WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:     | 1 || 3 |

«август - сентябрь СУМЕРКИ №2 Сумэрки - заря, полусвет: на востоке до восхода солнца, а на западе, по закате; /вообще/ полусвет, ни свет, ни тьма; время, от первого ...»

-- [ Страница 2 ] --

Я простоял двойную смену. Там, где караулка, тоже бомбили. Шпалопропитка, то есть ямы с креозотом, горела все сильнее и дымнее. Вокзал был полуснесен, горели какие-то малоценные вагоны. Разводящий ржал над моим копченым видиком безо всякого чувства юмора. Я повесил за плечо свой бывший желтый, ныне черный польский карабин.

Прошло еще несколько дней, и мы грузили мои страшные снаряды на неповрежденных запасных путях. Не такие ж они громадные: калибр 203 мм - 100 кг, калибр 280 - 160 кг, к концу погрузки они снова стали большими и тяжелыми.

Очень мешали какие-то интенданты, каждый пекся о своем грузе, каждый махал своим пистолетом, на петлицах не знаю сколько кубиков. М добавили к своим снарядам невесомую воены ную аптеку, наверное, в ящиках не металл, а бинты да вата.

Какой-то идиот привез на лошади все шайки из лужской бани, связанные по 10 колючей проволокой. Наконец, снаряды, вату и шайки два паровоза потянули в Ленинград. На другой день грузили народное имущество, немного станков - откуда в Луге станки? - много бумаг, ящики с обувью из сапожной мастерской.

Оказывается, тот идиот на лошади все перепутал, его шайки должны были быть на этом поезде0 Стал стихать и этот поток. На юге видно зарево. Неужели мой Городок? Все оставшиеся вагоны - классные, пригородные, товарные, ледники и почтовый - были битком набиты курсантами. 13 августа мы прощались с горящей Лугой. Э т о был почти последний состав. Все набито до отказа. Весь наш состав охранялся строго — гражданских не пускать! Особо охраняли почтовый вагон - там, должно быть, увозиди какие-то лужские секреты. Может быть списки актива, может быть, списки выпущенных на волю заключенных, или данные о лужских урожаях и наличии поквартального рогатого и безрогого скота...

Не дое ХадиСиверской, После Мшинской, на наш эшелон налетел один немецкий самолет, Немец первым делом точно плюнул две бомбочки, одну перед паровозом, другую за хвостовым вагоном, потом стал разворачиваться, чтобы нас хулигански расстрелять. А мы толпились справа и слева от состава, недалеко от полотна, потому как дальше бллото. Раздался рев самолета и одновременно рев команды: "По стервятнику - огонь!" Нас было много, и все мы стали стрелять, кто куда. Самолет выпустил длинную очередь по вагонам. Полетели щепки. А мы лупили и лупили. Мне чуть голову не снес какой-то тип, который целился, целился, пока моя башка не появилась в прицеле, тут он и дернул. Подпалил волосы, слегка контузил, с двух метров не попал. А самолет постреля и улетел, вероятно, за подмогой. Мы не знали, что - Ю-88 пузо бронированное и обычная винтовочная пуля снизу его не берет.

М аккуратно закидали воронку, притащили рельсы, которые ы лежали на козлах рядом с полотном. Машинист через такую времянку не поехал. Тогда мы все дружно вывесили паровоз на левый рельс и приподняли его над правым. Нас было очень много.

Перегнать вагоны было проще. Путь на Сиверскую был открыт. Я снова залез в почтовый вагон и фельдегерям, опечатанным мешкам и подполковникам. Больше происшествий не было.

Вот и Ленинград. У варшавского вокзала полно газировщиц, продают любые дорогие папиросы - "Антракт", "Пальмира", "Герцеговина"... Продают арахис. Женщины в легких платьях, мужчины в летних брюках. М подтянули ремни, смахнули с сапог дорожы ную пыль. Вдруг команда - "Становись!" В училище шли пешком! Это же ведь марш-бросок на 12 км. Оказалось, что наши полит-начальники хотели, чтоб в трамвае не поползли слухи, что Луга падает. А пока мы топаем, со штатскими на поговоришь.





Луга пала окончательно 23 августа. Дело в конце концов не в Луге, а в том, что от Луги до Ленинграда, вернее, до Урицкого укрепрайона, не было ни одного гарнизона, ни одного рубежа, вообще никакого регулярного войска. 177-я стрелковая дивизия была дивизией только номинально, да и она застряла под Лугой. А дальше никого и ничего. Сам видел. 4-я танковая группа Геппнера - главная танковая сила немцев - в наступление на Ленинград по кратчайшему пути через Лугу не пошла, курсанты, что ли, ее пугали? Ведь через Лугу проходит магистральное шоссе, шире только дорога Москва - Ленинград.

Вместо этого по неудобной дороге они пробрались к шоссе Таллин - Ленинград. Там были два училища и дивизия народного ополчения. Все они молодцы, но немецкие танки оказались сильнее и прошли от Кингисеппа до Гатчины за несколько дней. Так немцы оказались "у стен Ленинграда".

А мы в это время топали по городу, пялились на девушек.

Город казался мирным и даже беспечным. В родном училище все было на месте, в том числе и наша толстуха калибра 280 мм. Началась свирепая стационарная учеба в бешеном темпе, мы осваивали все сразу: матчасть и продовольственное снабжение, противогаз и винтовку. Старший лейтенант Ткаченко зубрил с нами наступление роты. Причем тут рота? Орудия большой мащности никогда с ротой не взаимодействует. Роту в обороне вообще не изучали, ее, обороны, и в Уставе не было. А как должен действовать артиллерист, по-пехотному обороняя свои орудия^- эта проблема для Ткаченко казалась кощунством. Зато мы отрабатывали "вперед коли, назад коли, вперед прикладом бей". Если и бывали в войну рукопашные бои, то штыковых не было вовсе. Вот и мы вонзали штык в чучело неизвестно зачем, да и не мы одни.

Были и политзанятия. Напирали на вероломство немцев и никаких намеков на нашу растерянность. 0, как подскочил политрук, когда его с невинным видом спросил один курсант: если сказано, что бои ведутся на Смоленском направлении, это означает, что Смоленск у немцев, или еще у нас? А другой пробормотал, если тяжелые бои - значит, уже Смоленск отдали. Тот же преподаватель учил, как нужно политически обрабатывать подчиненных бойцов. Они, говорил он, сначала по-разному развиты политически, а вы должны добиваться того, чтобы они были политически одинаковы. Чушь какая-то. Ему же принадлежит бессмертное указание "Все приказы помнить не нужно - нужно наизусть знать последний!" В училище уже официально поговаривали о возможной отправке нас в глубь страны.

Я в подготовке к эвакуации не участвовал. Мне повезло.

Когда я снова был в карауле, на этот раз в артпарке, со мной случилась беда - я присел на станину шестидюймовой пушки-гаубицы. Откуда-то выскочил инженер-майор. Интенданты и техники» инженеры в армии саше злые строевики, только начхимы еще злее, наверное, от уязвленного самолюбия - какие они командиры - но они все' уставы знают назубок, попробуй-ка им неб* режно честь отдать! Этот майор распек меня (а я ведь мог его и не пускать на пост) и убежал вприскочку. Меня сняли с поста - и вот тебе - 10 суток строгого ареста. Меня без ремня и пилотки отвели на гауптвахту, где-то за моргом Военно-медицинской академии. Камера, решетка, забранная щитом, видно только 50 на 20 сантиметров неба, деревянный чурбан, параша, постель, волосяной матрас только на ночь. Горячая еда через день.

По коридору шагает часовой и щелкает заслонкой глазка. И все это из-за станины гаубицы 152 мм.

Оказалось, что я не прав. Вся эта строгость относилась не лично ко мне, а к нам с соседом. Сосед мой был единственным летчиком-финном, сбитом в ленинградском небе в июле 1941 года.

Просто невероятно, сколько старого и нового имущества может накопиться в училище за 100 лет. Ребята упаковывали, грузили в машины, перегружали в вагоны, а я сидел и ничего не грузил, совесть моя была чиста, я и не знал, что все в мыле.

Наконец 4 сентября меня под конвоем повели в отдельный арестантский вагон емкостью в 40 человек. Независимо от маршрута и событий мне оставалось провести в нем оставшиеся 4 дня ареста.

М проскочили Мгу. Мгу защищали 700 бойцов майора Борщоы ва. Эта сборная часть отошла от Новгорода, почти не имела патронов. У немцев было все - и патроны, и танки, и всего три дивизии, одна танковая, одна моторизованная, одна пехотная.

Так что через три дня после того, как мы с конвойным проследовали через Мгу, началась 900-дневная блокада Ленинграда.

В Тихвине кто-то шибко умный вытряхнул меня и конвоира из вагона. Дальше мы ехали на платформе, в кабине грузовика.

Конвоир приносил мне еду, нарушая караульный устав, но он верил, что я голодный не убегу в придорожные кусты. М разгляы дывали по очереди Череповец. Вологду, Ярославль, и наконец Кострома. Станция назначения.

Территория для нас была оборудована так: бараки-землянки, нары трехэтажные, сортир один на два барака, умывальник на свежем воздухе и один на все бараки. Сентябрь, становилось холодновато, надо топить. Топить нечем. Я, уже освобожденный от ареста, ждал комсомольского собрания, где меня должны были исключить из комсомола с формулировкой "сон на посту". Почему-то не исключили. На радостях отыскал сарайчик, где в бочках был асфальт, надрал досок столько, что в бараках два дня было тепло. Я уверял, что и асфальт горит. Кто верки, кто предлагал попробовать, кто вони боялся, но большинство было твердо против из-за нашего подполковника. Он был сущим наказанием в том, что касалось топки. Когда-то в доисторические времена у него угорели курсанты. И вот с тех пор он метался от печки к печке и проверял угар. Чутье у него было дивное, из-за этого вьюшка попадала на место, когда печка выстывала наполовину.

Очень мучил нас старший лейтенант Ткаченко. Теперь он проводил свои тактические занятия в поле. Приведет, поставит и долго-долго объясняет задачу. Очень мерзли ноги, особенно подошвы, такая уж у нас была обувь. А он стоит в своих хромовых сапсжках тонкого товару и хоть бы ЧТБ. Холод его не берет.

Иногда везло, объяснения его мы слушали на краю брюквенного или свекольного поля. Перепадал приварок, который был больше самого пайка. От такой тактики на следующем занятии у орудия мы не бегали, а летали. В одном таком полете и замку орудия 280 мм я распорол брюки от колена до колена по внутреннему шву. Уж на что был строг старшина, сменил все-таки брюки, выдали какие-то темно-зеленые, теперь я в строю был предметом особого внимания командиров: все в хаки, я в густо-зеленом, как жаба среди лягушек.

Наш дивизион был больше чем наполовину укомплектован ребятами из Окуловки - это на Октябрьской магистрали между Малой Вишерой и Бологое. Хваткий народ, умели найти и съедобные корни, и ягоды. Рябина у нас вчиталась лакомством.

В Костроме, в увольнительной, я был один раз. Сфотографировался, и фотография сохранилась. Костромичи ходили какие-то тусклые, пришибленные. Они тсже недоедали. Ничего съедобного нигде, даже на рынке, мы не нашли. Попробовали пить местное гнусное пиво. Окуловцы говорили, что пиво всетаки ничего, у них в Окуловке хуже. Никакой водки, ни подпольной, ни легальной не было. За ней люди ездили в Ярославль.

Вернулись мы в училище ничего, кроме пива, не хлебавши.

В ноч ь на 16 октября 1941 г. - тревога. ГЯостроение, повышенные строгости в форме. Непонятно. Еще непонятнее - "Разобрать оружие". Если сначала была свалка из-за парня, надевшего один свой, другой чужой сапог, это-то случалось частенько, все-таки нары трехэтажные, а сапоги стоят в ряд, то после команды "Разобрать оружие" была куча шла у пирамидок с оружием, и все равно не все со своим карабином в строй встали.

Подполковник держит речь. "Вы уезжаете на ответственное задание, мы, ленинградцы, должны помочь Москве". Что это значит - непонятно, и почему окуловцы стали вдруг ленинградцами?

Несколько часов тряслись на деревянных скамейках грузовиков.

Наш маршрут - Кострома - Владимир - шоссе Москва-Горький.

Мы - боевая часть КПП, контрольно-пропускного пункта, кроме нас - курсанты школы НКВД, 6 милиционеров, люди в штатском.

На горьковском шоссе - поток удирающих из Москвы "законно" и незаконно. Грузовые машины с грузом, грузовые машины с людьми, целые колонны машин и много-много легковушек. В 1941 легковая машина - роскошь или знак места на служебной лестнице. Изредка попадаются даже велосипеды. Проверку проводят "воины" НКВД и двое в штатском, мы с двух сторон целимся в колеса. Вариантов проверки несколько. Грузы проходили сравнительно легко, только небольшая часть шла на площадку, в отстойник, а грузовику разрешалось вернуться в Москву, часть шла дальше с закрашенными нами номерами. Труднее всего было с легкоцушками, там ковры, перепуганные знатные дамы, иногда посторонние женщины с детьмы, "хозяин" за шофера, без прав, или шофер без хозяина. М целимся в колеса и в того, кто за рулем.

ы "Документы"! "Проезжайте (вылезайте)" и самое грозное: "Всем покинуть машину, приготовить документы". паша добыча росла медленно, но неуклонно. Расстреляно в овражке уже 16 человек Поток машин не становится меньше. В Москву никто не едет.

Устроили три поста, параллельно, уступом, заняли всю дорогу.

Милиционеры уехали в Москву, там начались грабежи и хищения.

От беглецов, удиравших на Горький, мы узнали, что самое-самое начальство убежало в Куйбышев, что не работают булочные и аптеки, словом, они паникуют правильно, хорошо, что достали бензин...

Вечером 18 октября мы увозили благодарность в Кострому.

В течение этой операции меня почему-то два раза вырвало, живот прилип к позвоночнику, но дело было сделано. С нас взяли коллективную подписку о неразглашении государственной тайны и удивились, что мы еще не принимали присягу...

ГЛАСНЫЕ

–  –  –

Чем является мысль, кроме того, что она есть реакция / ? / мыслящего на тот или иной эпистемологический факт /факт Культуры/, отношение, выражаемое субъектом по поводу данного факта?

Имеет ли она самостоятельную ценность вне культурного контекста в условиях, когда именно по ле культуры есть поле существования в с е х эталонов человеческих ценностей?

Подобный вопрос можно поставить также относительно поступка /действия/, слова, и тогда становится ясно, что мысль-словодействие есть реакция Человека на не созданные им формы, символы, знаки, на не созданную им Культуру, и, следовательно, мысль - слово-действие Человека - всего лишь эпизоды, слова некоего метафизического Языка, посредством которого Культура ведет диалог сама с собой.

Единственно приемлемой трактовкой Человека для меня могла бы стать следующая: Человек есть прежде всего идея человека, выдвигаемая той или иной эпохой, той или иной культурой. Называя "Человек", я тут же приписываю ему предикат: Человек Возрождения, Первобытный Человек. Так, например, если я определяю человека ке^нечто, что обладает идеей Бога, то данное мое высказывание замкнуто на себя, если я не апеллирую к конкретной культуре.

Равно как если я пытаюсь выразить Человека посредством танца, то в случае, если язык этого танца выпадает из собственно Языка Танца как вица искусства, то мое изображение не воспринимаемо, "не читаемо"; если же мой танец входит в данный вид искусства, то всегда можно определить его жанр, к какой культуре он принадлежит и, следовательно, какую концепцию Человека я здесь пытаюсь все это время изобразить. Утверждая так, я стою на позициях человека, имеющего некое отношение в Культуре и говорящего на ее Языке. И это единственная предоставленная мне возмошость вообще как-то выразить свое отношение к предмету. Другой возможности, д р у г о г о языка у меня, к сожалению,нет.

"Беспредикатный" человек нам либо неинтересен, поскольку он не проявил себя, либо м ничего не можем о нем сказать, не ы отказавшись от Языка Культуры.

+-Н-++ Из вышесказанного следуют по крайней мере две проблемы, на которые стоит обратить внимание: во-первых, признавая факт, что говорить о человеке в терминах Культуры - то же самое, что характеризовать сащ Культуру, мы тем не менее не застрахованы от того, что наша нонцепция Культуры, к примеру, классической эпохи, есть плод воображения группы мистификаторов во главе с какимнибудь веселым Бомарше, а не есть, так сказать, "объективная" истина; и во-вторых... Вторую проблему я могу сформулировать лишь в качестве предположения: Человек есть временное образование не только в смысле своего физического существования, но также и в смысле произведения Культуры, как носитель и воплощение ее.

Человек как временное образование имеет свое начало и конец, он движется во времени, умирая и возвращаясь вновь, именуя и переименовывая мир вокруг себя, пересматривая каждый раз свои ценности. И в этом акте "вечного возвращения" осуществляется нечто главное: из миража, из хаоса движения формируется и формулируется основание, на котором сначала робко и гибко, но вместе с тем необратимо устанавливается с м ы с л - Миф о Человеке, его тень, покрывающая зачастую самого Человека.

+++++ В начале нашего столетия Т.Манн охарактеризовал состояние бытия человека как перманентный конфликт между этикой и эстетикой, в противовес общепринятому толкованию этого конфликта как противостояния этики и жизни. Естественным продолжением мысли Манна было бы понимание разрешения данного противоречия в формировании новой категории - Нравственности, что явилось бы симптомом нового Человека, новой Эпохи, н о...

Не надо обладать особой прозорливостью, чтобы в бурлениях современных экономических, эстетических, моральных течений разглядеть неукоснительное стремление нашей эпохи к эпическому.

Наша эпоха тяготеет к Толстому, к Брукнеру, к новому эпическое герою: современное европейское сознание опять, как и всегда в периоды кризисов, ориентировано на Восток в поисках отдохновения от своей рассудочности, расслоенности; обогнув петли экзистенциализма, растворив в себе идею голого бунта, современный разум, насытившись аналитикой и классификат орством, малоспособный к мифотворчеству, объявив мифотворчество болезнью, выдвигает не просто эпического героя, но героя нового типа - интеллектуального эпического героя; создается вдея Объективного Человека.

Современный гуманитарий, насквозь пропитанный энциклопедизмом, - этим своеобразным воезнайством, эквивалентом поверхностности во взгляде на вещи, - если и говорят о принятии научных методов, то именно потому, что видит в науке наилучшее приспособление для системотворчества и классификаторства, пропуская преимущество более ценное - возможность спекулятивного, парадоксального описания мира. Поэтому, если гуманитарий говорит о необходимости синтеза той же этики и эстетики, то всегда имеет в виду под этим не качественно новое, нечто лучшее и высшее, а в той или иной форме подразумевает математическое суммирование, и тем самым абсолютно не застрахован получить в результате подобных выкладок хороший "ноль", что в принципе и получается, когда он провозглашает в качестве современной идею Объективного Человека, идею, логически вытекающую из современного состояния Культуры, Идею позитивную для сознания с точки зрения экзистенциализма, но с точки зрения нравственности весьма похожую на приговор.

++++•1 Современный Человек - Объективный Человек. Вот уже полтора столетия просвещенный европейский ум занят поиском общих законов миропорядка и попытками доказать, что все явления мира могут быть подчинены некоторому числу всеобщих законов, называя эти законы весьма подозрительным словом - естественные законы развития. И действительно, если окинуть взглядом всю историю развития знания о мире, то можно убедиться, какую веселую шутку сыграло это словечко с пытливыми умами. Были времена, когда считалось естественным, что Солнце - центр Солнечной системы и центр Вселенной, так же как еще ранее столь же естественным считали центром Вселенной - Землю. И дело тут не в массовой убежденности или "очевидности", а в том, что так оно и было на самом д е л е, и никому в голову не пришло бы, не будь на то необходимости, доказывать, что это не так. Вся жизнь, вся Культура доказывали, что это как раз так и иначе быть не может.

Следы естественного развития можно найти и в Истории, когда она пытается выудить там корни своего метода - науки. Начиная с эпохи зарождения древнегреческих цивилизаций прослеживается эволюция духа. Возникновение, выделение и развитие абстрактного мышления приходится на период социального переустройства греческого общества - объединения землевладельцев в демосы, но вместе с тем - абстрактное мышление есть и результат вычленения его из мифологического мышления. При проецировании этого совпадения на Историю делается довольно странный вывод. С одной стороны, о естественной справедливости естественного развития, поскольку оно естественно приводит к демократизации, а это, в свою очередь, к прогрессу, т.к. набирает силу рост научного знания; а с другой стороны, научное мышление естественно является абстрактным мышлением, и почему-то не замечается, что с точки зрения того же мифологического мышления научное абстрактное мышление выглядит как нельзя лучше вульгарно-конкретным.

А наиболее изощренные в классификаторстве умы идут еще дальше, объявляя мифологическое мышление заведомо враждебным все тому же естественному развитию, поскольку оно /мифологическое мышление/ в условиях демоса невозможно, но тут же говорят о мифологическом мышлении как о прерогативе обыденного сознания.

Излишнее увлечение аналогиями там, где это недопустимо - в познании, поиски характерного, общего в ущерб частному и неповторимому ставит с ног на голову саму идею развития, поскольку от развития теперь требуются "доразвивать" частное до необходимости естественного принятия им законов общего. Так понимаемому развитию уже мило того, что частное и какие-то моменты своей эволюможе ч ции может подпадать под некий всеобщий закон, оно сформировать его, дать ему жизнь, нет, частное должно быть оправданием всеобщего, оправданием причинно-следственного строения мира.

+++++ Для тех из людей, что подобно Лютеру провозглашают себе и миру: "Здесь я стою и не могу иначе. За мной моя вера, мой Бог,"

- судьбой уготована участь Иова, и было бы так, будь они более последовательны, более честны по отношению к себе. Но это уже не в их власти, и последовательность - удел их веры, ибо их устами говорит она, и под "Я" уже подразумевается "Мы".

"йочещ, Как только это произ.нос%3, встает вопрос: ради чего тем не менее я страдаю?" И обделенное человеческое указывает им дорогу: они проникают всюду, где перед фактом слишком преклоняются, высаживая ростки подозрения, опутывая все вокруг заговорами и партиями, их стерильный пафос под покровом просветительства проникает в книги, в язык, в культуру, их идеи становятся достоянием общественного сознания, т.к. оно наиболее открыто для усвоения общих мест, общих понятий, - там факт имеет определяющее значение.

Под их маниакальной идеей обобществления разлагается все, начиная от традиций и моральных норм и кончая эстетическими вкусами и стилем Культуры. Цельные, замкнутые этнические / ? / группы ассимилируются, mi прививается чуждый язык, чуждые вкусы, отчего они становятся пошлой пародией на самих же себя, так же как и насильственно выведенная из законов жизни эстетика сама себя опошляет... Но здесь я вынужден прерваться, т.к. разговор у нас тем не менее о другом.

++-Н-+ Из всех придуманных человеком убеждений, возведенных до уровня веры, самой негативной является вера в объективность, непреложность, абсолютность предмета веры. Под ее воздействием парализуется способность видеть и чувствовать там, где при свободном взгляде на вещи обязательно проявилось бы нечто другое, отличное от убеждений, но из-за слишком яркого света веры оно остается в тени. Возникает подозрение, что данный сорт веры есть нечто подобное инстинкту самосохранения Культуры, вроде биологического принципа выживаемости. Благодаря ев/у Культура закрепляется и постепенно из необходимых "климатических" условий для нормального развития человека превращается в диктатора сначала его вкуса, норм, его стиля и в конце концов поглощает всего Человека.

Беда объективистов в том, что они легко поддаются завораживающему воздействию причинно-следственного развития видимых ими событий настолько, что их воображение выступает всего лишь как продолжение э т и х же самых событии. Тезис: "Наличное бытие определяет сознание в их устах смехотворно серьезен и является наиболее удачным именем для подобного сорта людей.

Если шутки ради поставить такого объективиста перед выбором: несожжение Александрийской библиотеки, но взамен этого уничтожение небольшого обособленного племени в Центральной Африке, то он откажется от выбора и предложит в качестве жертвы себя.

Он серьезно верит в необходимость жертвы для Истории, он не может смириться с МЫСЛБЮ, что сожжение библиотеки есть не роковая ошибка истории, но сама История. Сгорела она или нет, не имеет никакого значения ни для него, ни тем более для Истории.

+++-ННаилучшим доказательством ложности той или иной системы, выбранной нами в качестве основополагающей, может стать, на мой взгляд, ситуация, когда создаются определенные условия, в которых данная система имеет возможность самовыразиться до конца, полностью развернуть себя в пространстве своих аргументов. Тогда она неизбежно обнаруживает свою ложность, т.к. срабатывает подмеченный еще Кантом принцип, согласно которому Бытие не выводимо из понятия. Именно в результате подобного положения дел любая развернутая, доведенная до совершенства система аксиом исчерпывает себя в своей непротиворечивости; она самодостаточна и не предполагает альтернатив, если, конечно, сами аксиомы изначально не противоречат друг другу, Т.е. любая непротиворечивая система аксиом /критериев, оценок и т. д. / в своем законченном виде противоречит Бытию, и если в качестве последнего положить Человека, то становится ясно, что всякая совершенная Культура вступает в противоречие с Человеком. Так произошло с Ритуальной Культурой, когда она в результате тотальной, направленной на Мир деятельности обнаружила свою несостоятельность, не выделяя Человека из Мировой Структуры. Ритуальная культура научила человека не просто творить и изображать мысль посредством действия, она научила закреплять ее в знаках, научила обращаться с мыслью. Возншела Культура Мифа, Культура Человека Говорящего.

Перевод действия, поступков в плоскость дискурса /Слова/ сделал мысль человека зрячей, и взгляд ее постепенно сменился на самое себя, результатом чего явилась "чистая мысль" Канта.

И лишь каких-нибудь сто лет назад человек понял, что на протяжении всей своей истории он был всего лишь "канатом", связующим Мир и Культуру. Человек оказался в такой ситуации, когда к неаду, к его истории как нельзя лучше применимы слова: "Всем тем, кто еще хочет говорить о человеке, о его царстве и его освобождении, всем тем, кто еще ставит вопросы о том, что такое человек в своей сути, всем тем, кто хочет исходить из человека в своем поиске истыни, и, наоборот, всем тем, кто сводит всякое познание к истинам человека, всем тем, кто не согласен на формализацию без ан-гропологизации, на мифологизацию без демистификации, кто вообще не желает мыслить без мысли о том, что мыслит именно человек, - всем этим несуразным и нелепым формам рефлексии можно противопоставить лишь философический смех, то есть, иначе говоря, безмолвный смзх." х ' К этоцу можно лишь добавить, что на протяжении всего пути развития отношений Человека и Культуры первый неминуемо являйся поводом для безмолвного смеха со стороны своей тени, так как по существу сам являлся тенью.

+++++ Идея Объективного Человека выводится с одной стороны из кризисной ситуации в современной европейской культуре, а с другой, из нового отношения, сложившегося /и еще продолжающего становиться/ в пространстве обновленной парадигмы. Нынешнее положение дел в области позитивностей культуры характеризуйся смещением акцентов в сторону систем, ансамблей и процессов, возникающих между ними. Отдельный элемент уже не ставится в общий ряд бесконечной последовательности сходств и различий, но мыслится существующим в некой локальной системе с характерной структурой, определяющей род и В Щ ее взаимодействия с другими системами.

Е Всякий элемент описывается теперь в терминах "сложности", функционирования системы; и склассифицированные по такому признаку элементы уже не создают уходящих в дурную бесконечность последовательностей, но сами эти последовательности имеют разрывы "сверху" и "снизу", и, более того, располагаются на различных уровнях пространственной и временной длительности.

"Системный подход" - новейшее достижение науки пронизывает у/ М.Фуко, Слова и Вещи,."Прогресс", 1977 г.

все отрасли современного знания от квантовой механики и психологии до Истории и антропологии. Но если в науке переход на язык "функциональности" предполагает разговор о взаимодействиях как новой форме существования элементов, совершенно при этом не заботясь о видимом наличии отдельного элемента /достаточно его предполагаемое существование/, то гуманитарий - приверженец новой объективности - допускает безнадежную ошибку в отрешении отождествить отдельный элемент / не только предполагаемый, но и конкретно осязаемый/ с функциональными проявлениями системы, в которую этот элемент вписан. /Здесь достаточно привести в пример психологию в связи с вдеей коллективного бессознательного/. Б такого рода гуманитарий все еще живет детерминист, пользующийся коварной аналогией ij.: : сходства и различия между отдельными элементами, их внутренними по отношению к системе связями и. внешним функционированием всей системы.

Обнаружение у человека конечностей уже самим актом констатирования этого факта ставит человека над этим фактом. А открытие возможности функционирования его конечностей поднимает человека еще выше по вертикали уровней его становления. И ни на одном из них Человек не отождествляется со своим уровнем, но сам этот уровень указывает на существование высшего уровня.

Прекращение этого процесса зависит от самого Человека.

0ткрытие коллективного бессознательного, наличия в сознании всех тех структур, разнообразие которых мы находим! в созданных деятельностью сознания формвх, и еще далее в формах его жизнедеятельности, вовсе не означает, что Сознание есть совокупность этих структур и, как следствие, оно есть выражение некоего коллективного сознания, но, наоборот, указывает как раз на то, что Сознание есть нечто отличное от уже известной своей структуры.

После того, как структура определена, названа. Сознание уже не есть результат своей структуры, но становится качественно отличным от нее.

+-Н-++ Итак, мы понимаем, что попытка выставить в качестве критериев деятельности человека этическое или эстетическое приведет нас к необходимости определения критериев оценки Культуры, и тогда придется решать задачу о курице и яйце.

А с другой стороны, может показаться странным и в какой то мере безграмотным желание выделить Человека в чистом ввде, в отрыве от культурного контекста, и тем самым спровоцировать известный "философический смех". Но здесь следует обратить внимание на то, к а к мы ставим этот вопрос и что мы хотим от него получить. И по этому поводу я утверждаю, что во всем рациональном знании о Человеке, понимаемом настолько, что сама литература и все искусство подпадает под определение "рациональное", - так вот, во всем этом наработанном Культурой опыте есть одна метафизическая брешь когда Человек и Культура не имеют между собой ничего общего и тем не менее не перестают быть значимыми / я не имею в виду значимость в смысле обозначения одного через другое/. В вопросе веры, когда мысль, слово, действие не есть самостоятельные элементы чего-то, но, спроецированные на жизнь, тем самым определяют ее, выстзтгая началом, зенитом и закатом жизни, в актах проявления жизни обретают длительное в течение жизни единство и получают имя "деятельность". Именно здесь пролегает граница, отделяющая Человека от Культуры. Именно здесь взаимопроникающее со-бытие Человека и Культуры или не осуществляется вовсе, или по крайней мере бесконечно мало, и на образовавшейся границе вакуума укрепляется и вырастает - Миф о Человеке, не вера человека, но предчувствие веры.

До тех пор, Пока способность создавать Миф остается главной, основной жизнеутверждающей способностью духа Человеческого, (пусть даже впоследствии миф пер.ходит в некое культурное образование) до тех пор имеет смысл говорить о Человеке как о чемто действительно самоценном, неважно, будет ли это Первобытный Человек, Человек Культуры, Сверхделовек или еще что-нибудь в этом же роде (в конце концов о предмете можно судить и по длине отбрасываемой им тени).

Здесь необход шло оговорить еще один момент. Нужно понимать, что существует разница между тем, что называется верой (о чем я говорил выше) и тем, что есть интерпретация веры. Рационально понятая вера, т. е. когда вера навязывает свои законы моей жизни есть именно интерпретация веры, тогда, как собственно вера обретается человеком в течение жизни, и посему в самой жизни вера существует как ^ п р е д ч у в с т в и е ее.

Интерпретировать можно факт, поступок, явление, можно проинтерпретировать жизнь, понимаемую как факт или явление, но подобные действия в отношении веры не дают результатов (в смысле желаемых). Интерпретируя веру, мы всегда интерпретируем жизнь.

И в том случае, если мы не отдаем себе в этом отчета, мы обманываемся. И за примерами тому не надо ходить на Восток, они гораздо ближе.

1 истории культуры мне известны случаи честного отношения к вопросу веры: раннеиудейские пророки в Ницше строили свое отношение к вере как к чему-то внерациональному, что приходит, открывается в конце жизни, а сама жизнь, понимаемая через подобный взгляд на веё, предстает как философия, то есть любовь к мудрости, а не вседоказательное всезнайство. Эксплуатация веры, помещение ее на горизонте жизни, отчего сама жизнь становится для человека рабским подчинением предмету своей (якобы своей!) веры, тем самым уничтожает самого Человека, лишает его возможности поиска веры, лишает его способности, вкуса к Мифу, и человек становится приматом человека политики, эстетики, Идеи, Человек перестает быть.

+++++ Возникновение на горизонте культуры очередного Человека предшествует дов%йно парадоксальная ситуация.

Зарождение новой Культуры есть результат пересмотра принципов жизни человека, что ведет к пересмотру основ господствующей веры, по законам которой строились принципы жизни. Такая жизнь объявляется заблуждением, и от нее избавляются логически простой операцией: изменяют знак, под которым эта жизнь развивалась, пропуская тот факт, что жизнь стала несносной именно потому, что на нее переносились, ей диктовались законы, не свойственные ей, законы, определяющие веру, а не жизнь.

Для Человека мысль о том, что всякая Культура имеет смысл только тогда, когда она служит ему, когда она понимается как создание человеческое для человеческого же, является слишком кощунственной, ему нужны высшие, вселенские оправдания своей деятельности; он предпочитает быть не творцом, но проводником, он не хочет обладать богатством, но стремится размножить богатство в знаках, усматривая в этом свою независимость от него, тогда как именно этим актом отдает себя во власть обращению знаков, и сам становится выразителем, означающим богатство; он пребывает в иллюзиях Прометея, когда считает, что таким образом тиражированное богатство становится доступным большинству и за него теперь нет необходимости драться, доказывать, что именно ты, а никто иной имеет право владеть им, так как самого богатства уже нет, оно становится иллюзией, или на языке науки, становится функциональным.

Для Человека понятие "предчувствие веры" кажется слишком тонким, слишком метафизичным, слишком неопределенным / и, может быть, слишком многого требующим, добавили бы мы/, чтобы с ним выходить на дорогу жизни. Жизнь не должна быть экспериментом с неопределенным концом, жизнь должна быть з а д а н н о й, и предчувствие веры необходимо н а з в а т ь. А вот за название, за знак име§И?аться: Человек, Природа, Бог, Электрификация...

Что еще?...

... Тогда как Нравственность или, иначе, полагание на себя, умение творить и использовать свои творения для своих целей, т.е.

умение видеть в них всего лить утилитарные приспособления для своего восхождения в Неизвестность и, следовательно, относиться к ним как к таковым, и есть эквивалент "предчувствия веры" в длительности человеческой жизни.

Человек Морали теперь нас вряд ли сможет удовлетворить,т.к.

его результатом, его наилучшей формой, как показала История, является Добропорядочное Бюргерство; равно как и Человек Эстетический /"Человек-Распутник" по М.Фуко/, антипод Морали, несостоятелен в своем отрешении искусственно навязать жизни законы своего Бога-Эстетики, в своем нежелании признать законы Жизни, не говоря уже о том, чтобы знать их.

Нравственный Человек тот, кто говорит:

- Моя нравственность такова, что она позволяет мне относиться к Миру, Слову, Истории, Науке, Культуре не более, чем как к мифу, символу, знаку, как к поводу для выражения моего внутреннего, джя освобождения от моего старого, прожитого, прочувствованного, промысленного; она дает мне возможность Полагать Мир.

Моя нравственность такова, что мне необходима дистанция между мной и Собеседником. Тогда я его лучше вижу, лучше слышу, я лучше понимаю принцип: кто это говорит, и, следовательно, ч т о он говорит. И я понимаю, действительно ли его пафос направлен на представление мне своего "что", или же его целью является нарушение расстояния между нами и тем самым своими сомнительными доводами, своим запахом, своим шумом оглушить, одурманить меня, склонить к безосновательному суждению, поступку. Моя нравственность такова, что она определяет стиль моего поведения по отношению к общности людей с известной моралью, независимо от того, приемлема эта мораль для меня или нет. Но в любом случае она такова, что позволяет сохранить себя даже тогда, когда для господствующей морали она неприемлема.

Выпол€ш^$э этих принципов определяет необходимость для существования меня в мире.

+++++ Человек в современной культуре поставлен в условия, когда он вынужден решать довольно спекулятивный вопрос: или он несмотря ни на что, есть все же что-то отличное от Культуры, нечто первичное по отношению к ней, или он должен стать знаком Культуры, условием для его самовоспроизводства. Проблема эта не нова, если приглядеться к истинным причинам революций мировоззрений. Они случались именно тогда, когда человек не хотел более говорить на языке своей культуры, т.к. чувствовал, видел, что в таких условиях уже сам Язык говорит посредством человека.

Человек тем и отличается от идеи о себе, что как бы он н Й верил в "систему Птоломея", в истинность своих представлений, у него есть право поставить свои истины под вопрос. И самое интересное, что это его право небезосновательно.

Человек постепенно приходит к мысли, что в его концепции Мира, насколько непротиворечивой она ни была бы, - пусть даже • он положит свою жизнь на веру в ее безальтернативность, - тем не менее в ней есть альтернатива, и именно ее наличие делает жизнь человека действительно Жизнью, а не обреченностью.

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ДЖОН...

–  –  –

Когда редакция "Сумерек" попросила меня написать о влиянии Джона Леннона на наше поколение, первое, что пришло в голову, было, конечно, "Васисуалий Лоханкин и его р о л ь... ".

Подумал я так и даже испугался своей непочтительности и ЯВНО МУ цинизму. А потом мне пришло в голову, что в том, что я так подумал, тоже есть наверное, влияние Джона. Его насмешливый дух достаточно прочно въелся в нас."БИТЛЗ популярнее, чем Иисус Христос", - помните?

Главное - не делать из него святого. За это мы и любим его

- за то, что он всегда оставался самим собой.

В чем смысл данного тривиала? "Самим собой"?

А вот, пример.

"Когда БИТЛЗ соединятся вновь?" много лет спрашивали поклонники-битломаньяки, подразумевая под этим, по большей части, воссоединение Пола и Джона. И вот - произошло. Пол пришел к Джону с гитарой под мышкой, с предложением полабать вместе. "У меня был сумасшедший день, ребенок не коршен, а тут еще Пол со своими проклятыми гитарами", - примерно так прокомментировал Джон сей факт.

Известно, что когда в 69-м он летел на концерт в Торонте вместе с Клэвтоном, Харрисоном, и другими членами ПЛАСТИК ОНО БЭВД, то его тошнило от страха выйти на сцену после 4-х летнего перерыва. Тошнить-то может каждого, но каждый ли признается?

А его временный разрыв с Йоко в 74-м? "Я вышел из дома за газетами, а вернулся через полтора года".

Наверное, главная сила Леннона в его воздействии на нас то, что он показывал, что все-таки можно жить честно, ошибаясь и признавая свои ошибки и делая другие.

И еще. Среди любителей рока в СССР всегда было принято давать разные русифицированные прозвища западным рокерам. ПРОКЛ ХАРУМ - "Прошка", ТЕН ЙЁРЗ АФТЕР - "Тени из Автово" и т.д.

Маккартни устойчиво звали Пашей.

Но никогда я не слышал, чтоб кому-нибудь пришло в голову назвать Леннона Ваней.

–  –  –

О, МАЛЬЧИК, СЕГОДНЯ Я ПРОЧИТАЛ НОВОСТЬ...

... он услышал чей-то голос: "Мистер Леннон", - и обернулся посмотреть, кто его зовет. Марк Чэпмэн шагнул вперед из темноты, встал на колено, прицелился, держа пистолет Двумя руками, как его учили, и пять раз в упор выстрелил в человека, которому поклонялся.

Истекающий кровью Джон, спотыкаясь, ввалился в комнату привратника. "Меня застрелили", - прошептал он, падая. Через несколько минут прибыла полиция. Чэпмэн ждал ареста, читая "Лад пропастью во ржи".

Над лежащим без сознания Джоном плакала Йоко. Умер он от потери крови на заднем сиденье полицейской машины по пути в госпиталь Рузвельта.

"Ты понимаешьi что ты сделал?" - спросил у Чэпмэна полицейский офицер.

/Да, Я застрелил Джона Леннона", - ответил тот.

"Если вы надолго впишитесь в этот бизнес, он вас прикончит",

- говорил Джон про рок-н-ролл. Он всегда боялся истерии фанов и фриков. Но он ничего не смог бы сделать, чтобы защитить себя.

Он устоял против соблазнов Битломании, наркотиков, алкоголя, разлуки, всеобщей ненависти, насмешек - и в конце концов остался прежним веселым остроумным Джоном, строящим планы на следующие сорок лет. Миллионы людей считали его своим другом. То, что он делал, было таким личным и искренним.

Чэпмэн отождествлял себя с Ленноном, как и сотни тысяч других. Два раза он пытался покончить жизнь самоубийством, но это не получалось. Поэтому он убил того, кому поклонялся, человека, которым хотел быть, человека, которым - как ему казалось - он был.

Как личность, Марк Чэпмэн не имеет отношения к истории жизни Джона Леннона. Он был просто несчастным сумасшедшим с пистолетом. Джона Леннона убили его слава и средневековые законы в обществе, которое он любил. Джон Леннон стал жертвой сумасшествия фана рок-н-ролла и оружейного лобби, позволяющего патетичесФрагменты из книги Рэя Конноли "Джон Леннон 1940-1980. Биография". Полностью книга заявлена к публикации журналом "Иностранная литература".

Ill ким психопатам становиться убийцами за 169 долларов.

Всеобщий траур, последовавший за его убийством, ему бы не понравился. Он не верил в культ мертвых героев. Он верил в жизнь. Восемью неделями раньше он сказал Дэвиду Шеффу из "Плэйбоя": "Я не понимаю преклонения шеред мертвым Свдом Вишиосом, мертвым Джеймсом Дином или Джоном Уэйном". Он не верил, как он сказал всем, во вчерашний день.

Но во вчерашний день верили миллионы людей. Известие о его смерти мгновенно облетело потрясенный мир. В Нью-Йорке ради сообщения о его смерти был даже прерван священный футбольный телерепортаж. В Англии трансатлантические телефонные звонки Йоко разбудили тетушку Мими и Пола Маккартни. Синтия, гостившая у бывшей жены Ринго Морин Старки, узнала об этом лишь на следующее утро. Семнадцатилетний Джулиан немедленно вылетел в Нью-Йорк. Ринго, прилетевший с Багамских островов, был уже там.

Перед зданием Дакоты начали собираться тысячи оцепеневших фанов. Цветов было так много, что не было возможности передать их Йоко, букеты вешали на железные ворота. Радиостанции всего мира играли песни Леннона. В Англии " SWi'tt/e " вышла в хит-парадах на первое место.

Через два дня тело Джона было тайно кремировано в присутствии лишь самых близких. Йоко попросила фанов помолиться за него. В субботу, 14 декабря,по ее просьбе Джона почтили десятью минутами всеобщего молчания. По всему миру замолкли радиостанции. В Ливерпуле тысячи фанов, ничего не поняв, пели " S'hf joVIS УРЧ ". Это бы Джона развеселило. В Центральном Парке к двум часам дня собралось 100 тысяч человек. Во всеобщей тишине слышался лишь шум вертолетов с телерепортерами. Любимой песней в Нью-Йорке снова стала " Vivs Ус асе А Он ьы-е ". Позднее, когда боль от шока начала проходить, циники смеялись над слезами, пролитыми в тот день. Но циники ничего не поняли. Плачущие плакали над своей ушедшей молодостью.

Йоко вернулась к работе 19 января. К этому времени она получила почти 200 тысяч писем с выражениями соболезнования. В Америке " 9таетд'& CWe. " и " fcoaftib Р ^ ? п р о д о л ж а л и оставаться на первых местах хит-парадов, а в Англии, переизданные Нлрру У-т " / Wal U О^ее. / " стали И Эм Ай " 1мдь||о,г " и" крупными хитами в дни рождественской распродажи. В одной только Англии в течение месяца было продано два миллиона пластинок.

К концу января сингл " Wom/Ы " вышел на первое место в хит-параде - это был третий хит Джона Леннона за последний месяц.

Все книжные магазины были завалены журналами со статьями о нем. Всеобщая истерия, превратившая Марка Чэпмэна в убийцу, теперь превращала Джона Леннона в святого.

Он мог этого ожидать, но ему бы это не понравилось. Он не был святым.

из Безусловно приветствуя напечатание восьмисоттысячным тиражом автобиографии В.В.Набокова "Другие берега" /"дружба народов", && 5, 6, 1988 г. /, мы хотим напомнить общеизвестное: текст литературного произведения есть ц е л о е, изъятие любой ч а с т и которого искажает его /текста/ "художественное бытие"; тем более, что невинные "некоторые сокращения", о которых говорится в предисловии к публикации /см."Дружба народов", № 5, 1988/, представляют из себя купюры, сделанные по цензурным соображен ниям.

Вывод о цензурной направленности и характере купюр читатели сделают сами.

Текст восстанавливается по изданию: Владимир Набоков.

Другие берега. A R M у ArW/RBOfc 1978 г.

–  –  –

На тесной от душистых кустов тропинке, спускавшейся из Гаспры /Крым/ к морю ранней весной 1918 года, какой-то + большевицкий + часовой, колченогий дурень с серьгой в одном ухе, хотел меня арестовать за то, что, дескать, сигнализирую сачком английским судам.

стр.118 + В американском издании этой книги мне пришлось объяснить удивленному читателю, что эра кровопролития, концентрационных лагерей и заложничества началась немедленно после того., что Ленин и его помощники захватили власть.

Зимой 1917-го года демократия еще верила, что можно предотвратить большевистскую диктатуру. + стр.119 + Но не это было, конечно, существенно. Местное татарское правительство смели новенькие советы, из Севастополя прибыли опытные пулеметчики и палачи, и мы попали в самое скучное и унизительное положение, в котором могут быть люди, - то положение, когда вокруг все время ходит идиотская преждевременная смерть, оттого что хозяйничают человекоподобные и обижаются, если им что-нибудь не по ноздре. Тупая эта опасность плелась за нами до апреля 1918-го года. На ялтинском молу, где Даш с Собачкой потеряла когда-то лорнет, большевистские матросы привязывали тяжести к ногам арестованных жителей и, поставив спиной к морю, расстреливали их; год спустя водолаз докладывал, что на дне очутился в густой толпе стоящих навытяжку мертвецов. +

–  –  –

+ То немногое, что мой Бомстон и его друзья знали о России, пришло на запад из коммунистических мутных источников. Когда я допытывался у гуманнейшего Бомстона, как же он оправдывает презренный и мерзостный террор, установленный Лениным, пытки и расстрелы, и всякую другую полоумную расправу, -... + стр.122 + Ему никогда не приходило в голову, что если бы он и другие иностранные идеалисты были русскими в России, их бы ленинский режим истребил немедленно. + + Особенно меня раздражало отношение Бомстона к самому Ильичу, который, как известно всякому образованному русскому, был совершенный мещанин в своем отношении к искусству, знал Пушкина по Чайковскому и Белинскому и "не одобрял модернистов", причем под "модернистами" понимал Луначарского и каких-то шумных итальянцев; но для Бомстона и его друзей, столь тонко судивших о Донне и Хопкинсе, столь хорошо понимавших разные прелестные подробности в только что появившейся главе об искусе Леопольда Блума, наш убогий Ленин был чувствительнейшим проницательнейшим знатоком и поборником новейших течений в литературе, и...+

–  –  –

+... и, на продолжении того же семейного круга, тех одинаковых, мордастых, довольно бледных и пухлых автоматов с широкими квадратными плечами, которых советская власть производит ныне в таком изобилии после тридцати с лишним лет искусственного подбора. +

–  –  –

+ В свое время, в начале двадцатых годов, Бомстон, по невежеству своему, принимал собственный восторженный идеализм за нечто романтическое и гуманное в мерзостном ленинском режиме. Теперь, в не менее мерзостное царствование Сталина, он опять ошибался, ибо принимал количественное расширение своих знаний за какую-то качественную перемену к худше^ в эволюции советской власти. Гром "чисток" который ударил в "старых большевиков", героев его юности, потряс Бомстона до глубины души, чего в молодости, во дни Ленина, не могли сделать с ним никакие стоны из Соловков и с Лубянки. С ужасом и отвращением он теперь произносил имена Ежова и Ягоды, но совершенно не помнил их предшественников, Урицкого и Дзержинского. Между тем как время исправило его взгляд на текущие советские дела, ему не приходило в голову пересмотреть, и может быть осудить, восторженные и невежественные предубеждения его юности: ог ляд ыв лаясь на короткую ленинскую эру, он все видел в ней нечто вроде cj,tL W Q ^ E и.и IUIM }Jt(iiK\ /Нероновское Пятилетие/ +

–  –  –

... в свое время Россия изобрела гениальные этюды, ныне же прилежно занимается механическим нагромождением серых тем в порядке ударного перевыполнения + бездарных заданий +.

ЭТАЖЕРКА

–  –  –

ИТОГИ... Некоторый итог о познавательной деятельности вообще.

Она строит символы - символы нашего отношения к реальности. Предпосылка деятельности, все равно, будет ли это искусство изобразительное или искусство словесное, есть реальность. М должны ы ощущать подлинное существование того, с чем соприкасаемся, чтобы стала возможной культурная деятельность, вплотную признаваемая как потребная и ценная; без этой предпосылки реализма наша деятельность представляется либо внешне-полезной в достижении некоторых ближайших корыстей, либо внешне-развлекательной, забавой, искусственным наполнением времени. Но не сознавая реальности, которую знаменует, т. е. вводит в наше сознание, то или иное деяние культуры, мы не мсжем признать его внутренне достойным, истинно человечным. Иллюзионизмом как деятельностью, не считающейся с реальностью по существу своему, отрицается человеческое достоинство: отдельный человек замыкается здесь в субъективизме и тем самым перерезывает свою связь с человечеством, а потому и человечностью. Когда нет ощущения мировой реальности, тогда распадается и единство вселенского сознания, а затем

-и|ёдинство самосознающей личности. Точка - мгновенно, будучи ничем, притязает стать всем, а вместо закона свободы воцаряется каприз рока. Перспектива в изобразительности и схематизм в словесности - последствия этого отрыва от реальности; впрочем, это даже не последствия, а единое последствие - рассудочность она же закон тождества отвлеченного мышления. Точка - мгновение здесь закрепляется ка* исключительное, отрицающее реальность всей полноты бытия, себя не утверждающее - абсолютизм. Но, отстранив от себя всякую реальность, эта "абсолютная" естественно остается лишь формальным притязанием, равно относимым к любой точке-мгновению, к любому "Я". "Точка зрения" в перспективе и есть попытка индивидуального сознания оторваться от реальности, даже от собственной своей реальности - от тела, от второго глаза, даже от первого, правого _ глаза, поскольку он не есть математическая точка, математическое мгновение. Весь смысл этой,перспективной,точки зрения - в исключительности,в единственности: точки зрения в перспективе есть полная бессмыслица, и коль некая точка пространства и времени провозглашается точкой зрения, то тем самым отрицается за другими точками пространства подобная значимость.

Нужно раз и навсегда утвердить в мысли истинный смысл перспективы: эта последняя не есть что-либо положительное, но определяется лишь отрицательно, как "не то", что все прочие точки, и потому содержанием самой перспективы необходимо признать отрицание какой бы то ни было реальности, кроме реальности данной точки.

Ирреализм и перспективизм не случайно исторически оказались попутчиками, а суть одна и та же установка культуры, первый по внутреннему смыслу, а второй « по способу выражения; общее же имя тому и другому - иллюзионизм.

Иллюзионизму противополагается реализм. Реальность не дается уединенному "здесь" и "теперь" точечно^ сознанию. Закон тождества, применяется ли он в зрении (перспектива) или в слухе (отвлеченность), уничтожает бытийственные связи и ввергает в самозамкнутость. Реальность дается лишь жизни, жизненному отношению к бытию, а жизнь есть непрестанное умирание единства, чтобы прозябнуть в соборности. Живя, мы соборуемся сами с собой - и в пространстве и во йремени, как целостный механизм, собираемся воедино из отдельных взаимоисключающих - по закону тождества - элементов, частиц, клеток, душевных состояний и пр. и пр. Подобно мы соборуемся в семью, род, в народ, и т. д., соборуясь до человечества и включая в единство человечности весь мир. Но каждый акт соборования есть вместе с тем и собирание точек зрения и центров схемопостроения. То, что называется обратной перспективой, вполне соответствует диалектике. Одно - в области зрения, другое в области слуха, но по существу и то и другое есть синтез, осуществляемый движением, жизнью. Отвлеченной неподвижности иллюзионизма противополагается жизненное отношение к реальности. Так созидаемые символы реальности непрестанно искрятся многообразием жизненных отношений: они по существусобор ны. Такие символы, происходя от меня, - не мои, а человечествд, объективно - сущие. И если в илл юзионизме объективный двигатель в возможности сказать "мое", хотя бы на самом деле оно бы было весьма компиляторским, т. е. награбленным, то при реалистическом мирочувствии побуждает созидать именно возможность сказать о созданном "не мое", "объективно-сущее". Изобрести - стремление иллюзионизма, обрести - реализма, обрести, как вечное в бытии.

Но изобретение, поскольку оно в самом деле таковое, предполагает замкнутость в субъективность: напротив, обретение требует усилия, направленного на бытие. Реалистическое отношение к миру по самому существу дела есть отношение трудовое: это эОДзнь в мире. Иллюзионистическое понимание пассивно, да оно и не может быть активным, коль скоро при нем не ощущается реальности, тогда как реалистическое твердо знает, что реальность должна быть активно усваиваема трудом.

Именно по тому, что нас окружают не призрачные мечты, которые перестраивались бы по нашей прихоти, бестельные и бескровные, а реальность имеющая свою жизнь и свое отношение к прочим реальностям, именно потому она вязка и требует с нашей стороны усилия, чтобы-были завязаны с нею новые связи, чтобы были в ней прорыты новые потоки. Это - символы. Они суть органы нашего общения с реальностью. Ими и посредством их ми соприкасаемся с тем, что было отрезано до сих пор от нашего сознания.

Изображением мы видим реальность, а именем - слышим ее; символы

- э т о отверстия, пробитые в нашей субъективности. Так что же удивительного, если они, явления на#реальности, не подчиняются законам субъективности? И не было бы удивительным противоположное? Символы не укладываются на плоскости рассудка, структура их насквозь антиномична. Но эта антиномичность не есть возражение против них, а напротив - залог их истинности. Иллюзионистическое, внежизненное, пассивное мировоззрение искало во что бы то ни стало отвлеченного единства, и это единство выражало самую суть возрожденческого нигилизма. Не следует ли отсада, что миродействие реалистическое, на жизнь направленное и трудовое, должно отправляться от существенного признания соборной множественности в самих орудиях нашего отношения к бытию.

Возрожденческое мирочувствование, помещая человека в ОНТОЛОГИЧЕСКУЮ ПУСТОТУ ТЕМ САмым обрекает на пассивность, и в этой пассивности образ мира, равно, как и сам человек, распадается и рассыпается на взаимоисключающие точки - мгновения. Таково его действие только по сути. Но было бы ошибкой считать это разложение целого только теоретической угрозой, - пределом, никогда не достигаемым исторически. Опасность, когда-то казавшаяся неопределенно далекой, уже вплотную подступила к культуре;

и не в силу отвлеченных соображений приходится пересматривать курс недавней культуры, а под натиском самой жизни; мы, как члены человеческого рода, как личности, уже не в состоянии жить среди продуктов самоотравления возрожденческой культуры. Мы фактически уже восстаем на нее, не кто-либо один, а многие, большинство. Когда физик или биолог, или химик, даже психолог, философ и богослов читают с кафедры одно, пишут в научных докладах другое, а дома, в своей семье, с друзьями, чувствуют, вступая в противоречие с существенными предпосылками своей собственной мысли, то не значит ли это, что личность каждого из них разделилась на несколько исключающих друг друга частей? А беря более глубоко, мы легко усмотрим ту же внутреннюю несвязность и в пределах лекций, и в пределах диссертаций, и жизнечувствия.

Личность рассыпается, утверждая отвлеченное единство своей деятельности.

Но это не соборность, не синтез, не творческое объединение, а СМЕРТЬ. И опять - не от злой воли того или другого деятеля культуры, а необходимое последствие самого хода ее.

Уже давно-давно, вероятно, с ОТ века мы перестали охватывать целое культуры как свою собственную жизнь; уже давно личность, за исключением очень немногих, не может подняться к высотам культуры, не терпя при этом величайшего ущерба. Да, уже давно попытка обогатиться покупается жертвою цельной личности.

Жизнь разошлась в разных направлениях, а идти по ним не дано:

необходимо выбирать. А далее, каждое направление жизни расщепилось на специальности отдельных культурных деятельностей, вслед за чем произошло раздробление и их на отдельные дисциплины и узкие отрасли. Но и эти последние, естественно, должны были подвергнуться дальнейшему делению. Отдельные вопросы науки, отдельные понятия в области теоретической вполне соответствуют той же крайней специ^агдеи в искусстве, в технике, в общественности. И если нередко слышится негодование на механизацию фабричного труда, где каждому работнику достается ничтожная часть какого-либо механизма, конструкции, может быть назначения которого он не понимает и которым во всяком случае, не пользуется, то сравнительно с этой специализацией рук, насколько более вредной и разрушительной духовно должна быть оцениваема специализация ума и вообще душевной деятельности?

Содержание науки чужой специальности давно уже стал® недоступным не только просто культурному человеку, но и специалисту - соседу. Однако и специалисту той же науки отдельная ее дисциплина недоступна. Если специалист-математик, беря в руки вновь полученную книжку специального журнала, не находит, что прочесть в ней, потому что с первого же слова ничего не понимает ни в одной статье, то не есть ли это сдвиг самого курса нашей цивилизации? Культура есть среда, растущая и питающая личность, но если личность в этой среде голодает и задыхается, то не свидетельствует ли такое положение вещей о каком-то коренном "не так" культурной жизни? Культура есть язык, объединяющий человечество: но разве не находимся мы в Вавилонском смешении языков, когда никто никого не понимает и каждая речь служит только, чтобы окончательно удостоверить и закрепить взаимное отчуждение? Мало того, это отчуждение закрадывается в сдмо единство отдельной личности: себя самое личность не понимает, с самою собою утратила возможность общения, раздираясь между взаимоисключающими и самоутверждающимися в своей исключительности "точками зрения".

Отвлеченные схемы, они же перспективные единства, перспективы, если допустить такой неологизм, вытеснили из жизни личность, и ей приходится незаконно ютиться где-то на задворках, работая на цивилизацию, ее губящую и ее же порабощающую...

Но человек не может быть порабощаем окончательно. Настанет день и он свергнет иго возрожденческой цивилизации, даже со всеми выгодами, ею доставленными. Близок час глубочайшего переворота в самих основах культурного строительства. Подземные толчки землетрясения слышались уже не раз на протяжении последнего столетия: Гете, Рескин. Толсиой, Ницше, сейчас Шпенглер, да и многие другие уже предостерегали о катострофических силах, и не изданием "полного собрания сочинений" и продажею открыток-портретов обезвредить грозный смысл их обличений и предвещаний. Здание культуры духовно опустело. Можно продолжать строить его, и оно еще будет строиться. История претерпевает величайшие сдвиги не под ударами многопудовых зарядов, а от иронической улыбки.

И не по бенгальским огням и фортисимо узнается конец исторического зова, а по обращенности глаз более зорких в противоположную от наличной культуры сторону горизонта. Споры, борьба, гонения указывают на какую-то историческую нужность оспариваемого. Но наступает час, когда не спорят, тогда, может быть даже оценивают тонкость разработки выдохшейся цивилизации. Но сказано короткое слово "не надо", и им все решается. Дальнейшее же есть естественное разрушение оставленного дома. Схоластика пала не тогда, когда восстали против нее и спорили с нею, напротив, это борьба была залогом ее жизненности. Но в известный момент, без спора, без упреков, без гнева, Декарт попросту махнул на нее рукой и пошел своим путем. Это-то небрежное мановение и было роковым: схоластика кончилась, и началось новое философское мировоззрение. Так вот, я здесь хочу сказать, что мы-то еще спорим против возрожденчества, мы-то еще критикуем его предпосылки и сложившуюся из них культуру. И, ВЕРОЯТНОf ЭТО - ПОСЛЕДНИЕ СПОРЫ, а потом те, кто будет за нами, скажут роковое "НЕ НАДО", и вся сложная система обездушенной цивилизации пойдет разваливаться, как развалилась схоластика империи. Это не значит, что разваливающееся в своем роде было несовершенно и не решало той : ;?» или иной поставленной ему задачи. Трудно себе представить, чтобы большое историческое явление, складывающееся веками, не было по-своему целесообразным,когда культура есть существенно деятельность по целям. Но самая задача, решению которой служит данное явление, мсскет оказаться как ненужная или, во всяком случае, не окупающая усилий, которые тратятся на ее решение. И тогда человечество отказывается от поставленной задачи и средств к ее разрешению. Так домохозяйка бросает истлевший дом, ремонт которого поглощает все доходы и который своим обитателям предоставляет взамен много, но неуютных и почти нежилых комнат. Семья предпочитает выселиться в небольшой, но приспособленный к жизни домик, а большой дом разрушается ускоренным ходом, пока его не повалит какое-нибудь стихийное бедствие. Цивилизация нашего нового времени есть именно такой дом, поглощающий все силы и заставляющий жить для себя, вместо того, чтобы облегчить жизнь. Человек надсаживается над работой для культуры, не получая взамен ничего, кроме горького сознания своего одиночества, обеднения и раздробления. И, наконец, он примет решение, и, собрав пожитки, переселится на сторону, чтобы зажить с меньшими притязаниями на блеск, но сообразно настоящим потребностям семьи. Может быть, и нужный когда-то, когда наука льстила себя надежной быть метафизикой мира, - известный уклад мысли потерял свой смысл, коль скоро пришлось сознаться, что он ограничивается лишь построением схем. Между те MI, этот уклад мысли, всегда соответствующий внутренним потребностям человека, все более проявлял свою неуютность по мере своего роста; и все несоизмеримее делалось научное миропонимание с человеческим духом, не только качественно, но и количественно, по неохватимости их индивидуальными силами.

Наука хотела заменить собою то, в чем ищет себя удовлетворить личность, а в итоге стараний была сооружена огромная машина, к которой не знаешь как подступиться. Тут не может быть и речи об удовлетворении: это как если бы построили дом в десятки кв.верст, верстами меряющий высоту комнат и соответственно обставленный. Едва ли была нам польза от стаканов в сотни ведер емкостью, ручек с корабельную мачту, стульев выстою с колокольню, и дверей, которые мы сумели бы открывать только при помощи колоскльных инженерных сооружений в течение, может быть, годов. Так и научное мировоззрение и качественно и количественно утратило тот основной масштаб, которым определяются все прочие масштабы: самого человека. Конечно, в нетрудовом миропонимании можно отвлекаться от чего угодно и воображать себе все что угодно, приписывая к любой характеристике любое число нулей.

Но ведь эта возможность опирается на жизненную безответственность такого мыслителя, он заранее уверен, что его построения не првдется проверять жизнью, и потому фантастичность их не будет изобличена подлинными потребностями живого человека. Такому мыслителю нет дела до мира; выхватив облюбованный кусочек • жизни, он ведет свою линию куда-то в сторону от жизни, и, естественно, не получает отклика в той пустыне субъективности, куда он устремился. Он сам по себе. Но, став только таким, мысленно уйдя от человечества, он становится и вне себя самого: ибо человек не может уйти от человеческой природы, а, следовательно, от связи с человечеством. Но эта бесчеловечная субъективность, по какому-то странному недоразумению объявляющая себя объективностью (себя)!, вносит в мыслителя раздвоенность сознания и, мыслитель, он думает и говорит как человек. С кафедры он отрицает тот масштаб, которым одним только он измеряет жизнь на самом деле и который дает ему жизненные силы также и для деятельности на кафедре.

Современный человек ведет двойную бухгалтерию. Она имела еще некоторый смысл, пока подразумевалось позднее средневековье с его учением о двойной истине, и людям верилось в науку как в истину. Но именно последнее разрушено до основания кантианством, позитивизмом, феноменализмом, прагматизмом и прочими са^оценками научной мысли. Она не есть истина и не притязает быть таковой, она хочет быть удобством и пользой. Если бы истина, хотя бы самая суровая, уничтожающая меня и мои масштабы - то я, человек, вынужден смиряться и смиряюсь. Но мне возвещают, чтобы на истину я не смел и надеятся. Так нельза и удобство?»..

- ну, тогда уж позвольте мне, человеку, судить самому, что мне полезно и что мне удобно. И, пожалуйста;, не благодетельствуйте меня удобствами насильно. Может быть сказочный дом для великанов и был бы удобен им самим, это их дело. Но в действительности жизни мне и моим близким, - а близкие мне по человечеству все люди, - это жилище совсем не подходит, и когду же знать о том, что удобно мне или неудобно, как не мне самому. Наука, изгнанная своими сторонниками с трона истинности и все продолжающая придворный этикет истинности, либо смешна, либо вредна. Я же, человек, со своей стороны решительно не вижу оснований мучать себя житейскими церемониями, которые и объявляются - то условными по существу и познавательно ничего не дающими: даже изучать их у меня нет ни времени, ни сил, тем более, что жизнь, ведь не ждет и требует к себе внимания и усилия. А жизнь прожить - ведь не поле перейти. И вот в итоге я, человек, скажем 40-х годов XX века, не беру на себя обузы входить в ваши нетрудовые контрверзы, делать какие-то выборы и усовершенствования, может быть, ваши построения по своему и великолепны, как был великолепен в свое время этикет при дворе Короля-Солнца. Но что мне до того и до ваших тонкостей, и до версальских. Мое дело маленькое, моя человеческая жизнь и мой человеческий масштаб, и я без раздражения и гнева, силою вещей, силою запросов жизни, осознав жизненную ответственность, просто отхожу от жизни - от жизни-забавы, и живу по-своему. Кое-что, разумеется, останется в моем хозяйстве, может быть, даже будет усвоено им; но большая часть этой цивилизация, коль скоро разрушена система, сама собой в небольшое число поколений забудется или останется в виде пережитков, может быть ритуального характера - как какой-нибудь брудершафт, пережиток причащения кровью друг друга. Но основное русло жизни пойдет мимо того, что считалось еще так недавно заветным сокровищем цивилизации. Была же когда-то сложная и пышно разработанная система магического миропонимания, и тонкостью отделки своей не уступила бы ни схоластике, ни теизму, и была действительно великолепная система китайских церемоний, как не менее великолепный талмудизм, Люди учились и ручались целую жизнь, сдавали экзамены, получали ученую степень, прославлялись и кичились..., а потом обломки древневавилонской магии ютятся в грубой избе у полуненормальной знахарки и т.д. Даже большие знатоки древности лишь смутно-смутно нащупывают некоторые отдельные линии этих великолепных построений, но уже не сознавая их внутреннего смысла и ценности.

"Но ныне светом и молвой они забыты..."

Таково же и будущее возрожденческой науки, но более суровое, более беспощадное, поскольку и она сама была беспощадна к человеку.

<

–  –  –

ВАНЬКА КАИН "Три повести с тремя эпилогами / а, может быть, одна поэма/", повесть вторая.

Первая часть трилогии: "Летчик Тютчев, испытатель" - "Сумерки" № I.

–  –  –

У серого дома в Упраздненном переулке четыре стены и крыша нараспашку. Я задираю голову, как ^ парикмахера для бритья, и смотрю. Над домом Клубится пар и сгущается великанами: прежде всего Ванькой Каином, затем стюардессой Марией, старым скульптором Щемиловым, смелым евреем Борькой Псевдонимом, бтеллой, профессорской дочкой.

Это все великаны.

Это наш дом в Упраздненном переулке.

Я стою с задранной головой и я очень маленького роста, а тут сплошь великаны.

Ты, Каин, переменчивый как морская волна, и даже хуже.

Ты, Стелла, когда-нибудь мать, а сейчас красота до испуга, до неприкасаемости.

Ты, Мария, грубая, простая, не знающая бога, и даром этим обреченная.

Профессор, выбритый как факт, с историей России в голове и сердце, и оттого с поступками татарскими, польскими и костромскими.

Псевдоним, а также Костя, Колеядра - рядовые беспорядка и бунта в крови.

И я, чужой здесь и неприкаянный, как турок, хожу вокруг вас - великанов из серого дома.

Льется влага с балконов по вечерам, когда поливают цветы, и из-под откинутой крыши пахнет псиной и козлом, и дворник Галя принимает гостей в своей комнатушке, а коммунальная квартира звонит в милицию, требуя порядка и нравственности, и сокрушая мечты о фаланстере, и тихое небо пустынно, боже до чего пустынно, хоть и полно кометами, ракетами, полно ожиданием звезд.

И я хожу вокруг дома, неторопливо, вдумчиво хожу, потому что, что же спешить, когда вечер и дело твое такое вот простое, где-то у ног, у подножья.

Я слышу и вижу, и мне становится тяжко на сердце, что это очень мрачная картина с Ванькой Каином посередине. Разве человек - не веселие божие? Разве я, жизнерадостный, не знаю, что у каждого есть порыв и стремление к лучшему, так что в результате сплошь и рядом, сколько угодно, загорается зеленый свет и дает дорогу? Знаю, еще как знаю, но дело в том, что я тут при чем, а при чем он, Ванька Каин, главный в тени нашей жизни, и все это его рук дело, понимаете, где собака зарыта, а отнюдь не моих.

2. Место для Каина

В городе - ни в каком - нет отечества, не обнаруживается.

Оно начинается где-то за вокзалом - и то не сразу, а понемногу, с недоверием подпуская к своим бугоркам и речкам.

Вместо него в городе у людей общество и вроде одинаковое отечество.

Дома квартировичи.

Тут забота не о родной земле, а о родном асфальте.

В городе родился - отгородился.

В городе-коконе, в городе-наркотике, кокаине, окаянном Тут и место для Каина.

3.

–  –  –

Мария... Когда она была юной, решимость ее не знала преграды и золотилась теплой кожей и темным разлетом бровей. Она родилась на севере, и стучали ее каблучки но деревянным тротуарам, и принесли ее каблучки в этот город, но где бы она ни шла, слышался стук каблучков по дереву Севера.

И когда был юным тот, кого не звали еще Каином, а величали князем в Упраздненном переулке, и боялись, и, однако, любили, когда тот отдыхая с ней рядом, говорил о заветном, о н а слушала душой и телом.

О чем говорил он, когда еще говорил? Я не смогу рассказать ясно, нет у него пока ясности. Но кое-что я постараюсь, коекакие мысли.

Ведь мысли запомнить нетрудно, как имена или адреса. Но очень трудно запомнить чувство - разве помнит цветок о бутоне или плод о цветке? Или человек о детстве? Если бы помнили, то и не надо больше ничего. А тут только мысли, и потому своими словами...

... Можно стать, понимаешь, маршалом, и затянуться в мундир со всеми пуговицами и звездами, но затянуться на всю жизнь?

Нет, Мария, я прорасту ветвями из-под пуговиц, - он мне жмет, как этот переулок между каналом и Пряжкой, Мне и небо мундиром со звездами, а не то что маршал...

... Разве это лвди, посмотри, Мария! Это страх что такое, это страх. Это трынь-трава на ветру, тянется, гнется и дохнет. А я хочу, чтобы все было, как подсолнух с синими листьями, и солнце жар-птицей, подсолнухом с желтыми, белыми листьями, и лвди огромные, башнями, а то и играть не с кем и не во что.

... Такая будет моя игра, чтобы током сквозь всех и сквозь все, и не было сонных, а главное, это главное - быстро, и только так, а то все не так. А почему у них не так?

Потому что играют по-мелкому, считают и рассчитывают, и отпивают молочко по глоточку, оглядываясь, и жуют, глядя в тарелку и не имея достойного замысла и сил.

А всех надо бить током, а если не выдержит, почернеет и сдохнет, то пусть, я им не нянька. Пусть гром, чтобы сразу, пока не заросло все трынь-травой до непоправимости, а рас пустилось сразу подсолнухом с синими листьями, а сверху солнце. И это моя дорога, но никому ни слова в жизни, чтобы не подслушали, да и тебя больше нет, потому что ты со мной, да и не со\ мной - слишком много молчишь, Мария.

- С тобой, - сказала Мария.

- Ты поняла?

Стук каблучков по дереву - стук сердца в горле.

- С тобой, - сказала Мария.

4.

–  –  –

Вы думаете, этого Каина мать родила? Нет, не мать. Она сына родила, а не Каина.

Р о д и л а его толстая баба, сатанина угодница, от того немца Фцдлера, что клялся отравить ядом Ивана Болотникова с помощыо бога и святого евангелия; у того ракитова куста,что в пустом поле за лесным углом; вспоила его кровью царевича Дмитрия да полынным настоем, вскормила хлебом, политым слезами, перенала в невские туманы, баюкала звоном кандальным и стоном земли. А отцами были у Каина худые арестанты и толстые баре, юродивые с Мезени и Мазепы с Украйны, матросы в кожаных куртках и юнкера безусче, кулаки с обрезами и поэты с красными образами, попы с образами и палачи с высшим образованием. Обрывал ему страх пуповину и шептал ему, неразумному, первое слово, змеиное, тихое, чтобы зажечь перед ним все ту же звезду, а полной силы не дать. Вся земля наша, вся Россия страдала им, пока выносила, так причем здесь мать!

Она сына родила, а не Каина, и тут не до смеха, не до иронии.

А где же твой' Авель, земля моя теплая, глупая? А вон он летит по небу - далекий, неслышный, и смотрит большими от природы глазами на всех нас.

5. Молчаливый пилот

Молчаливый пилот, похожий на семафор, жил в Упраздненном переулке один, имея друга - летчика Тютчева, испытателя - в другом краю города, и, перегруженный работой и дружбой, не замечал ни Каина, ни Марии, ни Щемилова. Его талантом было молчать, даже когда все вокруг усиленно говорили, и смотреть на ладей, на землю и на небо, а что он ввдел и к чему готовился - неизвестно. Улыбался он редко и вдруг и всем лицом, и тогда вццяо было, что он молчит по собственному разумению, а не от бедности души, зная, что в начале было не слово и не дело, а было в начале молчание.

% р и я выходила из машины у аэродрома, и Молчаливый пилот увццал ее в этот волнующий момент - сначала колени, потом лицо, а потом и все остальное. Она пошла, обернулась - он улыбнулся ей всей душой, а она посмотрела на его улыбку и пошла себе далнше.

Все чаще встречался он ей, и даже дома, в переулке, но уже не улыбался, а только внимательно глядел.

- Что это за пугало? - спросил Каин.

- Не знаю его, - сказала Мария.

- Пусть гремит костями подальше от тебя, - сказал Каин.

- Пусть, - сказала Мария.

–  –  –

В профессорской квартире на третьем этаже выросло чудо приемная дочь Стелла.

Чудо холили и баловали на даче, построенной под Одессой ^ моря, где теплые волны порождают обвалы, отпихивая берег, и красные бусы черешен висят над головой в зеленой листве. Там расцвел этот личный цветок на личной даче у профессора.

- Спи, Стеллочка, - шептала профессорова бабушка. - Придет ясный день, и из темного леса навстречу заре в восхождении явится герой наш, светильник мира - Иван-царевич. Спи, Стеллочка, спи.

^очью за стеной какая-то женщина смеялась филином, и бабушка тревожно смотрела на крепко закрытые Стеллины глаза.

... Был вечер отдыха в матросском клубе нашего города, а перед ним университет культуры с лекциями о египетском искусстве и о развитии химии. Подруга привела Стеллу на этот отдых, и когда через мороз, колоннаду и толпу они прошли к гардеробу и потом отошли, то оставили, как и прочие, зиму на вешалке и заблистали прическами, плечами и тонкими талиями.

Подруга была на два года старше Стеллы и, обогащенная опытом этих лет, знала стратегию и тактику отдыха, а Стелла шла по ее пути на полшага сзади, как жена за японцем.

Что такое вечер в матросском клубе в нашу эпоху помимо египетского искусства и химии? Это прежде всего парад и настойчивость в достижении ясных целей.

Прошли прочь, жмурясь от блеска, хмурые лекторы, похожие друг на друга, как близнецы, и парад начался.

- Мальчики не для нас, - учила подруга, имея ввиду неуверенность сверстников. - Их предел - туризм в лодке летом, папин отпуск и пустая квартира. Э т о скучно, Стелла, и они понятия не имеют о жизни и о наших потребностях.

Опытным взором Каин увидел Стеллу и заключенные в ней перспективы.

Далеко от клуба, в ледяном небе над Иркутском стюардесса Мария говорила ровным голосом, чтобы привязаться ремнями, и глаза ее видели всех, ни в кого не вникая, и в сердце ее была тревога, уже привычная, как абажур, потому что годы шли, а током било не всех, а, главным образом, ее.

Шея Стеллы начинается у края плеч и взлетает со славой, увенчанная светлой головой с черными волосами. Ногу ставит Стелла легко и гордо, потому что несет нога беззастенчивые шестнадцать лет, разделенные на две равные и друг друга достойные половины тела. И сквозь саежесть коки и гибкость всего существа уже проступает большая красота, если попадет это существо в руки мастера, а не дилетанта.

- Стелла, смотри, - сказала подруга тихо.

- Вижу, - сказала Стелла. И бровью не повела.

- Боря, - сказал Каин, - тебе рыжая.

- Он спросил про тебя, - сказала подруга.

- Они вместе? - спросила Стелла.

- Они вдвоем, - сказала подруга.

- Они вместе, - сказала Стелла.

- Ты думаешь? - спросила подруга.

Стелла не ответила. Учеба у подруги кончилась, и подрута отлетала в прошлое.

^абушка раскладывала пасьянс на пасьянсом и что-то шептала над картами всю ночь напролет в ожидании Стеллочки.

А наутро пришел репетитор по языку, и бабушка ему отказала.

7.

<

–  –  –

- Как описать вам Марию, - говорил дядя Саша, когда мы сидели в пивной на бывшей Морской, а теперь Гоголя, и он отдыхал от очередных пятнадцати суток, он, любитель возвышенных слов и бездельник у Каина на подхвате.

- ^сли я не чувствую за собой умения говорить о ней безразлично, а только с восторгом, как барабанщик впереди полка?

Как описать вам глаза, которые видели все на свете и все поняли, но не погасли, а разгорелись? И руки, привыкшие стирать, однако с шелковой кожей от запястий и далее, и ногу, брошенную на ногу круглым коленом наружу, и взгляд, в котором вся ваша соразмерность, хоть втягивай голову в плечи, хоть грудь колесом? Как описать зрелость природы в простой кофточке и прямой юбке, великолепие бывалое и опытное, но не вялое, а только утомленное для пустяков и баловства? Не суметь, сколько не размахивай руками и не пришептывай, Но жизнь ваша прошла даром, как и моя, если не носили вы на опустевших руках ее трепет по многу дней подряд, мечтая о доме из крепких бревен, без окон и дверей, вдвоем, иначе все пресно кругом, как дырка в бублике. Вот у нас с вами даром, а у него, у Каина, нет, все имеет он с избытком, избытком для нас, но не для него, ещу все мало, и в этом загадка для моего ума и темная пропасть, и я вглядываюсь безнадежно, не постигая дна этого замысла.

Рот у Каина капризный, как тугой лук, и слово летит редко и точно, как стрела, а может быть, как плевок. Черта у него такая, чтобы не отвечать, а усмехаться.

- Хочешь так? - спрашивает покорно Мария.

- Или так?

- Или так?

- Чего ты усмехаешься? - спрашивает Мария, сатанея. Но молчит Каин, и взгляд его мимо, и усмешка мимо - задевает краем рта и пролетает мимо.

Пару часов потом отюардесса Мария говорит пассажирам не курить и привязаться ремнями и, глядя на ее лицо, ничего не заметно и даже в голову не првдет.

И все-таки Стелла - это только Каинов юг, блеск и величие, а Мария - Каиново нутро, голое естество, дрожащее как тот мальчик, что прицепился к хвосту ТУ-104 и летел из Москвы в Тбилиси, скорчившись и пропадая от страха. Потому что говорил когда-то Каин, и все запомнила Мария.

- А это уж свойство такое у Каина, - говорил нам дядя Саша, - что вызывает он к себе смертную любовь и в Марии, и в Стелле, и в других, случайных. Это фрукт особый, и раскусить его не нам с вами, а только женщинам.

- Думаю я, - говорил он подумав, - что из такого теста делали соль земли, разных там Магелланов и викингов, ушкуйников и флибустьеров.

8.

–  –  –

Высокой чести удостоил меня только раз Ванька Каин, когда обратился ко мне и сказал, повстречав на углу переулка:

- А что ты за человек, парень?

- Не знаю, - сказал я. - А что?

- Болтаешься среди нас, а кто ты есть? - снова спросил Каин, - Все мы вроде при деле, а ты при чем?

Я смутился и подумал рассказать ему про звезду и про пламя, в котором мы все отдохнем, потому что это самое главное, но не знал, как начать.

- Я тут живу, - сказал я, - В этом городе.

- Он похож на тебя, - сказала ему Стелла. - Смотри - он похож на тебя.

- Хе, - сказал Каин и повернул меня к свету, чтобы всмотреться, - Гляди, и впрямь похож, сволочь.

- Он не виноват, может быть, - сказал Календра. И рукавом почистил сапог, потому что любил свои сапоги, в которые заправлял штанины. А Борька Псевдоним добавил:

- Он сам по себе, пусть его, Каин.

- Пойдем, парень, разберемся, - сказал мне Каин и отвел меня в сторону, в сквер на скамейку.

- Вот ты трешься среди нас, а что можешь сказать про меня? - спросил он.

-Что ты в России, может быть, самый главный, - сказал я.

- Это ты говоришь,потому как боишься меня? - сказал Каин.

- Нет, - сказал я. - Я тебя не боюсь.

- Это почему? - спросил Каин.

- А я никого не боюсь, - сказал я. - Потому что это бесполезно бояться.

Вдали прошел Молчаливый пилот, и Каин долго смотрел е щ вслед.

- А он? - кивнул он вслед Молчаливому пилоту.

- И он тоже.

- А Мария?

- Это вы сами разбирайтесь, - сказал я.

- Ты мое прозвище слышал? - спросил Каин.

- Да, - сказал я. - Каин твое прозвище.

- А что такое каинов цвет, знаешь?

- Нет, не знаю.

- Говорят, это черное с белым в полоску, - сказал Каин. Вот как у березы. По-твоему, я в России главный. А в мире кто?

- Я, - сказал я.

- А это почему? - удивился Каин.

- Никто не знает, что будет, а я знаю, что будет, - сказал я.

- А что будет?

- Звезда будет, и в пламени мы все отдохнем.

- Это ты точно знаешь? - спросил Каин с насмешкой.

- Точно, - сказал я.

- А если точно, что ж молчишь?

- Бесполезно, - сказал я. - Бесполезно говорить.

Каин посмотрел на меня презрительно и удивленно, и сказал, подумав:

- А ты, парень, может, больший каин, чем сам Каин, если не врешь. А с ввду тихий какой, надо же, как притаился.

10. Тоска зеленая, как глаза

Идет Каин с компанией по широкой улице, это идет вся компания с гиканьем и свистом, с топотом и грохотом, с горем не бедой, сквозь автобусы и трамваи, сметая столбы и прохожих, поднимая пыль до небес, выворачивая дома наизнанку.

Словно крыльями, машут они руками, настоящие люди, невыдуманные, тоже герои второй половины двадцатого века.

Нет, не так они вдут, а тихо и неприметно, и впереди Каин, и это только заурядному прохожему кажется, что вдет он без никого. А сзади наискось поближе к мостовой Календра с рыжим приятелем, а за ними Борька Псевдоним и тоже не один.

Ну, какие их ддут дела на фоне подсолнуха с синими дистьями?

Смех и стыд, грех и стыд.

Идет Каин и думает свою думу, какая кругом одна мразь и падаль и желатин, что трудно двигаться, а ты вот король и прежде всего по нутру, ты поняла ведь, Марш? И пальцем не двинет Каин, чтобы выручить дружка, если тот попал в беду, потому что зачем выручать, если мразь и падаль, а кругом желающие поближе к королю.

Вот Календра, в душе прямой и недалекий, вломился в чужое жилье, чтобы взять кое-что без стука, но наделал шума и погорел, так мне-то что? Бери его, начальник, тащи его, надальник, дурака без подсолнуха, кому он нужен.

Странно Борьке, что горят дружки, а Каину хоть бы что. Но и сказать ничего нельзя - все вццит зеленый Каинов глаз.

Только хмыкнет Каин уголком рта и перемрут у тебя слова в глотке, как рыба на песке.

Ну, какие это дела? Смех и стыд для такого человека. Тоска зеленая, как глаза.

Идут годы, темны дела и не видно в них человека, и одним женщинам дано его раскусить, да и то с двух сторон.

А как хочется с гиканьем и свистом, с горем не бедой, да вот поче!уу-то все не выходит, и ползет где-то неуловимый шепот, что не Каин ли закладывает дружков, не в нем ли причина, что люди вокруг него огнем горят и жизни ломаются, как ничто.

–  –  –

Отец у Борьки Псевдонима далек от изящной словесности и не понять ему противоречий этого дела, как это его сын сочиняет стихи, а водится с темными личностями и не боится гулять по ночам в парке культуры и отдыха, где все может случиться. Особенно удивляется отец, когда приходит Календра, стуча сапогами, и здоровается с отцом и жмет ему руку не рукой, а как будто тисками.

- Нет, вы подумайте, - говорит отец. - Куда вдет мир, если красивый молодой человек из хорошей семьи имеет друзьями неизвестно кого, сочиняя стихи.

Борькина мать начинает тихонько плакать и идет в кухню мыть посуду или стирать, чтобы скрыть свои слезы за этим занятием.

- Хорошие люди, - говорит Борька, а Календра слушает с,} !У I " интересом, не понимая намека в своей душевной простоте. Настоящие люди, не выдуманные, отец.

-А мы что же - ненастоящие? - спрашивает отец с горечью в тоне, но Борька уходит, не объясняя.

И отец идет каждое утро на работу, где он строго занимается бухгалтерией, и считает там целый день напролет и сердито смотрит на лкщей, для которых считает, сердито за то, что они ненастоящие, и каждый вечер вдет домой, неся свое тяжелое тело, в котором сердце занимает все больше и больше места, разрастаясь от непонимания.

12. Объяснение

Профессор боялся Каина.

- Хотите, профессор, - сказал Каин, - я объясню вам, что есть я?

- Очень, - сказал профессор.

- У кого-то не получается кто-то, - сказал Каин, - и он делает такое вот. Я у него почти, одно только почти. Понимаете, профессор, что значит быть вдоль и поперек почти, с головы до пят?

- Успокойтесь, это от водки, - сказал профессор.

- Это значит убегать, - сказал Каин, - как колдун убегал.

- Понимаю, - ответил профессор.

- Заткнись, - сказал Каин, - Колдун убивал и убегал, и опять, и опять, чтобы не стало вчера и была новая жизнь, каждый день, потому что он тоже был почти.

- Возьмите себя в руки, выпейте, - сказал профессор.

- Страшная месть была ему в виде всадника на белом коне, а мне нет исхода, потому что нет такого дела, чтобы вышла мне через него остановка - все будет не то, а только похоже на то, потоку что не выхожу я у него, не получаюсь, кишка тонка в корне, понимаешь, очкастое рыло?

- Что это вы, - сказал профессор.

- И не поймешь, - сказал Каин. - Труха ты, штамповка. По голове тебе дать, что ли.

- Что это вы совсем, - сказал профессор и сделал вид, что обвделся.

- Не сопи, - сказал К а ш, - Не трону.

Он задумался и свдел не то чтобы уставши, а просто крепко замолчавший.

- Вам была бы оченв к лицу борода, - сказал профессор.

К а ш поднял голову и посмотрел на профессора без внимания.

- Конечно, - сказал он. - Конечно, борода. В самую точку.

- Вы сегодня как-то не того, - сказал профессор.

- Конечно, - сказал К а ш, - Конечно, не того. Золотые слова.

- Я имею свой собственный взгляд, - сказал профессор деликатно, - С вашего разрешения.

- Давайте, - тихо сказал К а ш, - Давайте сюда и ваш взгляд.

13.

<

–  –  –

По невской слякоти, по серому асфальту шли голоногие, розовые, в шлемах, с неподвижными лицами - римляне шли, легион.

Мимо витрин и машин, мимо пятиэтажных домов и милиционеров шли голенастые, со щитами, остолбенелые.

- К ш о снимают, - сказал Календра.

- А, может, цирк, - сказал Борька Псевдоним.

К а ш стоял с Марией и смотрел на легион.

Римляне шли неторопливо, мерно, словно пришли издалека, и идти им еще миллион лет - через неизвестные города, мимо чужих домов и людей, одетых не по-ихнему, шли обомлевшие, однако же уверенные, привычные идти.

Разлетались голуби у них из-под ног. Трепетали в воздухе.

Из репродуктора раздалось:

- Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза!

К а ш смотрел и смотрел молча, а Мария взяла его руку в свою, взяла и держит, а он не отдернул.

Далеко от лугов Тибра, от синего неба, белой тоги до серого асфальта, усталых троллейбусов, ввысь уходящей Думы и ярких одежд из синтетиков.

Дернулся К а ш, отнял руку.

- Может, кино, - согласился Борька Псевдоним.

- Или цирк, - уступил Калеидра.

14. Аутодафе

Слева была Стелла, справа Мария, и камнем между ними Каин.

Пламя белое, пламя черное.

Зов с двух сторон.

И метался межйц ними Каин неторопливо, с ухмылкой, по случайному капризу, необъяснимый, как порывы бабочки в полете, как пути падающего листа.

- Каин, вди сюда, - звала Стелла, но в голосе была звонкость чуть-чуть сверх, от молодости, от нетерпения, и спиной поворачивался к ней Каин.

- Каин, иди свда, - звала Мария, но в голосе была хрипотца чуть больше, от зрелости, от нетерпения, и готовый к ней, совсем готовый, вот он, тут, отворачивался Каин, и победно стонала Стелла, взлетая навстречу, как с трамплина в воду, только вверх.

А когда он уставал и лежал пластом, то мирились над ним обе и принимались за него вдвоем, и возвращали в строй.

И только слышво было;

- Каин, вди сюда.

- Каин, иди сюда.

Пламя белое, пламя черное, аутодафе надеждам на ясность и правду.

15.

–  –  –

- Хо у ! Хо у! - кричал он вдруг ни с того, ни с сего, шел ли по Невскому, или здесь, в Упраздненном переулке. И масса народа вздрагивала и оборачивалась, а он шел себе дальше, независимый, как самолет.

Черные волосы падали ему на плечи, и голова сидела на орлиной шеен пылая черными глазами.

Был он бездомным скульптором, человеком чистого искусства, и приходил в переулок ночевать к своему другу еще по гимназии в Царском Селе, Николаю Васильевичу Копейкину, которы служил в научном месте и не имел в своем благоустройстве никаких моральных ценностей, кроме этого бездомного друга.

А Щемилов, выпив у верного друга крепкого чая, выходил в переулок и там, собрав ребятишек, повествовал им истории, со всех точек зрения бессмысленные.

Когда жена пирожника из Севильи, - с горатнным пафосом начинал Щемилов, и дети слетались на его голос, как цыплята,

- лунной ночью отправилась к Сатурну, чтобы похитить его кольцо и обручиться с черным монахом, крытая карета подъезжала к городу, и единственный странник был в ней - человек с многократно продырявленной шляпой на коленях, И пирожник, и вся Севилья безмятежно опали, не подозревая о надвигающихся событиях, и было тихо, - только стучали копыта арабских коней по булыжникам и погромыхивали колеса кареты.

Щемилов был единственным человеком в переулке, с кем иногда разговаривал Каин.

И когда появлялся Каин, Николай Васильевич деликатно уходил пройтись, а Щемилов кричал гостю:

- Хоу, хоу! Милости просим!

X X X

- И души на совести есть, - «тихо говорит, как будто спрашивает, Щемилов. - И много.

- Не знаю, - говорит Каин. - Это само собой, Я вроде и не при чем?

- Да, вроде и нй при чем.

- Вот вы понимаете, и еще Мария, а кое-кто не может и лезет как собака, а огрызнешься - пропадет как муха. А зачем лезут? Я их звал? То на животе подползают, глаза к небу, просят, то лают, а я их звал? Звал?

- Звали, - тихо говорит Щемилов.

- Звал, - усмехается Каин, - так потом ведь прочь гоню, хватит, а они и потом лезут. Вот столько и душ, сколько лезЛ0о Ни одной сверх. Я ведь Каин, но не Иуда. К тебе лезут целоваться, или ты лезешь - это ведь тонкая разница, ее понять надо.

Нет, вы не Иуда, - говорит Щемилов.

- Пойду, - говорит Каин.

- Идите, - говорит Щемилов.

Взвращаадгся Николай Васильевич, копошился в сторонке у окна, а Каин уходил.

И тогда Щемилов долго сидел неподвижно, опустив голову, похожий на уставшего факира.

–  –  –

- Хоу, хоу! - раздавался вопль на Невском проспекте и масса народа оборачивалась, встречая взглядами черные глаза и в идя старика, похожего на молодого орла.

–  –  –

Он сидел рано утром, очень рано, когда солнце еще не взошло, у края двора. Двор был пуст, и солнце еще не вышло на небо.

Мальчик плакал, плакал горько, а из-под ног у него убегал, катился,... ; z земной шар, летящий навстречу солнцу, а над ним на сухой ветке дерева раскачивался воробей. Шар летел, убегал и катился, кружил деревья, и гнались друг за другом, не настигая, города и горы, гребни и сугробы. Весь мир гнался сам за собой, весь мир был занят сам собой.

Вот мальчик встал и начал не спеша, неуверенно и обучаясь, шаг за шагом идти вверх, и он ушел к облакам и скрылся из глаз.

И он не видел, как вышла в этот ранний час мз дому Мария, вдя на свой аэродром, следом Стелла, идя в профессорский уют, а потом и Каин, идя своей дорогой.

17.

–  –  –

- А кто это - святые? Кто это сейчас в радужных кругах нашего общества под синим парусом неба, где у каждого своя игра, свои способности и ухищрения, чтобы иметь свежий воздух и удовлетворение противоположных желаний?

- Я прошол многие улицы нашего города, - продолжал дядя Саша, волнуясь в красноречии, - заходил в квартиры и всматривался в поступки разных лиц, начиная с больших полководцев и кончая самим собой. И я не нашел с чего начать и кто это такие святые сегодня и куда они делись, если были и верить в это?

Мария сидела с нами и всей своей красотой помогала вести разговор на тему, дикую для взрослых, но красотой помогала.

И неожиданно сказал Борька Псевдоним, поразив нас своей простотой :

- Это Каин, дядя Саша. Это он и никто другой.

- Менее всего, - сказал дядя Саша. - Наименее всего.

- Это он, дядя Саша, - сказал Борька. - Так как верят в него и я, и он, и Мария.

- Это еще впереди увидим, - сказал дядя Саша угрюмо и сухо.

- Ты не смэй, - сказал Борька Псевдоним. - Ты не смей, Если не в него, то в кого? Скажи, Мария, то в кого?

- Хе, - сказала Мария, - темно говорите.

- Нет, вы представляете себе Каина, когда профессией была молодость; а рядом Мария, а еще рядом представьте себе наш переулок, и вы поймете, почему он был праздником, так что сколько ни ищи, дальше Каина не пойдешь, если искать, чтобы не огорчаться? Почему ты молчишь, Мария? Или неверно?

- Наименее всего, - сказал дядя Саша.

Если вы хотите понять спираль этой родины и, конечно, ее глаза, то вот что волнует меня среди прочего; зовут нас Иванами, но ах какими разными.

Иванами, родства не помнящими;

Иванами грозными, четвертыми;

Ивана ми-царе вичами;

Иванрпсами-дурачка ми;

и венчает их человек, для России невозможный, незамеченный, однако он есть, как вы, как я. - Иван неслыханный, Ванька Каин.

Одному Ивану - воспоминание;

другому - шапка Меномаха;

тому - царевна-лягушка; а тому - так и жар-птица.

Ваньке Каину только одно в удел от родины - нежность полыни сухорепейная, только это стелет ему, расстилает.

19. Ванька Каин выводит тигра погулять

Мимо разинутых окон, мимо разбившегося в воде солнца и зажмурившихся детей вел Ванька Каин полосатого зверя, вел на шнурке погулять.

Девочка прыгала через веревочку - подпрыгнула и замерла в воздухе; человек выходил из будки автомата - и вскочил назад;

постовой схватился за пустую кобуру„ Зверь понимал Каина с полуслова, как верный друг, готовый за него.

- Гражданин, - спросил по долгу службы смелый постовой, у вас права имеются?

И тигр, конечно, его проглотил.

Трамвай сошел с рельс и в ужасе помчался в сторону, асфальтом. Автобус прыгнул через перила и нырнул.

Каин шел спокойно и вел на шнурке лучшего друга, готового для него на все.

И вот навстречу из-за угла вышел Молчаливый пилот, и тогда тирр стал в нерешительности, потомился, потом дернулся прочь и убежал.

Они встретились - оба рослые, и Каин злобно посмотрел на человека, отнявшего у него друга.

- Я из-за тебя без тигра, - сказал он.

Молчаливый пилот посмотрел удивленно и вдруг улыбнулся этим словам.

- Что уямыляешься! - закричал Каин. - Отдай тигру!

Но тот посерьезнел и прошел мимо, даже как-то нахмурившись.

- Ну, смотри, - сказал Каин и ушел мимо прыгающей девочки, человека в телефонной будке и постового с пустой кобурой.

20. Детство Каина

В детстве у Каина, как и у всего человечества, имелась мать с поглаживанием по макушке, завтраком из первых рук и так далее до бесконечности. Был он у нее не первым, однако единственным, поскольку остальные не выжили.

И был Каин, пока не осиротел, сыном почтительным, и только в этом он себя превозмог и, можно даже громко сказать, победил, а во всем остальном был азарт и ставки ставил он выше и выше. И, наконец, когда все его ставки были побиты...

Дядя Саша глубоко вздохнул.

- Да, побиты. Вот и поставит он, думаю я, последнюю ставку:

жизнь собственную поставит против всего человечества - не приведи господи, спаси и сохрани от такого азарта. Захотел

–  –  –

- Что поделаешь, Каин, - сказала Мария, - ну, что поделаешь.

Он лежал у нее на постели, как мертвая птица, как солдат, павший ниц, как никогда не падает пьяный, а только непьяный, лежал, распластав руки и отвернув лицо.

Больше ничего она не могла сказать, и не смогла, оставаясь собой, а потому повторила:

- Что же поделаешь, Каин.

21. Стук шавов

J1 yHa взошла и осветила крыши, блеснула на проводах, подернула лужи льдом.

По пустынным улицам шагал Молчаливый пилот, направляясь к Упраздненному переулку, а оттуда навстречу ему из ^ темноты вышел Каин.

Тихо было в городе в эту ночь - позвякивали стекла в окнах на ветру, всплескивала вода в каналах, пошаркивали шаги.

Шаги сблизились и затихли.

- Где Мария? - спросил Каин.

Молчаливый пилот посмотрел немного на этого человека, потом протянул руку, отстранил, и застучали его шаги по тихому городу.

Следом его шагам другие шаги, чуть пошаркали торопливо, и снова тихо, только позвякивали стекла на ветру и всплескивала вода.

- Я тебя спрашиваю, - сказал Каин.

Высоко над нямш зажглось окно; зажглось и погасло и снова зажглось.

- Спрашиваю, ведь, - сказал Каин.

Но Молчаливый пилот отодвинул его и прошел.

И снова шаги, а заними другие - быстро, сорвавшись, потом шум падения и снова тихо.

А на аэродроме в диспетчерской синела стюардесса Мария и ждала неподвижно, точно спала, но с откры тыми глазами, ждала перемены, не веря в нее, а над ней частой дробью звенело на ветру стекло в окне, и рядом приемник потрескивал азбукой Морзе.

Дверь открылась, вошел Каин и сказал не сразу:

- Пойдем.

Она посмотрела на него и пошла.

Они долго шли по шоссе - он впереди, а она следом, и у Мясокомбината остановились.

- Кончай тут все, - сказал Каин, - и приезжай в Одессу.

- Нет, - сказала Мария, - Нет.

- Говорю, приезжай!

- Что с ним?

- Хе, - сказал Каин. - Ты его что, за вещами посылала?

- Какие там вещи! За документами.

- Хе, - сказал Каин.

- Последнюю ты черту переступил, Ваня.

- Это мы уже слышали, не впервой.

- Меня ты переступил, Ваня.

- На двенадцатой станции буду ждать, у профессора.

- Не могу я, отпусти, Ваня.

- Раньше надо было думать.

- Не могу, после этого совсем не могу.

- На дороге остановишься.

- Нет.

- Как же нет?

- Отойти дай.

Каин смотрел Марии в глаза и думал.

- Хм, - сказал он, выдохнул. - Сюда дошла и дальше иди.

Иди, не оглядывайся. И не ищи - без следа ухожу.

... Над длинным телом на операционном столе тесно стояли лвди, похожие на монахов в белом.

- Недели две, не меньше. Недели две, - сказал один.

- А поговорить?

–  –  –

- Политика - это форма существования бездарности, - сказал профессор.

- Замечательно! - сказал Щемилов.

- Как скучно! - сказала Стелла.

- Твоему поколению все скучно, - сказал профессор.

- Не все, - сказала Стелла.

- Сорок лет я преподаю с кафедры сложные истины и сорок лет только и слышу: скучно, скучно!

Они свдели в ресторане со всевозможными удобствами, и это было ради дня рождения Стеллы знаком профессорского внимания. И весь ресторан со всей его музыкой, посетителями и гнутыми ножками стульев и столов, паучьими полками, современными, был для Стеллы и только для Стеллы, и женщины перестали быть женщинами на ее фоне, и потеряли жизнь, а мужчины наоборот.

- Когда волшебным жезлом, - сказал с гортанным пафосом Щемилов, - францисканский монах прикоснулся к лону распутницы, то она стыдливо прикрыла рукой белую грудь, внося оживление в будущее.

- Почему я, историк, так низко ставлю политику, - пере-1 бил его профессор. - Потоку что все политики - несостоявшиеся литераторы и в обратном ммысле тоже верно.

- Ах, как скучно, - сказала Стелла.

Щемилов положил на стол свою черную шляпу и оперся подбородком на палку с костяным набалдашником. Он смотрел на Стеллу, восхищаясь, и профессор смотрел на Стеллу, и они не заметили, как к ним подошел Каин. Он остановился около них и Стелла подняла на него глаза, а вслед за Стеллой подняли глаза сначала профессор, потом Щемилов, потом все в ресторане.

- Здравствуйте, - сказал профессор, - присаживайтесь.

- Каин кивнул Щемилову и сказал Стелле:

- Я уезжаю.

- И я, - сказала Стелла и встала совсем радом с Каином.

Каин снова кивнул Щемилову и пошел прочь, а Стелла за ним.

Щемилов поднял руку ладонью к Каину и несколько раз согнул пальцы, прощаясь.

Профессор растерянно закрыл глаза.

А в ресторане женщины снова стали женщинами, и зашумели притихшие разговоры и притихшая музыка, потому что Стелла ушла.

Они шли по вечерним улицам к вокзалу, шли, не таясь, торопливо и врозь.

Профессор сказал Щемилову:

- Ушли. Я умножил Льва Толстого на Ницше, постиг историю и с помощью убедительных доводов пришел к далеко идущим выводам. Я один на всей земле знаю правду о гибели и спасении, но боюсь, а они ушли и от доводов, и от выводов.

- Хоу, хоу, - тихо сказал Щемилов, глядя на пылающие Стеллины следы, и лицо его стало неподвижным от воспоминаний.

Улицы пролетели мимо Стеллы не то как летучие мыши, не то как черные кошки с горящими глазами. На вокзале у кассы была очередь, и Каин обозлился.

Стелла стояла покорная, и в этот момент вошла Мария.

Глаза у нее были как на расстреле у стенки, и все ввдели.

Она подошла и остановилась, и плечи ее ослабели и руки опустились.

- Я вас не понимаю, - сказала Стелла, воскресая от покорности.

- Отчего бы это? - сказали губы Марии.

- Да уж видно оттого, - надменно сказала Стелла.

А Каин засмеялся - легко и сразу.

Он заплатил деньги в кассу и двинулся из зала.

И женщины поняли, что он взял один билет.

–  –  –

Говорят и пишут, что это равнины, рытвины, раздолье росистое; тройка - дугой ее радуга, и трепет полета, трезвон бубенцов...

Правильно - здорово, чтоб вы сдохли, до чего правильно, но это ведь не все.

Говорят, это рабство, страда и спиртное, и храмы-бутылки с крестами, и страх, и раскол, и рассол...

Правильно-верно, ах до чего верно, но это тоже не все.

Говорят, это Разин, разбой, разгул, кутерьма; ракеты, стрельЗа, тарарам; заставы в степях и по небу, свист кораблейметеоров, и скрежет металла в чужих городах...

Так, это, конечно, так, но и это не все.

Россия. Рука ее левая - Мурманск, а правая - Крым; голова в Брест-Литовске, и струйкой крови течет у Охотского моря река Колыма.

- Только слепой, - говорит Щемилов с гортанным пафосом, не видит распятия в кресте своего окна и нимба настолькой лампы.

<

24. Псевдонимы

- Нет, ты прости, - сказал Псевдоним-старший, кладя в сторону газету "Известия" и зажмуривая глаза. - Как можем мы молчать? Можем ли мы молчать, когда маленькие дети едят безопасные бритвы или ходят по краю крыши?

Борька молчал и чистил ботинки перед выходом в свет.

- Если мой сын уходит писать стихи, - продолжал Псевдонимстарший, открывая глаза, - то я желаю, чтобы был он порядочный и в надлежащем кругу.

- Каин исчез, - сказал Борька.

- А вы у него'вроде корма для золотых рыбок! И какие такие стихи, объясни ты собравшимся!

Борька почтительно удалился - смелый еврей в ботинках до блеска.

- Вот что, люди, - сказал отец, закрывая глаза, - как мы можем молчать, когда дети ходят ради нас по краю крыши?

А Борька опускался неторопливо по старой лестнице среди заскорузлых стен цвета воды, примеряя себе под нос стихи в память о пропавшем товарище:

Где ж вы, птицы осенние, где ж вы?

Улетайте туда, где тепло, Уносите с собою надежды Мне с надеждами жить тяжело.

И вышел на улицу, примеряя дальше про Стеллу, белый снег и, конечно, себя.

–  –  –

Каин ласкал Надежду, если только то, что он с ней делал, называется ласкать. Он усмехался нелепости этого тела, сделанного трудной работой, а также природой, не всей в ее разнообразии, а только той, что выпадает животу, ногам и шее, когда за плечами тяжелый мешок и в руках по ведру, однако без мужа, успев все же произвести на свет божий двоих детей.

Пахло сеном и половой, в щели над головой пробивалась йелая ночь, и Каин вдруг заговорил, зная свысока, что она не поймет, но тем более'восхитится:

- Они думают, - и заговорил с обидой и даже искренне, что все в моей воле, что если все мне разъяснить, то мне все станет ясно, и я постригусь и побреюсь, и пойду, размахивая портфелем, на их общее собрание. Рад бы, может, да не могу, не волен я и не туда моя дорога! Тут никто не виноват, даже если притворяется. Ясно, когда трезвый, а я пьян всегда и без водки, я и пью, чтобы отрезветь, да не получается, вегвверх тянется, вверх.

Слушали Каина куры на шесте, слушала Надежда, не понимая чего ему надо, и замирая, и пржимаясь, и чудилась ей радом какая-то диковинная жар-птица, а не случайный в их деревне проезжий, бог знает кто, откуда и куда, но все бы ему отдать.

- Как тут не понять, - говорил Каин, и со страхом чувствовал, как становится ему мутно, так мутно, что сарай уже не этот сарай, и ночь уже не эта ночь, и все на свете вдруг начало убегать от него со всех ног, и не догнать, не договориться.

- Как не понять, что каждый танцует свой танец и дотанцует его до конца, пока не сдохнет, потому как ключик потерялся, еще когда пружину заводили, да и кто его видел, ключик!

Он еще не знал точно, но уже знал, что мутно ему стало неспроста, а, как сказать, передним числом, впрок, а он еще ничего такого не сделал, отчего бывает мутно; и даже не представлял, но стало быть, уже как бы и сделал.

- Как будто гром, а молнию проморгал, - сказал он вдруг и очень тихо.

- Ppowf? - спросила Надежда.

- Гром, - сказал Каин убежденно и про себя.

Он снова занялся Надеждой, чтобы отвлечься, но это было не то, только замолчал.

Потом он лежал, оглушенный громом, и пытался понять, когда же это кончится, а потом ему стало неудобно лежать, жестко, что ли, или тесно, и он, не разбудив Надежду, спустился по лестнице вниз и вышел из сарая, стряхивая колючие травинки.

Вокруг было дремотно и мирно, белая ночь била мертвой и пустой, спали лвди, скотины, облака. Он закурил и пошел прочь, и все на свете просыпалось от его шагов, разбегалось и пряталось, только звук его шагов был с ним, не покидая.

Отойдя от деревни, он обернулся.

Он посмотрел немного на загоревшийся дом, около которого он закурил, усмехнулся и пошел прочь.

26. Смерть Ваньки Каина

- Это было так, - сказал дядя Саша, - окруженный погоней, и со стороны властей, и Другой стороны, не имея ни в ком доверия, он скрылся в глухую сельскую местность и ушел один в лес, чтобы не выделяться. Лес был сырой, и Каин с трудом нашел в нем возвышение посуше, и соорудил шалаш под рябиной, чтобы пожить. Километрах в пяти шла через лес узкоколейка, которая кончилась невдалеме станцией Белой с магазином, столовой и сезонниками, текучими изо дня в день. И однажды в шалаше под рябиной увидел Каин сон неожиданного содержания. А именно приснилось ему, будто пришли к рябине деловые люди, ему незнакомые, с лопатами, и скопали дерево, наклонили его в одну сторону, потом в другую, раскачали и выдернули из земли.

- Это зачем? - спросил он, обозлевая, но они ничего не говорили, молчали, взяли дерево на плечи и понесли.

Рябина осыпалась, и Каин крикнул:

- Не примется она, уже в цвету, - но люди молчали и уходили, а он ничего не мог сделать и остался на возвышении, а крутом был лес.

Каин проснулся и удивился сну, тем более, что рябина еще и не цвела. Он лежал и думал про сон, и смотрел на рябину, а потом отвернулся лицом вниз и не вставал, не ел и не двигался, пока не пришла к нему слабость, и все в нем не затихло.

Там и нашли его спустя сезонники со сюанции Белой, по ягоды ходили, и освидетельствовал его милиционер, и отвезли его на станцию и похоронили.

X х X

- Нет, не так, - сказал Борька. - Ничего похожего, даже странно, какой там сон? А пришли к нему на квартиру свои, то-есть наши, и сказали:

- У каждой работы есть правила, и нам невозможно, чтобы ты жил, потому что мы не знаем, кто ты, и потому нельзя, чтобы ты жил.

й они дали ему веревку и сказали:

- Соверши сам.

А он ослаб и не мог совершить, и они ещ помогли.

X X X

- Брось, - сказал Календра и даже сплюнул. - Брось. Был У меня знакомый из Одессы, говорил, взяли Ивана у них, это он точно знает, что у них, а не в Воронеже, после убийства, как слух был. И брали его в море с катеров, ночью, а по берегу полно было оперативников, чтобы не ушел никак. И он лежал в лодке и стрелял до конца, и взяли его раненого, и дали высшую меру, только в больнице ли он умер или по приговору, знакомый не знал, не уточнил. Это точно, без вранья.

–  –  –

- Нет, - сказал Щемилов. - Он разлился реками, пророс лесами и взошел солнцем в точных пределах, поскольку судьба его не та, что у пирожника или монаха, а покрупнее была и внутри, и снаружи. И нет ли его в нашем пиве, в нашем хлебе и в этом круглом столе?

–  –  –

- Нет, - сказала Мария. - Я-то знаю.

Стелла посмотрела на нее как будто с просьбой и сказала:

- Не макет быть, Мария.

- Я-то знаю, - сказала Мария.



Pages:     | 1 || 3 |

Похожие работы:

«Сухарева О.А. Свадебные обряды таджиков г. Самарканда и некоторых других районов Средней Азии // СЭ, 1940. № 3. Фиельструп Ф.А. Свадебные жилища турецких народностей // Материалы по этнографии. Л., 1926. Т.Ш. Вып. 1. Дзлиева Д. К ВОПРОСУ О СЕМАНТИКЕ БЛАГОПОЖЕЛАНИЯ ФАРН ФЦУЫ В ОСЕТИНСКОЙ...»

«ПЫЛЕСОС модель: T-3060TSF ИНСТРУКЦИЯ ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ T-3060TSF.indd 1 26.03.2012 17:43:05 ПЫЛЕСОС T-3060TSF.indd 2 26.03.2012 17:43:06 модель: T-3060TSF Благодарим за приобретение продукции Rolsen, которая отвечает высоким требованиям качества, функциональности и дизайна. Мы надеемся...»

«Джеймс Спирс ЦЕПИ АКУПУНКТУРНЫХ МЕРИДИАНОВ Меридианный подход к диагностике и терапии Воронеж "Радикс" УДК 615.814.1(510) ББК 53.531.1 С72 Перевод с английского: Шадрин И.А. Спирс...»

«ОКП 42 7612 ДЕФЕКТОСКОП УЛЬТРАЗВУКОВОЙ А1550 IntroVisor РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ АПЯС.412231.003 РЭ Акустические Контрольные Системы Москва 2011 Дефектоскоп ультразвуковой А1550 IntroVisor Содержание Описание и...»

«3G Smart Watch Умные часы с 3G Руководство пользователя Перед использованием ознакомьтесь с данным руководством. В руководстве пользователя описываются инструкции по эксплуатации умных часов на Android (чип MTK6275). Инструкции по эксплуатации 1.1...»

«Программа практики Форма А стр. 1 из 17 Программа практики Форма А стр. 2 из 17 Программа практики 1. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПРАКТИКИ Учебная практика состоит из двух разделов "Практика по геодезии и прикладной геодезии" и "Практика по почвоведению"1.1. Цели практики: Цел...»

«СЧИТЫВАТЕЛЬ ПРОКСИМИТИ-КАРТ INT-IT ® int-it_ru 05/09 Считыватель проксимити-карт INT-IT предназначен для работы в системах охранной сигнализации. Он совместим с приемно-контрольными приборами IN...»

«Алексеев Д. О. [Alexeyev D. O.] 1994. New data on the distribution and biology of squids from the Southern Pacific. 4: 151-166. Алексеев Д. О. [Alexeyev D. O.] 1994. Enoploteuthis (Paraenoploteuthis) semilineata, a new species of squid (Cephalopoda, Oegopsida, Enoplotcuthida...»

«Приложение к свидетельству № 49621 Лист № 1 об утверждении типа средств измерений всего листов 4 ОПИСАНИЕ ТИПА СРЕДСТВА ИЗМЕРЕНИЙ Радиозонды малогабаритные И-2012 Назначение средства измерений Радиозонды малогабаритные И-2012 (далее по тексту – радиозонды) предна...»

«ПРИЛОЖЕНИЕ ПЕРЕЧЕНЬ ПРИВЕДЕННЫХ ДОКУМЕНТОВ № 1. Сообщение берлинской резидентуры о меморандуме Гугенберга. 22 июня 1933 г. № 2. Сообщение берлинской резидентуры о беседе Гитлера с министром тр...»

«А.С. КАРПЕНКО Философский принцип полноты (приложение – альтернативная реальность: Гай Юлий Цезарь) Аннотация. В статье анализируются логические следствия принципа изобилия, рассмотренного А. Лавджоем в книге "Великая цепь бытия" (1936 г.) Он утверждает, что "никакая подлинная потенция бытия не может оставаться не исполнившейся". Пр...»

«МОДЕЛЮВАННЯ ПРОЦЕСІВ БУДІВЕЛЬНОГО ВИРОБНИЦТВА УДК 504.054 РАЗРАБОТКА ИННОВАЦИОННОЙ ТЕХНОЛОГИИ УСТРОЙСТВА ПРОТИВОФИЛЬТРАЦИОННОЙ ЗАВЕСЫ ПОД СООРУЖЕНИЕМ А. И. Менейлюк, А. Ф. Петровский, А. А. Борисов Представлена инновационная технология устройства противофильтрационной завесы под сооружением. Она включает в себя создание инъекционных ск...»

«Рабочая программа по учебному курсу "Музыка" 1 класс (уровень преподавания: базовый) 2. Пояснительная записка 2.1 Перечень нормативных документов: Закон Российской Федерации от 29.12.2012 года №2...»

«Ирина Кош Звезды и судьбы. Гороскоп на каждый день. 2010 год. Скорпион "РИПОЛ Классик" Кош И. Звезды и судьбы. Гороскоп на каждый день. 2010 год. Скорпион / И. Кош — "РИПОЛ Классик", 2009 ISBN 978-5-425-01685-0 Наверное, нет человека, которого не интересовало бы его будущее. Познакомившись с этой книгой, вы узнаете, какие события ожидаю...»

«Исаак Башевис Зингер Корона из перьев OCR Евсей Зельдин http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=154837 "Октябрь", 1997: Аннотация Американский писатель Исаак Башевис Зингер (род. в 1904 г.), лауреат Нобелевской премии по литера...»

«В. П. КРУГЛЯШОВА Уральский университет 06 идейно-эстетической сущности рабочего фольклора ".Народное творчество нам особенно инте­ ресно,— первостепенно " интересно — в вопросах труда. На мой взгляд, бытовое положение ра...»

«pt/O железные дороги Российские ОТКРЫТОЕ А К Ц И О Н Е Р Н О Е ОБЩЕСТВО "РОССИЙСКИЕ ЖЕЛЕЗНЫЕ ДОРОГИ" (ОАО " Р Ж Д " ) РАСПОРЯЖЕНИЕ ^^ 3 " декабря 2010 г. ^f^ 2^97р Москва Об утверждении Инструкции по охране труда для работников, обслуживающих вагон-рельсосмазыватель В целях обеспече...»

«АПОСТОЛ, 220 ЗАЧАЛО (КОММ. НА ЕФ. 2:4-12) 23 НЕДЕЛИ 2:4-10 СУББОТЫ 29 НЕДЕЛИ 2:11-13 ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКИЙ ТЕКСТ (2:4-13) СИНОДАЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД ИОАНН ЗЛАТОУСТ (Стихи 2:4-7) (Стихи 2:8-10) (Нужно соблюдать все заповеди) (Безрас...»

«A/HRC/WG.6/25/TTO/1 Организация Объединенных Наций Генеральная Ассамблея Distr.: General 19 February 2016 Russian Original: English Совет по правам человека Рабочая группа по универсальному периодическому обзору Двадцать пятая сессия 2–13 мая 2016 год...»

«ISSN 2307-6135 Эл №ФС77-50278 от 21.06.2012 Сетевой научно-практический рецензируемый журнал ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЕ РЕСУРСЫ И ТЕХНОЛОГИИ №4(7)’2014 Учредитель: ЧОУВО "МУ им. С. Ю. Витте" Главный редактор: Парфёнова Мария Яковлевна Зам. гл. редактора: Журавлёв Владимир Захарович Члены редколлегии: Бородин В.А. (ЭЗАН), Коли...»







 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.