫЙ РЕГИОНАЛЬНЫЙ КЛИМАТ АНТАРКТИЧЕСКОГО ПОЛУОСТРОВА И СТАНЦИИ АКАДЕМИК ВЕРНАДСКИЙ В.Ф. Мартазинова, В.Е. Tимофеев, Е.К. Иванова Украинский...»

«Годъ ІХХХІІ. ГОРНЫЙ ЖУРНАЛЪ ИЗДЛВАЕМЫЙ ГОРНЫМЪ УЧЕНЫМЪ КОМИТЕТОМЪ. Т оіуіъ четверты й. ДЕНАБРЬ. 1911 го д ъ. СОДЕРЖАН ЧАСТЬ ОФІІЦІЛЛЬНАЯ. а с си ст е н т а Г орнаго И н сти ту та стр. И М. Субботинз. (Ьен зоигіа е і 1е ‘Узаконенія и распоряженія ПравиёасііГНе 1а сЬІогаге йе р а ііа й іи т, с о т т...»

«АВАНГАРДСПЕЦМОНТАЖ Модуль индикации выносной "Вертикаль – МИ" Руководство по эксплуатации Версия 2.0 ГЮИЛ.470600.000РЭ Минск 2010 1. НАЗНАЧЕНИЕ Модуль индикации выносной "Вертикаль-МИ" (в дальнейшем МИ) предназначен для работы в составе комплекта оборудования системы противодымной защиты ППКПУ "Вертикаль" и системы адресной пожарной сигна...»

«Сборник докладов Игорь Окунев Размер государства и уровень развития демократии Классический вопрос о соотношении физических характеристик и уровня развития демократии впервые возникает в трудах Платона и Аристотеля. Древнегречески...»

«ДЕФЕКТОСКОП УЛЬТРАЗВУКОВОЙ НИЗКОЧАСТОТНЫЙ А1220 АНКЕР РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ Акустические Контрольные Системы Москва 2006 Руководство по эксплуатации А1220 АНКЕР СОДЕРЖАНИЕ 1 ОСНОВНЫЕ СВЕДЕНИЯ 1.1 Перечень...»

«Константин ПреображенсКий КГБ в русском зарубежье Бостон•2012•Boston Константин Преображенский КГБ в русском Зарубежье Научный редактор В. Снитковский Редактор М. Ахметова Copyright © 2012 by K....»

«4. Таможенный кодекс Таможенного союза от 27.11.2009 г. // URL:http://online.zakon.kz /Document/?doc_id=30482970#pos=5;-246 5. Васильев Г. Нормы ВТО станут приоритетными по отношению к Таможенному союзу // Независимая газета.– 2011. №78. – С.16....»

«УТВЕРЖДАЮ Председатель Комиссии по государственному регулированию цен и тарифов в Белгородской области _ В. Чепелев 17 мая 2013 года ПРОТОКОЛ заседания коллегии Комиссии по государственном...»

«AB SLOVO Олег Ермаков ИМЕНА ПРОРОЧАТ ЖИЗНЬ Метки Бога на душах людей Oleg V. Yermakov. – Names are foretold Life. The marks of God on the souls of people Тайна Имени — тайна Луны The secret of the Name is the secret of the Moon ЧИСЛОВО САКРАЛЬНАЯ ЛИНГВИСТИКА РИФМА ЧИСЛА, АРИФМЕТИКА СЛОВА Киев – 2017 Luna...»

«1. Угнанный 12 лет назад в Подмосковье автомобиль найден в Иркутской области 2. Чистая прибыль Байкальского банка Сбербанка составила более 15 млрд рублей 3. Средний прожиточный минимум в Иркутской области увеличился на 334 рубля в месяц 4. Умерший в реанимации в Ангарске годовалый ребенок подавился молочной смесью 5. На...»

«http://vmireskazki.ru vmireskazki.ru › Сказки народов Азии › Индийские сказки Хитопадеша (Жертва во имя долга) Индийские сказки Великий человек всегда скромен.Однажды к радже Шудраку пришёл слуга и сказал: – О государь, у ворот твоего двор...»

«АВАНГАРДСПЕЦМОНТАЖ УП 001 ББ02 ПРИБОР ПРИЕМНО-КОНТРОЛЬНЫЙ ПОЖАРНЫЙ И УПРАВЛЕНИЯ "ВЕРТИКАЛЬ" МОДУЛЬ ИНДИКАЦИИ ПОДЪЕЗДНЫЙ "ВЕРТИКАЛЬ-МИП" РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ ГЮИЛ437244.003РЭ Минск 2008 2 ОДО "Авангардспецмонтаж", РБ, г.Минск, тел.8(017) – 204 04 99 7 ОДО "Авангардспецмонтаж", РБ, г.Минск, тел.8(017) – 204 04 99 ВВЕДЕНИЕ. 14. ПО...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ЮЖНЫЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ УТВЕРЖДАЮ И.о. директора Института компью...»

«Voprosy filosofii i psikhologii, 2015, Vol. (4), Is. 2 Copyright © 2015 by Academic Publishing House Researcher Published in the Russian Federation Voprosy filosofii i psikhologii Has been issued since 1889. ISSN 2409-3602 Vol. 4, Is. 2, pp. 145-152, 2015...»

«ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ПОДГОТОВКА ПО СПЕЦИАЛЬНОСТИ "УЛЬТРАЗВУККОВАЯ ДИАГНОСТИКА". 1.Ультразвуковая диагностика. Общие вопросы. Всего учебных часов: 142 Лекций: 40 Семинаров и практических занятий: 102 1.1.Основ...»

«Лист1 Открытое акционерное общество МегаФон Стр. / Список аффилиров Аффилированно ФИО: Окунь Александр Ефимович Место жительства: РФ Основание: Лицо является членом Совета директоров (наблюдательного сов...»

«ОГЛАВЛЕНИЕ БЛАГОДАРНОСТИ АВТОРА................................................ 9 ПРЕДИСЛОВИЕ....................................................... 11 ЧАСТЬ I Что представля...»

«Информация для прессы, Санкт-Петербург, 7 июня 2012 года ЛЕТО В НОВОЙ ГОЛЛАНДИИ: ПРОГРАММА ОТКРЫТИЯ 16, 17 июня Новая Голландия вновь откроется 16-ого июня. Для гостей острова снова заработает: газон с шезлонгами и кострищем, площадка д...»

«ФЕДЕРАЛЬНЫЙ АРБИТРАЖНЫЙ СУД МОСКОВСКОГО ОКРУГА (127994, г. Москва, ГСП-4, ул. Селезневская, д. 9) ИСТЕЦ: общество с ограниченной ответственностью "XXX", находящееся по адресу: ОТВЕТЧИК: открытое акционерное общество "YYY", находящееся по адресу: _ ДЕЛО № А41-/09 КАССАЦИОННАЯ ЖАЛОБА общества с о...»

«F.lli Pedrotti Driers АВТОМАТИЧЕСКАЯ И ПОСТОЯННАЯ СИСТЕМА СМАЗКИ 1 Введение 2 Список и описание компонентов 3 Система управления 4 Схема циркуляции смазки 5 Контроль и аварийная ручная смазка 6 Электросхема и сопутствующие электрические устройства F.lli Pedrotti Driers 1 Введение Ваша сушилка “PEDROTTI” drier снабжена систем...»

«РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ СТИРАЛЬНАЯ МАШИНА Перед установкой внимательно прочтите данное руководство. Это облегчит установку стиральной машины и обеспечит ее надлежащую и безопасную установку. После установки храните данное руководство рядом со стиральной машиной для дальнейшего использования. F14U1JBH(0~9)...»

«Ирина Бухарева ШарадА. Сборник стихотворений "Литературная Республика" Бухарева И. ШарадА. Сборник стихотворений / И. Бухарева — "Литературная Республика", 2013 ISBN 978-5-457-35408-1 "ШАРАДА" – первый сборник лирических стихотвор...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.