WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«№2(2013) (2013) Учредитель, редакция и издатель журнала : ООО «Витпостер» Главный редактор: АВРУТИН Анатолий Юрьевич Редакционная коллегия: Анатолий АНДРЕЕВ Глеб АРТХАНОВ ...»

-- [ Страница 1 ] --

№2(2013)

(2013)

Учредитель, редакция и издатель журнала : ООО «Витпостер»

Главный редактор: АВРУТИН Анатолий Юрьевич

Редакционная коллегия:

Анатолий АНДРЕЕВ

Глеб АРТХАНОВ

протоиерей Павел БОЯНКОВ

Алексей ВАРАКСИН

Иван ГОЛУБНИЧИЙ (Москва)

Светлана ЕВСЕЕВА

Николай КОЗЛОВ

Николай КОНЯЕВ (Санкт-Петербург)

Владимир МАКАРОВ

Глан ОНАНЯН

Валентина ПОЛИКАНИНА

Елена ПОПОВА

Иван САБИЛО (Москва)

Валерий СДОБНЯКОВ (Нижний Новгород)

Александр СОКОЛОВ

Сергей ТРАХИМЕНОК Юрий ФАТНЕВ МИНСК СОДЕРЖАНИЕ

ПОЭЗИЯ СВЕТЛАНА КРЯЖЕВА

Отверзлись в небо светлые врата. Стихи

ПРОЗА ИВАН САБИЛО. Крупным планом. Роман-дневник

ПОЭЗИЯ ЮРИЙ БОГДАНОВ. Морок. Драматическая поэма.................. 49 ПРОЗА ВАЛЕРИЙ СДОБНЯКОВ. Лестница. Рассказ

ПОЭЗИЯ ЛЮДМИЛА ЩИПАХИНА

В этом грозном и яростном мире. Стихи

ПРОЗА СЕРГЕЙ КУЗИЧКИН. Сны Пиноккио. Повесть

ПОЭЗИЯ ВЛАДИМИР ФЁДОРОВ. Любая дорога – к любви. Стихи.... 111

ПРОЗА ГЛЕБ ШУЛЬПЯКОВ

Музей имени Данте. Отрывок из романа

ПОЭЗИЯ ВЛАДИМИР ГАНДЕЛЬСМАН

Ночь с дыханием безропотным. Стихи

ПРОЗА МАРИНА АНАШКЕВИЧ. Другая. Рассказ

Другая.

ПОЭЗИЯ ВИКТОР КИРЮШИН

Мне столько в жизни выпало любви. Стихи

НАДЕЖДА МИРОШНИЧЕНКО

Нам этого бесчестия не вынести. Стихи

РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ СЕРГЕЙ ЛЕВИЦКИЙ. Мастер-класс. Рассказ

ЧЕХИИ МАРИНА ГОРБАТОВА. О смысле жизни. Эссе.

ПРОЗА АНДРЕЙ ГЕРАЩЕНКО. Овинник. Рассказ

ПОЭЗИЯ НАТАЛЬЯ МАЛИНИНА. О смерти, о любви... Стихи............ 168 АННА ВАСИЛЬЕВА. Есть незаменимые у всех. Стихи....... 174

ПРОЗА ОКСАНА ЁРКИНА

Жизнь везде. Смерть – через

–  –  –

КУКУШОНОК Что поделать – и я не одна сирота.

Кукушат собралась не единая сизая стая, А кукушка резвится, беззаботна и так молода, И детей никогда ни за что не признает.

Но подкидышу тесно становится в чуждом гнезде.

Над птенцами смиренными голову он подымает, Различая понурую лошадь в узде И верлибр соловья в огнедышащем ласковом мае.

От неравенства горше становится клёкот его, Между тем оперенье его отрастает, И свободно и смело становится он на крыло, Сирота и подкидыш, пусть радость полёта узнает.

А кукушкины слёзки прошепчут: «Он вырос, ушёл, И его не сподвигнула мать на весёлое пенье!»

В этой дикой природе весь жизненный цикл завершён.

Будет пташек плодить, как кукушка – на боль и забвенье!

–  –  –

От автора Работая над дневниками, я внёс в них отдельные уточнения и дополнения.

Я посчитал необходимым воссоздать то, что было мною упущено при ведении дневниковых записей из-за обычной торопливости или по какой другой причине.

Не ставлю перед собой задачу кому-то что-либо объяснить или быть комуто наставником. Мне важно сохранить во времени то, что я чувствовал, как наедине с собой, так и в общении с людьми – моими современниками. А также добавить сюда несколько моих сочинений и воспоминаний как часть меня самого, чтобы мои описания имели более прочную, выверенную основу. Эта книга своеобразное продолжение моего романа «Открытый ринг», но в иной доступной мне форме.





И своего рода протест против создавшегося положения в российской культуре, которая, по сути, отделена от государства. Мы много, слишком много говорим об экономическом кризисе и почти ничего – о кризисе культуры. Мы постыдно смиренны, терпя разгул пошлости российского телевидения, безудержно расширяющуюся эпидемию наркомании, алчность и бессовестность либеральных властей. Нужен свежий воздух свободы, а его может дать только культура с её многовековыми, традиционными для России ценностями. Иного не дано.

Иван Сабило

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЩ АНИЕ С ПЕТЕРБУ РГОМ

17 апреля. Петербург. Мама позвонила утром.

Я только что вернулся с пробежки и ещё не успел раздеться. Взял трубку.

– Сынок, здравствуй! Как твоё здоровье?

– Спасибо, мама, здоров. А твоё?

– Как тебе сказать? К нам вчерашней ночью моя смерть приходила. Звонила в наш звонок, стучала в дверь. Настойчиво так, но мы не открыли.

– Не может быть.

– Правда, сынок. Видит, что мы ей двери не открываем, стала в окно барабанить. Так напористо, долго. И пропала. Утром я вышла на двор, снежок ночью выпал, а на нём – следы, узкие такие, женские, без каблука.

Мама не впервые заговаривала о смерти. Но раньше слово «смерть» не произносила. Говорила, загостилась у нас, «пора домой, где мои мама, папа, брат, сёстры». Но ни разу не произнесла: «смерть». Надо как-то успокаивать, разубеждать.

– Между прочим, твоя сестра Надежда Николаевна старше тебя на четыре года, но меньше всего думает о смерти.

– Думает, сынок, ты не знаешь. И просит Бога, чтобы взял. Ей ведь скоро девяносто четыре. Но, видно, Богу некогда.

– Кстати, как её здоровье?

– Горюет, бедная. Всё у неё болит, ходить не может. И невестка обижает, и сыну не до неё. Одно остаётся – ждать главной лекарши. Плохо быть старым, сынок, береги себя.

– Да, мам, спасибо за совет. Если моя сестра дома, пускай возьмёт трубку, – попросил я и тут же услышал Валечкин голос:

– Ты знаешь, никогда она не была такой взбудораженной. Только и разговоров, что о смерти. Прямо не знаю. И шутить пыталась, и разубеждать её – не действует.

Может, ты поговоришь, тебя она больше послушает?

– Вам действительно кто-то ночью звонил?

– Нет, конечно. И утром, когда я на работу уходила, мама спала. А вечером, когда вернулась, она мне, со всем своим темпераментом, – о смерти.

– Ладно, поговорю, но пока ещё не знаю о чём. Как твои дела?

– Работаю. С мужем никаких отношений, хотя и живем вместе. Сын грубит и плохо учится. Правда, в школу ходит, не пропускает.

– Пусть ходит. Только бы не сидел без дела. В бездеятельном состоянии и до настоящей отсидки недалеко. Передай ему и Мише привет и дай маму.

Никакой ясности, о чём говорить с мамой, у меня ещё не было. Не она первая и не последняя, кто в её состоянии говорит о смерти. Разубеждать? Обещать, что она будет жить долго и счастливо? А если пойти от иного, от самой смерти?

И если уж смерть явилась, станет ли она дожидаться, когда ей откроют?..

Крупным планом 9

– Сынок, ты слышишь меня? Это снова я. Всю вчерашнюю ночь и нынешнюю заснуть не могла. Всё ждала, что она опять придет и будет барабанить.

– Прости, мама, но, мне кажется, ты заблуждаешься. Эта юная потаскушка ещё никогда и никого не обделила своим вниманием. И не обделит. Рано или поздно придёт к каждому.

– Думаешь, юная?

– Просто убеждён, хотя и не видел её.

– Тогда зачем её рисуют безносой старухой? Да ещё с косой!

– Из-за отсутствия воображения. Сама посуди, может ли дряхлая, к тому же безносая, старуха, какой изображают её художники, заниматься столь непосильной для неё работой? Сколько же народу ей надо посетить! И в нашей Беларуси, и в России, и на Украине! А там еще Франция, Англия, Америка, Австралия... Нет, мама, старухе не справиться. Здесь нужна юная вертихвостка, тогда другое дело.

А ещё некоторые особо продвинутые учёные доказывают, что смерть не женщина, а мужчина.

– Ты что-то не то говоришь, надо подумать.

– Просто у нас тобой никогда не заходил такой разговор.

– По-твоему, теперь надо ждать юную красавицу?

– Ну, все-таки лучше, чем безносую старуху. Только я бы советовал никого не ждать. И никого не бояться. Смерть, если придет, не будет звонить, не будет стучать ни в дверь, ни в окно. Она пройдёт сквозь потолок и скажет: «Всё, голубушка, я за тобой».

Какое-то время я не слышал в трубке голоса мамы, только её прерывистое дыхание. Как видно, пыталась перестроиться на новое для неё понимание, а заодно и отличное от прежнего видение человеческого ухода.

И вдруг, неожиданно для меня:

– Нет, сынок, пускай лучше старуха. А то жалко молоденькую, если она занимается таким некрасивым делом.

– Конечно, жалко. Однако здесь ничего не исправить. Будем жить, как жили.

Она помолчала, и последнее слово, которое она произнесла в нашем разговоре, было:

– Спасибо...

–  –  –

7 мая. Минск. На девяностолетие мамы я приехал из Петербурга. Жена – из Чернигова, где гостила у своего брата, отставного полковника Евгения Фёдоровича Захваткина. Дочка с мужем – из Москвы.

Встречал нас муж моей младшей сестры Валентины – плотный, коренастый Миша Кирильчик. Сперва он встретил меня, потом мы с ним – Галину, а напоследок – Ольгу и Сашу.

Миша, обычно разговорчивый, молчит, загадочно улыбается в чёрные густые усы. Будто что-то знает и не говорит. Пока ждали наших москвичей, Миша не проронил ни слова. Даже когда показывал нам с Галиной новенький, недавно возведённый железнодорожный вокзал, только и буркнул, что подобного вокзала нет во всей Европе.

– В Восточной? – уточнил я, чтобы хоть как-то его разговорить.

– Во всей, – сказал он. И больше ни звука.

– Миша, не томи, выкладывай, что случилось, – весёлым, но и приказным тоном потребовал я.

Крупным планом 11

– Ничего особенного, живём.

Встретили молодых – стройные, просто, элегантно одеты: дочка в строгом тёмном костюме, Саша – в чёрных брюках и светлом пиджаке, надетом на белоголубую полосатую рубашку. Иногда мне кажется, что он похож на молодого Алексея Баталова.

– Как доехали? – спросила Галина.

– Отлично! – ответили оба. Дочка добавила: – Даже не думала, что Минск так близко от Москвы.

Миша повёл нас по подземному переходу, но в противоположную сторону от метро. Вышли на улицу Дружную. Здесь кольцо многих автобусных маршрутов. Вот и наш, 81-й. Но Миша ведёт дальше. Подходит к белому фольксвагену, открывает багажник.

Мы в недоумении.

– Твоя? – спросил я.

– А то!

Саша и Ольга переглянулись. Они тоже хотят машину.

– Почём нынче такие? – спросил я, усаживаясь на переднее сиденье.

– А как ты думаешь?

– Ну, тысяч пять-шесть америкашек.

– Семьсот баксов!

– Ты что?!

– И ни копейки больше. Дохлик, конечно, четырнадцать годков, но функцию свою выполняет.

– А права? Когда же ты успел выучиться?

– Права были.

– Да, Миша, ты нас удивил, – сказала Галина. – Есть такие мужчины: вроде бы простые с виду, вроде бы всё нам про них известно, и вдруг случайно узнаёшь, что и водительские права у них, и офицерское звание. И не какой-нибудь там лейтенант или капитан, а майор или даже полковник. Ты, случайно, не офицер?

– Нет, хотя после армии служил в милиции.

– И почему не остался?

– Потому что скоро понял: не моё. Не могу я, как собака, жить и действовать по команде. Я – вольный птах, мне подавай свободу.

Мы знали, что в своё время, ещё до армии, он окончил техническое училище, где получил профессию газового оператора. И теперь занимался крайне полезным делом – установкой и ремонтом бытовых газовых плит.

Когда тронулись, я сказал Саше и Ольге, что им тоже нужно купить машину.

Именно здесь, в Минске, где они значительно дешевле, чем в Москве и даже в Питере.

– Дешевле не получится, – сказал Саша. – Немалые деньги нужны, чтобы её растаможить. То самое и выйдет.

– Саша прав, – сказал Миша. – У нас граница с Западом, потому дешевле...

Куда едем?

Я сказал, что молодым нужно показать город, поэтому вперед, по проспекту Скорины. Я буду путеводителем.

Иван Сабило «Малая Родина»?.. Если Родина – мать, как же она может быть малой?

Раннее утро субботнего дня. Проезжая часть и тротуары ещё не просохли от ночного дождя. Машин и пешеходов немного, и, наверное, поэтому особенно бросается в глаза, сколь чисты и ухоженны улицы и площади майского Минска.

Выехали на Московскую улицу. Указывая на массивное многоэтажное здание института культуры, сказал, что оно стоит на том месте, где прежде находился мой дом. В него меня привезли новорожденного.

По длинному путепроводу над железной дорогой выезжаем на площадь Ленина. Массивное, строгое до лапидарности здание Дома правительства. Перед ним – черный памятник вождю, где он стоит, положив обе руки на барьер, который словно не пускает его шагнуть на площадь. Слева – педагогический университет имени Максима Танка. Раньше он носил имя А.М. Горького. Это неправильное название. А.М. Горького не было, был А.М. Пешков, а М. Горький – писательский псевдоним.

Справа – здание Белорусского госуниверситета. Если войти под арку, отделяющую его от горисполкома, будет ещё один университет – медицинский. Впереди, справа, на улице Свердлова – бывший институт народного хозяйства, сейчас тоже университет. Слева – величественный Красный костел. Действующий. В советские времена в нём работал польский театр, потом был Дом кино, а потом хранились декорации киностудии «Беларусьфильм». Чуть дальше – гостиница «Минск».

Когда-то я, будучи учащимся индустриального техникума, проходил практику на её строительстве – таскал раствор и кирпичи. Справа, на углу проспекта и улицы Володарского – Главпочтамт. Слева, чуть в отдалении, тюрьма. Сюда в юности я приносил передачи своему другу Валику... Слева, на углу проспекта и улицы Урицкого – дом с колоннами и без опознавательной вывески – здание КГБ. Справа, на Комсомольской улице – памятник Дзержинскому, родившемуся неподалеку от Минска. Здесь же, рядом, улицы Маркса, Энгельса, Кирова...

– То есть названные в память о людях, которые не имели никакого отношения ни к Минску, ни к Белоруссии? – спросила Галина.

– Конечно, это странно, что сохраняются такие названия, – сказал я. – Беларусь, её жители отличаются особым, народным консерватизмом. Беларусь, наверное, единственная из республик бывшего Советского Союза после Революции не поменяла название ни одного своего города. Минск, Гомель, Брест, Витебск – все остались. И даже малые города, такие как Слуцк, Лида, Заславль, Орша, Марьина Горка и другие, сохранили свои исторические названия. А вот улицы...

– Такое время было, – сказала Ольга. – Революционный подъем, сплошные герои, переворотчики, идеологи...

– Да какие герои Володарский и Урицкий! – вступил в разговор Саша. – Один – средненький газетчик, убитый эсером в Петрограде, второй – руководитель Петрочека, убитый юным поэтом Каннегиссером там же.

– Но с какой стати здесь, за тыщу километров от Питера, называть одну из центральных улиц его именем? – спросила Галина. – Это при том, что в Питере уже нет Кировского моста, есть Троицкий, нет оперного театра имени Кирова, есть Мариинский...

Крупным планом 13

– Жаль, не живу в Минске, – сказал я. – Собрал бы массы и повел их требовать переименования. А какие бы дал имена? К примеру, «Улица архитектора Лангбарда». Это его монументальные здания пощадила война: Дом правительства, Дом офицеров, здание Академии наук, театр оперы и балета. Дал бы героическое название: «Улица генерала Доватора» – это он, белорус, пал смертью храбрых под Москвой, командуя гвардейским корпусом казаков-кавалеристов. В Москве такая улица есть...

– У нас тоже есть, – сказал Миша.

– Хорошо, тогда вот вам не героика, а лирика: «Улица «Слуцких ткачей» – по названию стихотворения классика белорусской поэзии Максима Богдановича, который прожил на свете всего двадцать шесть лет. Дай бог памяти вспомнить:

–  –  –

– Красиво, – сказала Ольга. – И трогательно.

– Ну да, – сказал я. – Но у какого-то критика я прочитал, что «в своём стихотворении «Слуцкие ткачи» Богданович воспел мастерство слуцких ткачих». Это всё, что он понял, на большее не хватило.

– Кроме героических и лирических, есть исторические названия, – сказал Саша.

– Вот именно! – сказал я. – Мне в какой-то газете довелось прочитать, что этим двум улицам – Володарского и Урицкого – хотели дать имена полоцкого князя Рогволода и его дочери Рогнеды. Не знаю, что остановило.

– Красивые были бы названия, – сказала Галина. – Не только исторические, но и легендарные.

– В том-то и дело! – вспыхнул я. – Уж если Серов назвал свою оперу, которая вошла в русскую музыкальную классику, «Рогнеда», то нам и подавно стоило бы Иван Сабило дать её имя одной из улиц. Я даже не представляю себе людей, которые живут на улице Урицкого и не возмущаются её названием. Или просто ходят по ней...

– А улицу Яши Свердлова надо переименовать в магистраль Ивана Сабило, – хмыкнул Миша.

– И не мечтайте, – сказал я. – Белорусские письменники будут против. Они считают, что Иван Сабило провинился перед ними – пишет на русском языке. А как он пишет и о чём, не имеет значения. Равно как не имеет значения и то, что он переводил на русский многих белорусских поэтов и прозаиков. В том числе книгу лирики «Я жить хотел» Валерия Морякова, расстрелянного в 37-м, когда ему было всего 28 лет. И не только перевёл, но и смог издать её в Петербурге.

– Интересно, что все названия в Минске и вся реклама на белорусском и русском языках, пока что никакой латиницы, – отметила Ольга. – Сколько едем – никакой.

– Само собой, – кивнул я. – А впрочем, если всё же возникнет Союзное государство, тогда и я буду реабилитирован.

Показал гостям стадион «Динамо», ГУМ, где работает моя младшая сестра Валентина и где в её трудовую книжку более тридцати лет назад внесли единственную запись о приёме на работу. Показал Государственный художественный музей, здание Дворца пионеров, куда меня в детстве приняли заниматься хореографией, театр имени Янки Купалы, Дом офицеров, куда я ходил плавать в бассейн, цирк, оперный театр... Боже, всё моё и всё родное.

Я разволновался. Нахлынули воспоминания, картинки детства и юности, лица родных. Я не молчал, продолжал рассказывать, но чувствовал, что в таком состоянии говоришь одно, а думаешь совсем другое. Будто включился речевой автомат и самопроизвольно выдаёт информацию о каком-то человеке или памятнике, тогда как ты сам находишься в других местах, с другими людьми.

Да, можно поведать историю того или иного дома, улицы, города и даже страны. Но невозможно рассказать, чем ты жил, что чувствовал и как, врастая в страну, сам вырастал и шёл туда, куда тебе предписывали твои способности и твоя судьба.

Мы долго колесили по Минску. Накрапывал мелкий дождик, торопились прохожие под зонтиками, в куртках и дождевиках. Мы почти не видели их лиц, но я знал, что все они моя родня, потому что – минчане.

Я рассказывал:

– Вот памятник Якубу Коласу и его героям. Вот улица, где жила моя первая девушка – Таня Цимерова. Там – Ботанический сад, где мы с нею целовались...

потом я дарил ей свои книги. Её дочка вышла замуж за иностранца и уехала на Кубу, а вскоре перебралась в Америку. Однажды я позвонил Тане, но женский голос ответил, что Таня с мужем переехали на постоянное жительство в Штаты, к дочери. А книги, которые я ей дарил, оставила, так что я могу их забрать.

Миша решил показать дом, где якобы живет мама Президента Беларуси.

И повёз нас по проспекту Победителей, который ещё совсем недавно назывался проспектом Машерова. Я спросил, что Миша думает по поводу гибели Петра Мироновича: несчастный случай или заранее спланированное убийство? Он сказал – случай. У него был старик-водитель, к тому же не совсем здоровый, – ни реакции уже, ни интуиции. И сам Машеров любил езду «с ветерком». И ГАИшное Крупным планом 15 сопровождение оторвалось настолько, что между ним и Машеровым смог вклиниться грузовик. В общем, куча обстоятельств, а в результате – смерть.

– Хороший был мужик, – сказал Миша. – Его у нас уважали.

– Его и в России уважали, – сказал я. – Хотя бы за то, что он, единственный из высшей партийной власти страны, звание Героя Советского Союза получил не в мирное время, как Брежнев, Хрущёв и прочие, а во время войны. Когда командовал партизанской бригадой.

– Он был военным? – спросила Ольга.

– Нет, учителем. Окончил Витебский педагогический институт.

– Па, напиши книгу об учителях-воинах, – сказала Ольга. – У тебя есть книга о воинах-детях, а ещё надо про воинов-учителей.

– Хорошая мысль, – сказал я. – Про поляка Януша Корчака, хотя тот и не участвовал в реальных сражениях. Про Машерова, про Василя Быкова, который тоже был учителем и воевал. А сколько еще можно отыскать учителей! Вот и возьмись, дочка, за это дело.

– Надо подумать, – сказала она. И обратилась к мужу: – Напишем?

– Да, завтра же.

– А про воинов-бухгалтеров вы не хотите написать? – спросила Галина. – Мой отец был бухгалтером, пропал без вести под Ленинградом. Я тоже благодаря перестройке из инженера-технолога по производству твёрдого ракетного топлива превратилась в бухгалтера...

– И это мысль, – кивнул я. – Пиши, мы поможем.

– Нет, вы пишите, а я буду редактором.

В разговорах Миша забыл о том, что собирался нам показать, к тому же все мы скоро поняли, что он слегка заблудился, и мне пришлось помогать ему в поисках необходимой нам дороги.

И вот, наконец, въезжаем на мой «Железный остров». Преодолеваем железнодорожный переезд с путями, сто метров по переулку – и мы у дома, в котором наша семья живет с военных лет. Миша загоняет машину во двор. Поднимаемся на крыльцо, и я уже обнимаю Валечку, по-прежнему красивую и стройную, несмотря на её полсотни лет, и маму – беленькую, худенькую, в светлом легком платье и розовом переднике.

– Сынок дома, – радуется она. И переводит взгляд на свою внучку Олечку и её мужа. Здороваемся, отвечаем на обычные в таких случаях вопросы – как доехали, как поживаем, надолго ли в Минск.

Пока бабушка любовалась молодыми, спросил у Вали про мамино самочувствие.

– Все нормально, к торжеству готовится. Только переживает, что вы слишком потратитесь на дорогу. Просила, чтобы никаких подарков, у неё всё есть.

– Конечно, есть, – сказал я, вспомнив, что привёз две пары изготовленных фотохудожниками портретов. Одна пара – маме и Валечке, другая – старшей сестре Алле. На одном портрете – вся наша семья, где мне пятнадцать лет. На другом – папа и мама, когда они только поженились. – С тех пор, как люди придумали деньги, вопрос с подарками решается легко, – добавил я.

– И деньги у неё есть.

– Мы не ей, мы тебе немного...

Иван Сабило Разобрались и в том, где будем ночевать. Мы с Галиной здесь, а молодые поедут к Ольгиной тетке Алле.

После завтрака решили продолжить знакомство с городом, но уже пешком. Перед выходом из дома я усадил маму на диван, взял её руку и стал слушать пульс.

– Разве ты врач? – спросила она.

Я вспомнил, что мама в моём детстве нацеливала меня стать врачом, а папа – авиаконструктором.

– Нет, мама, я спортивный педагог. Мне работа сердца известна почти как врачу. Поздравляю тебя! Твой пульс – шестьдесят шесть ударов в минуту. Ясный, наполненный, ритмичный. Твой жизненный ресурс вполне надёжен, так что живи и радуйся.

– Ай, сынок, чему тут радоваться? – подняла она глаза. – Для меня радость не мой ресурс, а то, что дети мои здоровые.

– Для детей и живи. Интересно же – видеть, как на твоих глазах вырастают они, потом внуки, за ними правнуки. Я, твой самый старший, поздно внучкой тебя одарил. А так и праправнуки уже скакали бы вокруг...

Город молодым понравился. Несмотря на дождь, долго гуляли по центру. Побывали в Троицком предместье – восстановленной части старого Минска. Посетили «Остров слёз» – памятник белорусским парням, отдавшим свою жизнь на афганской войне. Зашли в два кафе – чисто, уютно, без лишней суеты и, что самое привлекательное, недорого. Так что Саша и Оля даже задали вопрос: «А не открыть ли нам в Минске небольшое кафе?»

– Хорошо бы, – сказал я, понимая, что этого никогда не случится.

8 мая. Дома у нас – мамин юбилей. Прекрасно накрытый стол. За ним – промая.

сто одетая и отказавшаяся от косметических ухищрений мама, ей сегодня исполнилось девяносто лет. И мы, её дети, внуки, правнуки, племянники – всего двадцать человек. В том числе мамина двоюродная сестра Оля с мужем. Ей, как самой старшей после мамы, первое слово.

Она подняла бокал и тихим, чуточку надтреснутым голосом сказала:

– Вот смотрю я на тебя, Клавочка, и думаю: сегодня за этим столом собрались твои дети, внуки и даже правнуки. А мне представляется, что человеку, который дожил до правнуков, Господь прощает все грехи. За твоё здоровье, сестрица!

Её слова и были первой здравицей в честь нашей мамы.

13 мая. Петербург. Руководителем Санкт-Петербургской писательской организации Союза писателей России меня избрали ровно одиннадцать лет назад, 13 мая 1993 года. Всего полгода после этого будет жить напряженной творческой жизнью Дом писателя – памятник архитектуры и культуры XVIII века, бывший особняк графа Шереметева. В ноябре, после двух пожаров кряду, он превратится в жалкий остов с провалившейся и сгоревшей крышей Белого зала, черными дырами окон и выгоревшими гостиными и коридорами. Гореть он будет еще трижды, и не только Дом, но и его шестиэтажный флигель во дворе. Влажный невский ветер станет вольно гулять по сгоревшим этажам и листать страницы уцелевших во время пожаров дешевых книжек. Их выпустило поселившееся здесь незадолго до беды издательство «Северо-Запад».

Крупным планом 17 Слава богу, языки двух первых пожаров не дотянулись до уникальной библиотеки, в которой к тому времени насчитывалось более трехсот тысяч томов.

Большинство из них – дарственные, с автографами знаменитых писателей: Алексея Толстого, Ольги Форш, Юрия Германа, Ольги Берггольц, Юрия Тынянова, Корнея Чуковского, Самуила Маршака, Александра Прокофьева, Веры Пановой, Федора Абрамова, Даниила Гранина, Вадима Шефнера, Михаила Дудина, Виталия Бианки, Александра Кушнера, Глеба Горбовского, Радия Погодина, Евгения Шварца... И полдюжины моих книг, которые я преподносил всякий раз после их выхода из печати. Огонь библиотеку пощадил, но часть книг оказалась поврежденной водой, когда его гасили в других помещениях. Их нужно срочно спасать, а значит, сушить. Я вместе со студентами, присланными ректором Института культуры Павлом Алексеевичем Подболотовым, носил мокрые тома в Дом детской книги, что разместился в соседнем здании, на набережной Кутузова. Сухие книги мы временно оставили на месте, но уже некоторое время спустя грузовой машиной перевезли их в НИИ авиации, на Фонтанку. Со временем все наши книги окажутся в библиотеке Василеостровского района, на Морской набережной, что на берегу Финского залива. И доступ писателей к ней практически закроется из-за большой отдаленности от центра.

Но всё это потом. А пока что я впрягся в общественную работу, равной которой по напряженности и сложности у меня ещё не было.

Поначалу запаниковал – опять ярмо. Стремился к спокойствию духа, к самосовершенствованию, а мне снова навязывали шум и суету. Но я понимал: можно ничего не хотеть, не желать, ни к чему не стремиться и ни за что не отвечать. А можно заставить себя: «Я буду делать, чего бы мне это ни стоило! Там посмотрим».

У меня нет системного образования, у меня всяких знаний понемногу, но мне дана глубина понимания и свежесть восприятия. Кроме того, я всегда выбираю позитив. Я сторонник справедливости и готов сражаться с её врагами. Я спортсмен. Мне мало просто гладкого бега, мне нужен бег с препятствиями. А здесь предоставляется уникальная возможность – разобраться в других и познать себя.

Это не просто жизненные обстоятельства, это уже откровение свыше.

Вот написал «нет системного образования» – и ошибся, оно-таки есть! Иногда я даже говорю, что, кроме института Лесгафта, в котором я получил столь необходимые литератору знания о человеке и его способностях, я окончил «Ленинградский литературный институт». Мне скажут, такого института не существует, а я в ответ назову целую сеть литературных объединений Северной столицы, где мы, начинающие поэты и прозаики, под руководством известных писателей осваивали азы сочинительского мастерства. Уже не говоря о различных семинарах и конференциях, которые не хуже институтских открывали нам правила человековедения и нацеливали на постоянный и кропотливый труд. Иное дело, творческий потенциал каждого из нас, однако здесь уже наставники ни при чём, этим ведает Господь.

Так что душа сопротивляется, но мой разум ратует за путь познания. Может быть, если бы я, как Адам, находился в раю, не понадобился бы мне столь трудный путь. Но вне рая он просто необходим. По крайней мере, я должен знать, что со мной случится, если я упаду в пропасть. И, по возможности, уберечься.

Иван Сабило Да, но, может быть, руководство писательской организацией и есть моя пропасть? А если все-таки не пропасть, то определенно дорога, которая приведет меня к уйме врагов. И осилить их мне помогут только строгость моих поступков и незыблемость морали.

Судьба и люди предлагали мне войти в историю петербургской писательской организации, и я не имел права отказываться. Но вот вопрос: кем войти, героем или статистом? Скорее всего, и тем и другим, в одно и то же время.

Град вопросов обрушился на меня. Самый ядовитый из них – нужны ли вообще творческий Союз и писатель как носитель нравственности и культуры, когда в изменившейся стране ничтожество с деньгами стало выше творца. И ответил себе – нужен, так как Союз писателей отделил художников слова от литературной богемы, много о себе понимающей и мало на что способной. Она уже создаёт свои объединения, вот пусть и пребывает в них, вознося и нахваливая друг друга.

Возникали и другие вопросы, но, по-видимому, я был достаточно крепок, чтобы рухнуть.

Особенно укрепил меня список писателей, на которых, как я считал, могу положиться:

Белинский Анатолий Иванович, Бурсов Борис Иванович, Воронин Сергей Алексеевич, Горбовский Глеб Яковлевич, Горышин Глеб Александрович, Коняев Николай Михайлович, Кузнецов Вячеслав Николаевич, Сергеева Ирэна Андреевна, Сергуненков Борис Николаевич, Скатов Николай Николаевич, Скоков Александр Георгиевич...

Георгиевич...

Да, всё так. Я всё правильно понимал. Но я чувствовал, что во мне, и не в какомто определенном месте – в груди там или в голове, – а во мне во всём, открылась рана. И болит, и будет болеть, пока я не найду себе главного занятия. Нет, даже не болит, как болят телесные раны, а беспокоит, тревожит, как могут беспокоить и тревожить только раны душевные... И, как это часто бывает, после длительных и трудных размышлений, делаю вывод: умирать я буду длительно и трудно – много грехов. Телу моему, прежде чем отпустить душу для вечной жизни, тоже придётся покрыться ранами. И отболеть, оттерпеть за то, что я, по несовершенству разума своего, а возможно, по недооценке жизни своей как главного дара, тратил себя не по назначению. Но всё это потом, а сейчас у меня достаточно сил для того, чтобы их лишиться.

25 мая. Пришел Владимир Нестеровский: среднего роста, несколько свободно, если не сказать бедно, одет: светло-коричневый, просторный – явно с чужого плеча и не по июльской погоде – свитер; серые суконные штаны; чёрные грубые ботинки с короткими шнурками, которыми схвачены лишь верхние дырочки.

Волосы всклокочены, борода сдвинута в сторону, будто он только что на ней спал и не удосужился поправить. Маленькие светлые глаза смотрят внимательно и ожидающе. Наверное, о чём-то мучительно думал и зашёл поговорить. А может, Крупным планом 19 попросит на выпивку. Нет, он не скажет – на выпивку, скажет на что-нибудь другое, например, купить возлюбленной розу. Сел на стул. Положил руку на руку.

Совсем недавно стало известно, что Владимир Мотелевич Нестеровский умер. Об этом сообщила его подруга. Пришли писатели – собирают деньги на похороны.

Потом оказалось, Нестеровский жив, а свои «гробовые», как он сам выразился, пропил с друзьями.

Несколько дней назад он тоже заходил, попросил в долг, чтобы, как он сказал, внести квартплату. Сидел. Наверное, из благодарности, что я его выручил, рассказывал, откуда он взялся на белом свете. Случилось это в Сумской области.

Мать – простая украинка, «женщина без шестых чувств». Отец – еврей Мотя, но он его не знает и знать не хочет. Даже ни разу не видел. «Гульнул с мамкой и отвалил, оставив ей меня на память». Когда Вова чуть подрос, пошёл скитаться по Украине, учился в педагогическом училище, работал учителем и логопедом, а когда попал в Ленинград, сразу понял, что этот город – его! И остался. Опять учился, что-то окончил, но что именно – не помнит и помнить не хочет. Стихи в его душе возникли сами: из города, из набережных, из вод, из «Спаса на крови». Но, прежде всего, из горожан, в которых «явная чудаковатость сочетается с фантастическим прагматизмом и несгибаемой убежденностью в том, что они живут в самом прекрасном городе на земле».

– У меня такое ощущение, что все ленинградцы как будто родственники между собой, – сказал он. – В особенности женщины. Как будто все они – мои родственницы.

– Ну, понятно, нам, мужчинам, все женщины кажутся нашими невестами, – сказал я.

– Нет, я не это имею в виду. Ленинградки, как никакие другие женщины, чувствуют и понимают поэзию. Именно это их роднит друг с другом и с нами. Причем неважно, какое у них образование – высшее, низшее – все равно. Я в общагах жил, всяких повидал. И все понимают!

– Вам везет, – сказал я. – Не каждый поэт может сделать такой вывод.

– Но это что касается понимания стихов, а книжку «Травинка грусти» покупать не хотят. Ни в Книжной лавке на Невском, ни в других местах. Когда подаришь кому-нибудь из них, читают, хвалят, целоваться лезут, а чтобы купить... Но, как говорится, покупатель всегда прав.

– Это в торговле, – сказал я. – А в литературе всегда прав писатель.

– Ну, знаете, смотря какой писатель.

– Нет, Владимир Мотелевич, «смотря какой писатель» – не писатель, а я говорю о писателе.

Он подёргал бороду и пробурчал:

– Ну да, не всякий врач, кто в белом халате. Я в больнице лежал, со мной в палате ещё трое было, они меня как бога слушали, один даже руку поцеловал, оттого что слов таких никогда не слышал. А я ничего особенного не говорил, просто разговаривал с ними в силу своего понимания различных вещей. А книжку покупать не хотят, не на что.

Наверное, он еще долго развивал бы свою тему, но мне позвонили из Смольного, из Комитета по управлению городским имуществом – тащат в суд, чтобы отнять помещение, я стал разговаривать по телефону, и Нестеровский ушёл.

Иван Сабило Теперь он снова у меня.

Может быть, решил продолжить разговор? Однако я ошибся, он совсем о другом:

– Если честно, Иван Иванович, вот шёл к вам и думал о том, что писателей от Бога у нас нет. В особенности поэтов. Ни одного!

– Разве? – удивился я. – Худо, если так. А вы сами, Владимир Мотелевич, разве не от Бога?

– Правильно, я – поэт от Бога! Единственный! – поднял он указательный палец.

Я смотрел в его кривую тёмную бороду, в розовый лоб, на котором, несмотря на розовость, проступили ещё мелкие красные пятнышки, наверное, от волнения.

И думал, что и как ему сказать, чтобы не обидеть. Можно, конечно, занять принципиальную позицию и броситься защищать наших поэтов. Назвать несколько имен, чтобы он усомнился в своём мнении и не особенно выпячивал себя перед ними. Но что это даст? Сделает его меньше, а зачем?..

– Знаете, Володя, мне по душе ваша убежденность. Она поможет вам и дальше.

Укрепит вас. Так и думайте. Всё время живите с этой мыслью, что вы – единственный – от Бога. Я тоже буду в этом убеждён. И буду ждать ваших новых стихов.

Таких, какие вы поместили в вашу последнюю книгу «Травинка грусти»

Сидит. Улыбается. По-моему, даже рад не столько за себя, сколько за меня. За моё понимание его как художника. Значит, укрепился. Ну и хорошо!

Только он ушел, тут же появился другой наш поэт – Олег Чупров. Тоненький, хрупкий, элегантно одетый – белая рубашка в чуть заметную голубую клетку, светлые, тщательно выглаженные брюки, голубые глаза с затаившейся то ли иронией, то ли хитринкой. Сел на тот же стул.

– Сейчас Володьку Нестеровского встретил. Такой озарённый.

– Он был у меня. Сказал, что в нашей писательской организации он – единственный поэт от Бога.

Олег выпрямился, чуть заметно улыбнулся:

– Не верьте ему.

– Почему?

– Единственный поэт от Бога – я, Олег Чупров!..

Пришлось и ему сказать то же, что Нестеровскому.

– Не в этом дело, – сказал Олег. – Если поискать, можно найти. Но зачем?

– Вот именно. Поэты – как доноры, у которых различные группы крови.

И Чупров ушёл.

Долго в тот день не выходили из головы их визиты. Все думал, думал и к вечеру придумал анекдот:

Сын спрашивает отца, современного поэта:

– Папа, а в наши дни есть такой же талантливый поэт, как Пушкин?

Отец надолго задумался, затем ответил:

– Да, сынок, только нас очень мало!

–  –  –

следней мы чаще всего проводили наши собрания, хотя там работала постоянная выставка-продажа картин современных питерских художников. Но директор, Галина Павловна Волосова, понимала писательские проблемы.

Почему нам приходилось кочевать из одной библиотеки в другую? Ответ прост: теперь даже в книжных храмах стали смотреть на посетителей с мыслью:

а что с них можно взять. Писатели, кроме своих книг, изданных, как правило, за собственный счёт, ничего дать не могли. Отсюда и отношение. Но нет у нас на библиотеки обиды. Они тоже впали в такую нищету, что самим впору просить милостыню.

Обездолив писателей и библиотеки, «государство» математически точно рассчитало свой удар по культуре. Прежде всего, по литературе.

А что же писатели? Как они восприняли новое для себя положение? Скорбно, но без уныния. Писали и продолжают писать. И мы, со всем пониманием важности единения творческих сил, принимаем в свой Союз новых одарённых литераторов. Время показывает, что творческие союзы, где люди объединены талантом, оказались более жизнеспособными, чем другие общественные организации, в том числе политические партии.

Жизнь быстро менялась. К сожалению, все перемены вели к ухудшению положения честных, совестливых граждан. Пировали хамы, преступники и межняки.

При этом не скрывали своего презрительного отношения к тем, кого они с помощью «демократических» законов сделали нищими.

Город менялся на глазах. У станций метро возникли десятки, сотни торгашеских будок-ларьков, меж ними то и дело сновали бурые, перекормленные крысы.

Загремели киллерские выстрелы. Улицы города окрасились болезненной сыпью слов на латинице. Тротуары утопали в мусоре. В воздухе – мат-перемат. И не только в воздухе, но и на журнальных и книжных страницах. Стало понятно, что разрушать будут не только русскую литературу, но и русский язык. И если столь неприглядным оказался переход к капитализму, то каков же будет сам капитализм!

Новые чиновники, возглавившие государство, боялись оппозиции в лице творческих Союзов. И принялись их разрушать. Со своей стороны, мы, руководители творческих организаций, не могли этого допустить. Вскоре нами был создан Координационный совет творческих Союзов Санкт-Петербурга. Его председателем мы избрали народного художника России Евгения Демьяновича Мальцева.

То была жуткая пора. На творческие Союзы, точнее, на их имущество – прежде всего на Дома композиторов, журналистов, художников, спустили коммерческие структуры, как свору самых свирепых хищников. Стали ходить упорные слухи о том, что город в лице его мэра Собчака собирается отнять у творческих Союзов их помещения.

В самом тяжелом положении оказались писатели города. Строить организационную и творческую работу огромного писательского коллектива без маломальски приспособленного помещения невозможно. И как ни тягостно мне было обращаться к Собчаку за помощью, все же пришлось написать ему письмо с просьбой решить вопрос о помещении для писателей.

Шло время. Собчак молчал. Обстановка в стране накалилась до предела. В Москве Ельцин и его приспешники расстреляли Дом Советов. Палили из танков по Иван Сабило окнам, за которыми несколько сотен людей пытались противостоять злодейству.

Не смогли. Танки сильнее.

В Петербурге, в Доме актера открылся Объединенный пленум творческих Союзов города. Председатель Комитета по культуре, актриса Елена Драпеко (это её героиня Лиза Бричкина в фильме «А зори здесь тихие...» тонет в болоте) выступила с осуждением политики Ельцина и расстрела Белого Дома. Она еще не закончила своё выступление, а вице-мэр по культуре Владимир Петрович Яковлев выскочил из-за стола президиума и побежал звонить в Москву, где в это время Собчак встречался с Ельциным. Стало ясно: дни Драпеко в качестве председателя Комитета сочтены.

Выступил я. И внёс предложение: от имени пленума высказать осуждение расстрела Белого Дома и требование не восстанавливать его. Сохранить таким, каков он есть, в назидание будущим президентам и всем тем, кто подло относится к своему народу. Вёл пленарное заседание председатель Координационного совета творческих союзов Петербурга художник Евгений Мальцев. Он не поставил моё предложение на голосование, хотя многие в зале поддерживали меня. Потом, уже после пленума, Евгений Демьянович мне скажет: «Не дело нам, творческим работникам, напрямую вступать в конфронтацию с властью. У нас другие заботы». – «У вас другие заботы, – сказал я. – А у нас – эти».

Елену Драпеко сняли с должности председателя Комитета по культуре через несколько дней после Пленума. Под предлогом реформирования Комитета. Сняли бы и меня, если бы могли. Но писателя снять невозможно.

21 марта. Ровно четыре года назад не стало хорошего русского поэта Анатолия Фёдоровича Коршунова. Выпускник фабрично-заводского училища, он был поэт из рабочих. И создавал такие стихи: «Я благодушным не был никогда, не принимал судьбы суровой милость, и счастлив думать, что моя звезда среди других ещё не закатилась...». Был женат, разведён, есть дочка. В 1977 стал членом Союза писателей СССР, писал стихи и песни, автор полутора десятков книг. В последние годы издавал их за «свой счёт», для чего поменял свою квартиру в Петербурге на комнату, а потом и её – на комнату в коммунальной квартире в одном из сёл Ленинградской области. А там соседка, пьянчужка, зазывала к себе собутыльников, а те, зная, что он поэт, пытались заставлять его пить с ними и требовали «стихов».

Он отказывался, и они убили его...

Вот говорят, нынче хорошее время для литературы: поэтов не убивают. Полно сочинять. Отдельно останавливаться на судьбе современных писателей не буду, но те, кто интересуются этой темой, могут обратиться к работам Виктора Тихомирова-Тихвинского, что проживает в Ленинградской области...

Хоронили мы Анатолия Фёдоровича в промозглый мартовский день на сельском кладбище. Была его дочь, красивая, спокойно-сосредоточенная. Я подошёл к ней, чтобы посочувствовать, но она, не поднимая глаз, внятно сказала: «Не нужно соболезнований, я его не считаю своим отцом. Думала, квартиру нам оставит, а он её на книжки променял».

Крупным планом 23 Наверное, следовало промолчать, но я не сдержался: «Он же не только квартиру, он ведь и свою жизнь, говоря вашим языком, на книжки променял?»

Потом в электричке, вспомнив этот эпизод, я подумал, что поэта Анатолия Фёдоровича Коршунова мы сегодня похоронили дважды.

Есть пять наших чувств. Парапсихологи утверждают, что не пять, а шесть, добавляя чувство боли. А я бы назвал седьмое – чувство поэзии. К сожалению, имеющееся не у всех.

24 марта. Я – человек будущего, того, что впереди. Иногда задаюсь вопросом, для чего я пишу? Набор ли это картин, характеров и причуд моего времени, или попытка отчёта перед моими близкими: как я жил, о чём думал и что меня радовало и беспокоило? Если, конечно, быт и суета не погасят в них интерес к моим записям.

Сейчас понял, что пишу излишне пространно. Нужна только суть. Больше всего для этого подходят дневниковые записи. К сожалению, свой дневник, который вёл на протяжении двух лет, я утерял в Москве во время Всемирного русского народного собора... Рукописи, конечно, «не горят», но, к сожалению, безвозвратно теряются. Поэтому какие-то события буду восстанавливать по памяти. Вначале не хотел обозначать даты, но потом решил – надо. Не выпадать же из времени.

Дочку в Москве увезли в родильный дом. Переживаю за неё и желаю всего самого доброго тому, кто принимает роды.

25 марта. Сегодня большое событие в нашей семье: Ольга стала мамой, Саша – папой, Галина – бабушкой, я – дедом!

Почти два месяца назад, в новогоднюю ночь мы с моим зятем Сашей Докучаевым совещались, как назовём нашу дочку-внучку. Мы уже знали, что это будет девочка. Перебрали десятки имён, листая книгу Льва Успенского «Ты и твоё имя».

И остановились, как нам кажется, на самом лучшем – Мария. (В книге Мария – «горькая», по другим толкованиям – «превосходство»).

После Нового года жена, дочка и Саша отбыли домой, в Москву. Дочка уехала, что называется, не с пустыми руками: 30 декабря, будучи на седьмом месяце беременности, она в Петербургском университете экономики и финансов защитила кандидатскую диссертацию по экономике. Мы с женой и Сашей были на защите. Помню её на трибуне – стройную, с небольшим животом, в светлой кофте и чёрной юбке. Помню учёный совет из семнадцати человек, высокого, красивого декана факультета Виктора Ивглафовича Сигова – её научного руководителя.

Помню её главного оппонента – профессора, стройную, красивую женщину Анну Александровну Курочкину... Но не помню, что говорила дочка, в чём она убеждала учёных.

После обсуждения её доклада и ответов на вопросы мы отправились в кафе и стали ждать, когда учёный совет заслушает ещё одного соискателя учёной степени. Потом был банкет, поздравления с удачной защитой и возвращение домой.

Незабываемый день и вечер 30 декабря 2004 года.

Через сутки мы встречали 2005-й год. Впервые в моей жизни был двойной праздник – дочкин успех и встреча Нового года!

Иван Сабило 1 апреля. Рано утром вернулся из Германии, где принимал участие в Междуапреля.

народной Лейпцигской книжной ярмарке. В Германии я был впервые, и как-то случилось, что меня там ничто не задело. Возможно, потому, что это Восточная Германия. Побывали в Дрезденской галерее – сумрачно и прохладно. У нас в Эрмитаже не так, у нас праздник. И в Русском музее тоже.

Сама по себе книжная ярмарка впечатляет огромностью помещений, где она размещается, множеством людей, из которых большинство русских, русскоязычных. Может быть, несмотря ни на что, русские пока ещё более других интересуются книгой? В нашей писательской делегации были: Алексей Грякалов, Дмитрий Каралис, Валерий Попов, Михаил Кураев и я. А также представители книготорговой сети Петербурга, Комитета по печати и председатель Санкт-Петербургского Союза журналистов Андрей Константинов. Более всего я общался с Каралисом и Грякаловым – умные, просвещённые люди. Грякалов – доктор философских наук, профессор Педагогического университета имени Герцена. Нет, пожалуй, поторопился написать – «не задело». На встрече с посетителями я представил свой роман «Открытый ринг». Собралось человек тридцать. Никто моей книги не читал – в Германии она не выходила. Я немного рассказал, о чём она, потом пошли вопросы. О писательско-издательских делах в нынешней России, о читательском спросе, об оплате писательского труда. Я думал, наша встреча так и пройдёт без каких-либо каверз, но не тут-то было.

Пожилая женщина – высокая, худощавая блондинка – обратилась ко мне на хорошем русском языке:

– Вот у вас есть широко известный писатель Валентин Распутин, так я прочитала его роман о дезертире. И пришёл такой интерес: вы, победившая фашизм страна, пишете не про героя победы, а про дезертира. Неужели дезертирство у вас было массовым явлением?

Вопрос не трудный, но требующий точного и вразумительного ответа.

– Вы правы, мы, действительно, победившая страна. И про дезертиров писал не только Распутин, но и Чингиз Айтматов в рассказе «Лицом к лицу», и Дмитрий Гусаров... не помню, как называется его рассказ. Но именно писатели победившей страны и должны были написать о таком явлении, как дезертирство. Потому что наши дезертиры – это трусы, почти предатели. Тогда как ваши дезертиры, или, скажу точнее, дезертиры из германской армии – герои. Если бы все ваши, точнее, все офицеры и солдаты фашистской армии дезертировали, мир избежал бы самой кровопролитной войны. Понимаете разницу?

Я думал, она улыбнётся, но нет, смотрит на меня так, будто ждёт ещё каких-то слов. А я уже всё сказал.

На том и закончилась наша встреча.

2 апреля. Сегодня открывают станцию метро «Комендантский проспект».

апреля.

Это в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома. Оделся как на пробежку и помчался туда. Приехала губернатор Валентина Матвиенко, спустилась по эскалатору, посмотрела, кажется, осталась довольна.

Станция большая, в светло-голубых тонах, с авиа-символикой – именно здесь, на Комендантском аэродроме обретала свои крылья русская авиация. На стене при входе на эскалатор – мозаичное панно с допотопными самолётами и летчиками Крупным планом 25 в кожаных тужурках и шлемах. И такая мощная энергетика исходит от картины.

Сразу понятно: Советский Союз!

Умер папа Иоанн Павел II.

В 1984 году, когда я жил в Доме творчества в Ялте, там же находился белорусский писатель Алесь Божко. В одном из разговоров он сказал, что в юности жил в Польше и учился в лицее с будущим главой Ватикана. Кароль Войтыла на два года моложе Божко, но уже тогда это был яркий, артистичный, не по годам развитый мальчик. И всё же его удивляет, что поляк, а не итальянец возглавил Римскую католическую церковь. «Здаецца мне, што тут не абышлося без палiтыкi», – подчеркнул он. И оказался прав. Время показало, сколь быстро и резко изменилось польское общественное мнение в определении своего отношения к Советскому Союзу. Прежде всего, в идеях и действиях «Солидарности» и Польской Церкви.

До минимума сократилось число просоветски настроенных поляков, до максимума выросло число противников социализма.

4 апреля. Заседание Общественного совета СПб. Я – член совета. Тема – апреля.

сохранение культурной градостроительной зоны. Чиновники из Смольного стараются внушить мысль, что город – это живой организм и он не может не меняться. Поэтому отдельные дома перепланируются и даже убираются для того, чтобы горожанам было удобнее. Могут и должны быть отданы под застройку так называемые лакуны, то есть свободные городские места.

Я сказал:

– Объявите сегодня лакунами Исаакиевскую и Дворцовую площади, и завтра на них поднимутся многоэтажные бараки. Если город – живой организм, то и сохранять его нужно живым, а не умерщвлять сомнительного вида архитектурными новоделами.

Чиновники не изменили своего мнения, но всё же повели разговор в менее агрессивной форме.

–  –  –

8 апреля. У меня в кабинете. Разговор с А.В. об «Открытом ринге», он требует продолжения романа. При этом просит обязательно поместить в книгу и его образ. Для равновесия. Он страдает манией величия, так как считает, что никому не дано так гениально материться, как ему.

– Равновесия в чём или с кем? – спросил я.

– Для общего равновесия.

– Мне кажется, общего равновесия ни среди людей, ни среди литературных героев не бывает. А на образ вы пока не тянете.

– И почему же?

– Много пьёте и сквернословите. Вот когда бросите, тогда посмотрю.

– Мне не бросить, – вздохнул он. – Я у цыганки гадал на курево и питьё – она сказала, что буду курить «до дней последних донца». И пить тоже. Н-но! – вскинул голову. – Никто за меня не сделает того, что делаю я. Никто не напишет за Шекспира – Гамлета, за Пушкина – Евгения Онегина. А вот за учёных – можно.

Если не Иванов открыл, то Петров, Сидоров, Алфёров... Недаром бывают одновременные открытия: законы Гей-Люссака, Бойля-Мариотта... Вам известен пример, когда два автора написали бы Дон Кихота или Печорина?

– Ну, пожалуйста: Ильф и Петров, братья Стругацкие...

– Сравнили! Это же хохмачи, Одесса-мама. Они вам наплетут веников. Не всяк писатель, кто пишет. Я ж вам про Дон Кихота!

– Не обижайте учёных, они трудятся не меньше нашего. К тому же Дон Кихот был всегда, точно так же, как закон всемирного тяготения. Но понадобился гений Сервантеса и Ньютона, чтобы явить их миру.

– Согласен. Хотя учёные часто пашут впустую, когда теория не находит практического подтверждения. Учёные! До сих пор не могут ответить на вопрос, что первично – яйцо или курица.

– В науке даже отрицательный результат – положительный, – напомнил я. – И на ваш риторический вопрос можно дать риторический ответ: а что первично – день или ночь?

– Это да. Но сколько ещё продлится жизнь книги как бумажного издания?

Возможно, она будет существовать всегда, но в малом, строго дозированном количестве. Чтобы выпустить книгу, нужно много леса, воды, производственных площадей. Но, может быть, тогда исчезнут книги-пустышки? А хорошие книги останутся?

– Непременно. Наши с вами – точно останутся!

– Вы полагаете?

– Конечно! Иначе зачем мы их пишем – спросил я и почувствовал, что наш вялотекущий разговор может продолжаться как минимум до Нового года. Уже собрался протянуть руку, чтобы попрощаться, но тут он встрепенулся:

Крупным планом 27

– Я, собственно, не за этим сюда. Я вот о чём: не повторить ли вам попытку избраться в Думу? Не за горами новые выборы, вы – видный литературный и общественный деятель, кому, как не вам? А мы, писатели, поддержим вас, и не только писатели...

– Спасибо, дорогой, но я ещё не отошёл от прежних выборов.

– Я знаю, вас обскакал этот проныра Шелищ, который отстаивает права потребителей. Но кто у нас потребители? Нищета, вроде нас с вами? Или братва, сделавшаяся в одночасье vip-покупателями?

– Обошёл меня не только Шелищ, но и Юрий Шутов, который в Крестах...

– Ну, этот понятно, этот позиционирует себя как патриота. К тому же зэк, а у нас народ душевный, только дай кого-нибудь пожалеть.

– Вы считаете это недостатком?

– В известной степени. Нужно и народу иногда включать мозги, чтобы проснуться. Равно и товарищам коммунистам, которые выдвинули вас по Центральному району, где сплошные, по вашему выражению, межняки, а межняки знают, кто им нужен во власти и за кого голосовать... Как видите, читал ваш роман!

Он достал носовой платок, вытер лоб и щёки и несколько смущённо продолжил:

– Я почему вам это предлагаю? Во-первых, надоели в телевизоре жирные депутатские гуси, а во-вторых, я разошёлся со своей гражданской женой, и, оказалось, негде жить. Гражданская жена то же самое, что гражданская война. Пристроился пока у одной сердобольной, но у неё муж сидит, через два года освободится. Куда мне тогда? А так вы меня взяли бы своим депутатским помощником...

Зазвонил телефон, я потянулся к трубке, но он поднял руку и качнул головой – попросил не брать.

И, смущаясь, продолжил:

– Вообще-то я не меркантильный человек, но жизнь такая, хоть в петлю полезай. Потом как-нибудь вернёмся к разговору, но вы от идеи насчёт Думы не отказывайтесь. Лучше всего по рабочему району, по Кировскому или Невскому.

Я прописан в Невском.

– Спасибо, подумаю, – сказал я.

Когда он ушёл, я вспомнил, что Юрий Титович Шутов несколько лет назад был у меня здесь, в писательской организации. Позвонил по телефону, попросил о встрече и приехал – невысокого роста лысеющий брюнет, с внимательными, слегка бегающими глазами. Положил мне на стол свои книги на вступление в Союз писателей России. Название одной из них я помню – «Собчачье сердце».

Я перелистал книги, довольно хорошо изданные и не лишенные отдельных достоинств – бойкий слог, интересная интрига, но обе они – о Собчаке. – «Это что же, наш мэр вас так вдохновил, что вы смогли написать о нём аж две книги?» – спросил я. «А вы ещё не поняли, насколько интересен этот антигерой? О нём бы – сатирическим пером, но, к сожалению, сей жанр мало кому доступен». – «Хорошо, я покажу ваши книги председателю приёмной комиссии Ивану Ивановичу Виноградову».

Моя жена Галина длительное время работала начальником отдела в статистическом управлении Ленинграда и Ленинградской области. В то время Юрий Шутов был первым заместителем начальника управления, и Галина неплохо знала его как хваткого, быстро соображающего человека. Он никогда не мелочился, Иван Сабило не «искал блох» в документах, которые приносили ему на подпись. Мгновенно находил суть и тут же подписывал. Прост в обращении, энергичен – типичный комсомольский лидер.

Узнав о том, что Шутов собирается вступать в Союз писателей, она сказала:

«Уже то, что он идёт к вам, а не к Чулаки, говорит о многом. Не знаю, что там у него за книги и каковы их достоинства, но если это действительно литература и вы его примете, то не пожалеете. С его энергетикой, связями, способностью действовать у вас не будет материальных проблем». – «Но ты не забывай, что нынче это одна из самых скандальных фигур в нашем городе. А нам с нашей бедностью ещё не хватает вляпаться в историю с приёмом уголовника». – «Я сомневаюсь, что он в такой мере уголовник, как его представляют. Я немножко разбираюсь в людях».

Иван Иванович Виноградов вернул мне книги Шутова и сказал, что он вполне может быть членом нашего Союза. В Москве, а там были наслышаны об этом человеке, я разговаривал с Ганичевым – Валерий Николаевич усомнился в необходимости такого приёма и посоветовал не торопиться и посмотреть, как будут дальше разворачиваться события вокруг этого имени. Стало ясно, что он как руководитель Союза и председатель приёмной коллегии не пропустит Шутова в нашу организацию, и мы дело Шутова отложили. Хотя потом я часто вспоминал нашу с ним встречу и сочувствовал Юрию Титовичу как человеку преждевременному, двинувшемуся с открытым забралом на ветряную мельницу.

Когда подростком читал Сервантеса, мне всё время хотелось как-то войти в книгу и остановить Рыцаря Печального Образа от неразумных поступков. Объяснить ему, что так, как он, нормальные люди не поступают. И только потом, годы спустя, я понял, насколько, по сравнению с нами, нормальный человек Дон Кихот.

Нормальный, потому что храбр как никто и бескорыстен, как мать-природа.

9 апреля. Вечером дома вспомнил визит А.В., и сделалось тревожно. Решил продолжить разговор, позвонил ему домой. Трубку взяла его бывшая гражданская жена, и не успел я заикнуться, что мне нужен А.В., как она, что называется, отбрила:

– Нет его, и больше не звоните. Пис-сатели!

Я пожалел, что не спросил у него нынешний домашний телефон. Позвонил нескольким писателям из тех, кто чаще других общается с ним, но никто из них не смог помочь.

14 апреля. Дом журналиста. Юбилей журнала «Нева». Казалось бы, праздник – день рождения одного из самых знаменитых литературных журналов города и страны, а радости нет – издание еле выживает. За весь вечер главный редактор Борис Николаевич Никольский ни разу не улыбнулся. Будто на похоронах...

Я вспомнил, как несколько лет назад творческую интеллигенцию Питера пригласили в Русский музей на встречу с министром культуры М. Швыдким. Тогда шла подготовка к предстоящему юбилею – 300-летию Санкт-Петербурга.

Швыдкой долго говорил о планах торжеств, не забыв дать сигнал «своим», либералам:

«Подготовку осуществляем МЫ, и МЫ же будем заниматься делами культуры Крупным планом 29 после юбилея». И подумалось: «Значит, ничего положительного в культуре осуществляться не будет». – «МЫ также решили, – продолжал Швыдкой, – материально поддержать наши толстые журналы: “Новый мир”, “Москва”, “Знамя”, “Октябрь”, “Юность”». – «А “Наш современник” и “Молодую гвардию”»? – спросил я. – «У “Нашего современника” дела идут хорошо, – ответил Швыдкой. – У него на сегодняшний день самая большая подписка, так что он в материальной помощи не нуждается».

Рядом со мной сидел главный редактор журнала «Нева» Борис Николаевич

Никольский, я посоветовал:

– Он не назвал «Неву», уточните почему.

– Не надо, – сказал Никольский. – Обойдёмся. Он, если вы заметили, назвал только московские журналы. И то не все.

15 апреля. Школа № 13. Конкурс юных поэтов и прозаиков. Выступают победители. Много интересных стихов и рассказов. И никакой «попсы». Запомнилось: «Выпал первый снежок, с крыши падает капелька – кап. Вышли куры во «Выпал двор и оставили крестики лап».

лап».

В разговоре о литературе с начинающими авторами меня попросили назвать троих-пятерых наиболее близких мне писателей. Я сказал, что стольких не могу, могу либо одного – Пушкина, либо две сотни или даже больше.

17 апреля. Из Минска приехал Олег, сын Анатолия Аврутина. Привёз огромную коробку – к моему дню рождения. Я встретил его на вокзале.

– Никак посуда? – испугался я.

– Не совсем. Отец приказал не говорить, пока вы дома не откроете.

Привезли домой, открыли. А там – моя новая книга, только что выпущенная в Минске, – «Мальчишка с того перекрёстка...» – сборник повестей и рассказов, красиво изданный, в необычном для прозы поэтическом формате 84х90/32. Название книги дала моя статья о творчестве Анатолия Аврутина. Пожалуй, у меня ещё не было столь неожиданного и дорогого подарка.

18 апреля. Смольный. Издательский совет города принял решение поддержать выпуск моей книги «Война была долгой». В неё вошли три ранее публиковавшиеся повести: «Остаюсь в заслоне», «Товарная станция», «Пробуждение».

Тема книги – война и дети. По повести «Пробуждение» Лентелевидение поставило двухсерийный одноименный фильм-спектакль.

19 апреля. Невский, 30. Интерфакс. Аркадий Белый представил свою книгу о Ленинградской области и её губернаторе Вадиме Густове. И Густов здесь. Особенность издания: область и её губернатор «тянут» на такую большую, красивую книгу.

Построили новый – вантовый – мост через Неву, спрашивают горожан, как его назвать. Я предложил дать имя Ольги Берггольц – она когда-то жила рядом с местом, где он пролёг. К тому же это одна из самых великих женщин-ленинградок. Святая. Символ и душа ленинградской блокады. Приезжали ко мне домой телевизионщики, расспрашивали, уточняли и были согласны со мной. Правда, Иван Сабило

–  –  –

20 апреля. Мойка, 12. Концертный зал при Музее-квартире А.С. Пушкина, в котором я провёл общее писательское собрание. Я напомнил, что в декабре этого года состоятся выборы нового состава правления писательской организации, и попросил подумать, кто станет её руководителем.

– Оставим прежнего! Не надо нового! – голоса из зала.

К сцене вышла красивая, женственная Елена Родченкова.

Положила руку на грудь:

– Вот что выходит: как только у писательской организации возникли трудности и сложности с арбитражными судами, так наш руководитель Иван Иванович, как павлин, распускает свой хвост: дескать, смотрите, какой я красивый, не собираюсь пересиживать отведенный мне уставом срок. И совсем ничего, что за павлиньим хвостом виднеется желание бросить писательскую организацию. И вообще, я думаю, что для решения каких-то важных писательских вопросов и разговоров с руководством города нужно посылать кого-то из более значительных писателей, чем Иван Иванович. Например, Олега Акимовича Чупрова.

Сказала и пошла на место. Удивительная женщина. Несколько лет назад она продала в Псковской области дедов дом и купила в Питере комнату в коммунальной квартире. Переехала сюда с маленькой дочкой-школьницей, прописала у себя деда. Встала на учёт в нашу писательскую организацию. Ладная, дважды образованная (культработник и юрист), она почти сразу принесла мне проект письма на имя губернатора В. Яковлева с просьбой предоставить ей отдельную квартиру.

Основание – дед участник Великой Отечественной войны.

Я сделал какие-то уточнения, и мы отправили такое письмо. Потом ещё несколько подобных писем. И даже не ради её деда, а в большей степени ради её маленькой дочки. С квартирой пока не получалось, однако, не сомневаюсь, должно получиться. Но, очевидно, раз не получается, виноват я. А потому всыплю-ка ему, на всякий случай.

Можно промолчать, но она не впервые на собраниях и вне их кусала меня: мол, я книгу назвал романом, а это не роман. И разное другое. На такие выпады нельзя отвечать, но, если по-писательски, можно.

Крупным планом 31

– Елена Алексеевна, – сказал я, – меня обидеть легко, а победить трудно.

К тому же, если вы цитируете классика, делайте это правильно, а главное, указывайте автора. То, что вы сейчас так неловко и неточно произнесли, много лет назад написал белорус Аполлинарий Костровицкий, более известный как выдающийся французский поэт Гийом Аполлинер: «Когда свой хвост распускает павлин, «Когда не оторвать от красавца взгляд. Ах, если бы скрыть недостаток один, только один – обнажённый зад». Так что не распускайте хвост. И с Олегом Чупровым вам нас не поссорить.

Я видел, что она смутилась и кивнула. Мне этого достаточно. Сейчас для меня главное – до отчётно-выборного собрания найти нового руководителя.

Цирк. Чемпионат Ленинграда по боксу. Пришёл по приглашению Юрия Владимировича Баканова. Давным-давно, когда я учился в Ленинградском техникуме физической культуры и спорта, он был моим преподавателем по боксу. Ему нравилось, как я веду себя на ринге – моя техника, внимательное отношение к сопернику, умение прислушиваться к словам секунданта. Он пророчил мне успешное боксёрское будущее. В особенности после того, как я стал победителем первенства Ленинграда. Мы стали часто разговаривать с ним о всякой всячине, я читал ему свои стихи, и однажды он сказал: «Я думаю, Ваня, твоё настоящее дело не бокс, а литература. Береги голову».

Но я беречь себя не собирался. Тем более что спортивный успех – вот он, рядом, и мне только девятнадцать лет. А литература – там, за облаками. И Пегас мой ещё не валялся... Однако сама случайность приостановила мои занятия боксом.

В схватке в саду Александро-Невской лавры с бандитами, грабившими по вечерам людей, меня ранили – удар ножом пришёлся в тыльную сторону кисти правой руки. Двоих бандитов из пяти нам, троим боксёрам техникума физкультуры, удалось задержать и сдать в милицию. Но травма руки почти на год лишила меня возможности тренироваться. Был сбит темп. Я всё большее значение придавал стихам. И всё чаще вспоминал совет Юрия Владимировича...

Сейчас я увидел его за судейским столиком – в ослепительно белой рубашке с чёрным бантиком-регатом и в белых брюках. Поздоровались. Он полез в портфель и достал красивое тёмно-красное удостоверение с золотыми буквами «Ветеран бокса».

Протянул мне:

– Держи, мастер! Успеха тебе во всём задуманном!

Я поблагодарил и вручил ему свою только что вышедшую книгу «Война была долгой».

Он покачал её в руке, будто взвешивая, и вздохнул:

– Когда-то я был прав, что посоветовал мальчику Ване беречь голову!

Сегодня первый день соревнований. Я посмотрел несколько боёв и поехал домой. После писательского собрания, как после тяжёлого боя на ринге, у меня всегда болит голова.

21 апреля. День рождения Ивглафа Ивановича Сигова – профессора, доктора экономических наук, бывшего директора Института социально-экономических проблем.

(Ивглаф – от имён отца и матери – Иван и Глафира). В начале перестройки я приглашал учёных и творческую интеллигенцию Ленинграда в Дом писателя для разговоров о стране, жизнь в которой покатилась под уклон. УчастИван Сабило никами наших собраний были Глеб Горышин, Иван Виноградов, Михаил Аникушин, Алексей Воронцов, Ивглаф Сигов, Президент Русского географического общества Сергей Лавров... Мы понимали, что наиболее зрелая, разумная часть общества против ломки существующего строя, предлагали способы преобразования, преображения советской действительности. Однако ведущаяся высшим руководством страны во главе с М. Горбачёвым политика сделала страну неуправляемой. Власть, как говорится, валялась под ногами, и её подхватили те, кто будет не властвовать, а глумиться над властью.

В одном из наших с Сиговым разговоров я сказал, что моя дочка Оля учится на экономическом факультете университета. Он поинтересовался, как у неё дела с учёбой, и я ответил, что вполне успешные. – «Пусть не останавливается на дипломе, – посоветовал он. – Пусть поступает в аспирантуру».

Я сказал, что сейчас, когда в нашем обществе резко упал интерес молодёжи к получению образования, трудно настроить кого-либо на продолжение учёбы.

Но Ивглаф Иванович возразил: «Это временно, это в ряду диверсий против нашей страны. Понизить уровень просвещения – значит понизить уровень культуры.

А это прямой путь к распаду».

Дома сказал об аспирантуре дочке. «Па, сколько можно учиться?! – возмутилась она. – Ты хотел, чтобы я училась в университете – я учусь. И хватит. Я знаю, аспирантура не мне нужна, а тебе!» – «Да, – сказал я, – у меня аспирантуры не случилось, и я бы хотел, чтобы она была у тебя».

День рождения Ивглафа Ивановича мы отметили в кафе недалеко от Сенной площади. Поздравляя его, я сказал, что, по гороскопу, мы с ним между овном и тельцом, а значит, пограничники. Нам негоже пропускать врагов в наше Отечество. На что Ивглаф Иванович усмехнулся: «Самые опасные враги уже здесь, уже действуют».

22 апреля. Мой день рождения, мне 65! Отметили его в писательской организации. Чтобы обойтись без велеречивости, я сразу сказал, что главным событием моей жизни стало недавнее обретение мною почётного звания ДЕД! Потому как эту награду я получил не от правительства, а от самой Жизни!

Пили за внучек и внуков, дочек и сыновей, отцов и матерей, а также за бабушек и дедов.

Потом я спел песенку про милку Анну, которая в канун моего прошлого дня рождения явилась мне во сне. Кажется, мало кто поверил, посчитав это шуткой.

Поздно вечером отправился к внучке. В поезде думал о том, что в детстве я не был маленьким, а был большим, как никогда потом, когда возмужал и перешёл во взрослую жизнь. В детстве, видя ласточку, я мог быть ласточкой, видя паровоз, мог быть паровозом, видя реку, мог быть рекой. Потому что я их всех понимал по-своему. И ещё думал о внучке и волновался, как перед свиданием с любимой.

23 апреля. Москва. Вот и Мария. Послезавтра ей исполнится два месяца.

Увидела меня и нахмурилась – что за чудище бородатое? Глазами поискала маму или бабушку, не нашла и внимательнее вгляделась в деда. Вздохнула, но плакать не стала... Как написал поэт Лев Мочалов: «Моя! Пока ещё совсем моя!..»

Крупным планом 33 Дочка выглядит уставшей и слегка растерянной. Почти не разговаривает, только улыбается. Кажется, пока не осознаёт, что стала мамой. Саша смотрится молодцом. Умный, готовый тут же включиться в разговор и в работу, держится весело и непринуждённо. Галина, как всегда, уравновешенна и спокойна. Хорошо, что у Марии есть бабушка. Все они – моя семья, которая живёт вдали от меня. И требует, чтобы я завершал работу в писательской организации и переезжал к ним.

27 апреля. Петербург. Дом на улице Садовой, 61. Здесь была квартира Елизаветы Алексеевны Арсеньевой – бабушки Михаила Юрьевича Лермонтова. Здесь он написал своё знаменитое стихотворение «Смерть поэта». Состояние Дома и квартиры – хуже не бывает. В квартире – деревянные столбы-подпорки, чтобы не рухнули потолки. Здесь каким-то образом всё ещё проживают люди, в том числе дети. Много лет судьбой дома занимается наша «поэтка» Зоя Степановна Бобкова. Куда она только ни обращалась, кому только ни писала писем – как об стену горох. Вот и сейчас мы пришли сюда, чтобы лишний раз убедиться в крайне бедственном и разорённом состоянии дома, связанного с именем Лермонтова. И написать городским властям новое письмо. А пока что поэты Борис Орлов, Зоя Бобкова, Ирэна Сергеева, Марина Марьян читают свои стихи...

1 мая. Праздник. К нам вернулась трава, берёзы обрядились в нежно-зелёные мая.

серёжки, а я один. И пусто, и тревожно за моих москвичей – как они там, всё ли ладно? Хорошо, что есть дело: вношу последнюю правку в рукопись романа «До выстрела». Теперь, когда книга написана, сам удивляюсь, откуда что взялось. При той скудости материала, который я имел, было совсем непросто создать цельное повествование о трагической жизни семьи русского морского офицера. Да ещё когда по просьбе главы семьи Степана Васильевича пришлось заменить самоубийство его жены – матери двух сыновей – смертью от «головной боли». Вдовство Степана Васильевича, сиротство детей носят случайный характер, потому что изначально заложенный судьбой трагизм семьи получил несоответствующую ему тональность. Но, кажется, в какой-то степени удалось выразить главное – время и характер становления в России капитализма, его звериный оскал.

Смерть братьев Червонюков – лишь капля в море других смертей «новой, рыночной эпохи».

Почему я взялся за написание этой книги? Во-первых, немного знал братьев Олега и Сергея Червонюков – они приходили к издателям братьям Александру и Сергею Марковым, которые арендовали в нашей писательской организации две комнаты. И не только арендовали, но помогли мне создать газету «Литературный Петербург». Во-вторых, мне нужно было сосредоточиться на каком-то определённом литературном деле. Одно «своё» из-за крайней раздробленности моего времени не выходило. Сядешь к столу и чувствуешь: голова забита всякой всячиной, но только не тем, что нужно для работы. Ничего цельного, сплошные отрывки и обрывки. А здесь – якорь нужности: пообещал – задолжал!

–  –  –

разник стали дружить. Несколько лет назад она, к моему удивлению, позвонила мне из Минска, сказала, что прочитала в «Ленинке» роман «Открытый ринг»

и не удержалась от того, чтобы разыскать мой телефон. Её тронула моя книга, и, при случае, она более подробно расскажет о своих впечатлениях. Она окончила Московский полиграфический институт, давно стала бабушкой, но об этом тоже потом, при встрече. Правда, не уверена, что такая встреча когда-нибудь состоится. – «Вполне вероятно, – сказал я, – будем готовиться...»

Я приехал в Минск через два месяца после её звонка, купил розы и явился на свидание. Последний раз я видел её сорок пять лет назад – меня тогда к ней пригласила её подружка Света Пушкина, наша бывшая одноклассница. Приехали, а Галочка не одна, у неё в гостях мальчик, тоже Ваня. Никакого разговора не получилось, мы напились чаю и расстались. И только сейчас я узнал, что это был не просто мальчик, а Галочкин будущий законный муж – Иван Галкович. Прямо чудеса: у моей первой девочки Гали муж – Иван, а у меня жена – Галина!

Нельзя сказать, что четыре с половиной десятилетия сильно изменили её, она узнаваема. Да и не смотрится пенсионеркой, просто в глазах некая настороженность и как будто устоявшееся ожидание. Зашли в кафе. Она сказала, что давно разведена… И вскоре мы поняли, что расстались не десятилетия назад, а совсем недавно, может быть, вчера. Смотрю на Галю, а вижу не только её, но рядом с ней девочку Галю, и себя, четырнадцатилетнего, и весь наш класс – смуглую, сдержанную в словах и поступках Ларису Кривову, озорную, веснушчатую Свету Пушкину, старосту класса рыжеволосую, порывистую Раю Железную, остроумного, смешливого Вальку Мороза из параллельного класса, учительницу белорусского языка добрейшую Марину Петровну, директора школы большую, строгую Марию Адольфовну... Кажется, протяни руку – и прикоснёшься к своему детству... Я хотел, чтобы Галя пригласила меня к себе, но оказалось что дома у неё ремонт, и мы, прогулявшись под дождём, расстались...

Сегодня ей 64. Я позвонил, поздравил и узнал, что зимой следующего года она собирается в Петербург. – «Тогда до встречи», – сказал я.

Галочка Чернышёва – главное подтверждение того, что у меня счастливая писательская судьба. Всю жизнь я писал с тайной надеждой, что когда-нибудь хоть что-то из написанного мною прочитает моя первая девочка – Галя. И вот, спустя почти полстолетия с того дня, когда мы встретились с нею в последний раз, она прочитала мою книгу и положительно о ней отозвалась. И пускай себе отдельных писателей знает весь мир, зато меня знает Галя Чернышёва из 7-го «б».

6 мая. Утром из Минска приехал Анатолий Аврутин. Мы провели с ним немая.

сколько часов в разговорах, пообедали и отправились в Дом журналиста. Здесь устраивался поэтический вечер, и я предложил ему почитать стихи наряду с питерскими поэтами. Он почитал и заслужил аплодисменты. Среди других стихов он прочитал «Грушевку», которая мне давно приглянулась:

–  –  –

8 мая. Москва. Я здесь в составе делегации города-героя Ленинграда на XIII слёте Международного союза городов-героев России, Беларуси и Украины.

Слёт посвящён 60-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне. Эта общественная организация создана по инициативе Геннадия Зюганова и бывшего командующего Черноморским флотом адмирала Алексея Калинина.

В 1991 году в Смоленске был проведён Первый (неофициальный) слёт, на котором его участники заявили о намерении создать Союз городов-героев в связи с опасностью расчленения Советского Союза. Понадобилось время, чтобы осуществить эту идею, но уже не в рамках СССР, а в рамках СНГ. В 1997 году в Минске состоялся Пятый слёт, на котором был принят Устав, избран Совет Союза городов-героев и определена штаб-квартира организации – город-герой Ленинград. Делегаты от Москвы предлагали, чтобы штаб-квартира находилась в столице Беларуси, но минчане не согласились. Глава минской делегации генерал Боков сказал: «Во время Великой Отечественной войны жители и защитники всех городов-героев совершили беспримерный подвиг, но подвиг Ленинграда особый.

И мы выразим своё глубокое уважение ленинградцам, определив место пребывания штаб-квартиры в их великом городе».

Так и решили. Председателем Совета избрали ленинградца, адмирала Алексея Михайловича Калинина.

Я вошёл в состав Совета и был участником всех слётов, проводившихся в разных городах-героях. К нашей горечи, Алексей Михайлович тяжело заболел и вскоре скончался, завещав нам крепить дружбу не только городов, но и народов.

В 1998 году в Киеве, когда мы, делегаты всех тринадцати городов-героев России, Беларуси и Украины, 9-го мая вышли в праздничных колоннах на Крещатик, киевляне встречали нас, как освободителей, с цветами и слезами на глазах.

Сейчас в Москве я прямо с поезда заехал к внучке – и порадовался, что у неё хорошее настроение. Кажется, она меня узнала и даже потрогала бороду.

– Расти, малышка, ты в хорошей семье, так что будем тебе помогать, – сказал я и отправился на слёт.

Иван Сабило Пленарное заседание.

Военный парад на Красной площади.

Торжественный приём у Мэра Москвы Ю. Лужкова. Выступали делегаты.

Представитель Севастополя посетовал: «В этом году у нас в Крыму наблюдалось больше американцев, англичан, немцев и поляков, чем гостей из России». Проникновенно прозвучало выступление туляка Ивана Антоновича Миронова – полковника-лётчика, Героя Советского Союза. После тяжёлого ранения в одном из воздушных боёв он лишился руки, но это не помешало ему совершить ещё более 100 боевых вылетов. Владея одной рукой, сбил 6 самолётов противника.

Завершил он свой рассказ словами, после которых невозможно было сдержать улыбку:

«Маршал Жуков в своих воспоминаниях написал: «Великий подвиг совершили советские лётчики. Такие как Покрышкин, Кожедуб и др.». Вот «др.» – это обо мне».

12 мая. Петербург, Мойка, 12. Концертный зал при Музее-квартире А.С. Пушкина. Торжественный вечер, посвящённый 60-летию Победы. Собрались писатели и приглашённые мной члены Совета Союза городов-героев. Здесь вицеадмирал Александр Михайлович Славский, мой земляк-белорус вице-адмирал Егор Андреевич Томко (это он в семидесятые годы на подводном атомном крейсере прошёл подо льдами Северного полюса к берегам США, вежливо, но строго предложил американцам жить мирно и вернулся обратно, за что получил звание Героя Советского Союза), член Законодательного собрания Санкт-Петербурга О. Корякин. Пришёл приглашённый мной участник Великой Отечественной войны, генерал-майор в отставке Александр Васильевич Пыльцын, автор знаменитой книги «Штрафной удар, или как офицерский штрафбат дошёл до Берлина».

Я предоставил ему слово. Он рассказал, как его, особо отличившегося в военных операциях на фронте, в декабре 43-го назначили командовать штрафным офицерским батальоном и как этот батальон громил врага и шёл к Берлину. При этом он с гневом отверг измышления ангажированных писак, которые бессовестно искажают факты военного времени, в том числе роль и значение штрафбатов.

Другие ораторы говорили не столько о войне, сколько о нашем времени. Наше время вызывает наибольшие эмоции. Может быть, поэтому у Егора Андреевича Томко случился сердечный приступ, он потерял сознание. Вызвали «скорую»

и отвезли его в больницу.

Слава богу, обошлось без последствий, и вскоре он уже был дома. А для себя я сделал вывод, что иное мирное время не менее опасно, чем военное.

2 июня. Из Москвы приехали дочка, внучка и жена. Внучка на меня смотрит июня.

строго, но приветливо. Вскоре собрались и поехали на дачу.

28 июня. Заседание Федерального Арбитражного суда Северо-Запада.

Комитет по управлению городским имуществом (КУГИ) Санкт-Петербурга подал апелляцию на решение судов первой и второй (апелляционной) инстанции.

Нас по-прежнему пытаются лишить помещения на Большой Конюшенной, которое мы получили в июле 1996 г. в бытность мэром А. Собчака. После пожара в Доме писателя мы почти три года скитались по библиотекам, и наконец нам выделили 250 кв.м. в центре города. С прошлого года к нам зачастили проверяКрупным планом 37 ющие из КУГИ, выявляли нарушения. И выявили – три комнаты из одиннадцати мы сдаём в субаренду, чтобы иметь возможность оплачивать воду, канализацию, электричество, телефон, работу бухгалтера, уборщицы и секретаря.

Первое судебное заседание завершилось в нашу пользу. В решении, принятом судьёй Дудиной, сказано: «Принимая во внимание факт, что между писателями города и КУГИ был заключён Договор о безвозмездном и бессрочном пользовании помещениями, а также учитывая высокий социальный статус писателей,писателей, в иске КУГИ отказать». Апелляционный суд поддержал решение суда первой инстанции. Но КУГИ не успокоился.

Сейчас юристка, защищающая в суде интересы КУГИ, сказала, что договор бессрочного пользования – это договор, который любая из сторон может, по своему желанию, расторгнуть в любой момент.

– Тогда, выходит, сегодня можно заключить договор с писателями, заявив себя как благодетелей, а завтра его расторгнуть? – спросил я у неё.

– КУГИ не интересует судьба общественной организации, хотя бы и писательской. И он не обязан подыскивать вам другое помещение.

– Нам непонятно, почему вы так настойчиво пытаетесь лишить нас весьма скромного помещения. Недавно на встрече писателей с губернатором Валентиной Матвиенко она, обращаясь к начальнику отдела недвижимости КУГИ, с гневом воскликнула: «Дожили: с писателями судимся! Можно подумать, нам уже и судиться не с кем!..» Но, как видим, слова её остались словами. Ещё мы видим, что здание, в котором располагается наша писательская организация, быстро заполняется частными коммерческими структурами: кафе, бизнес-центр, гостиница... Они уже заняли три этажа, мы – на четвёртом. Мы мешаем.

После этого суд удалился для принятия решения. Вскоре вернулся и объявил нечто такое, чего я сразу не понял.

Пришлось уточнить:

– Нас выселяют?

– Нет, – сказал судья. – Решение получите по почте.

Уходя из суда вместе с юристкой, поинтересовался, как понимать слова судьи.

– Как вашу победу, – без злости, но и без энтузиазма ответила она.

...Пешком пересекал Исаакиевскую площадь. Ни радости от успеха, ни горечи от такой жизни.

Позвонил знакомому юристу, рассказал о суде. Он пояснил:

– В постановлении Федерального Арбитражного суда будет указано, чтобы ваше дело снова рассмотрела первая судебная инстанция. Но вряд ли она изменит своё решение.

1 июля. Позвонили из СПб отделения Посольства Республики Беларусь.

Пригласили посмотреть зал, в котором предлагается провести День Беларуси.

Приехал, познакомился с Дмитрием Сивицким – руководителем отделения: невысокого роста, плотный, похож на борца. Ранее он несколько лет возглавлял отделение посольства Беларуси в Екатеринбурге. На представительской машине поехали с ним на Гражданку: ну и зал! На стене при входе – небоскрёбы, на их фоне – шайка гангстеров, один из них с пистолетом. Это у кого же такой вкус?

А главное, кто посоветовал проводить именно здесь «День Беларуси»? В полутёмном зале к нам подошла официантка, подала меню. Мы пригласили водителя.

Иван Сабило Я раскрыл меню: о, мать! Закуски с названиями: «Схватка», «Пуля в теле», «Ночной налёт», «Морда врага»...

Водитель усмехнулся:

– Неплохо, конечно, скушать «Морду врага», но прибегут СМИтки, осветят – позору не оберёшься.

Мы согласились. И отправились обратно. Из машины я позвонил председателю общественной организации «Российско-Белорусское братство», профессору педагогического университета имени Герцена Алексею Васильевичу Воронцову и пригласил его в белорусское представительство. На протяжении нескольких лет он являлся вице-губернатором Ленинградской области (при губернаторе Вадиме Густове). Вскоре он приехал, а вместе с ним – журналист радиогазеты «Слово»

Андрей Антонов. Организовали небольшое застолье. В короткой беседе пришли к выводу, что в нашем городе необходимо создать Клуб друзей Союзного государства России и Беларуси. В него должны войти представители творческой интеллигенции – писатели, журналисты, учёные, преподаватели вузов и школ. Решили, что возглавить такой клуб должен я, так как сама идея его создания принадлежит мне. Я предложил подождать до осени, а там посмотрим.

13 июля. Архангельск. Приехал на 70-летие Архангельской писательской организации. Поезд шёл почти 26 часов. Пока ехал, смотрел в окно и не верил своим глазам – разруха, как после войны. Бывшие здания железнодорожных станций с провалившимися крышами и выбитыми окнами. Кругом бедность и разор.

А такого мусора, такой антисанитарии нет, наверное, ни в одной стране мира – первый признак вырождения, увядания. Хорошо бы, высшим чинам государства проехаться по таким местам.

Архангельск – чистый город, много ветхих деревянных домов. Посреди города – каменный клык со шприцем-телевышкой на крыше. Чудовищное здание.

Памятник бы такой на могилу тому, кто удосужился возвести подобный «шедевр». Но сами архангелогородцы считают, что оно необходимо, так как является главной городской доминантой.

14 июля. Разместился в гостинице «Двина», в отдельном номере.

После обеда собрались в актовом зале Архангельской областной научной библиотеки им. Добролюбова. В президиуме – мы с В. Ганичевым и руководителем Архангельской писательской организации Инель Яшиной. Открыл заседание Валерий Ганичев и много тёплых слов сказал об Архангельской писательской организации.

Выступали Владимир Костров, Владимир Личутин, Семён Шуртаков. Несколько слов сказал я:

– Большое спасибо вам, дорогие архангелогородцы, за вручённую мне два года назад высокую награду – литературную премию имени вашего знаменитого земляка Фёдора Александровича Абрамова. Рад, что наша встреча проходит в библиотеке. И мне хочется вручить её читателям и сотрудникам две мои только что вышедшие книги – «Мальчишка с того перекрёстка...», изданную в Минске, и питерское издание «Война была долгой», тема которой «война и дети». У меня, как, вероятно, у многих, особое отношение к библиотекарям. Из всех чужих люКрупным планом 39 дей в моей жизни лучше всех ко мне относились библиотекари. На моей родине в Минске, где прошло моё детство, мы, мальчишки, играя во дворе, часто «выкидывали» всякие фокусы. На замечания взрослых – ноль внимания. Но была одна женщина, Алла Константиновна, которую все мы уважали и только её могли послушать... Однажды, когда мне было лет десять-двенадцать, я сказал маме: «Ма, правда, Алла Константиновна – умная женщина?» – «Ещё бы! – ответила мама. – Ведь она – библиотекарь!»

15 июля. Приём у мэра Архангельска А. Донского. Речи. Тосты. Здравицы.

А перед глазами – дорога в наш северный город. Тлен и разруха.

16 июля. Посетили музей деревянного зодчества и литературный музей, где нам рассказали об архангельской ветви потомков А.С. Пушкина.

Были гостями архангелогородского владыки о. Владислава. Говорили о детях, об унижающей человеческое достоинство бедности.

Познакомился с библиотекарем детской библиотеки Ириной Васильевной Перевозниковой. Зарплата нищенская, но любит свою работу, как многие другие, и не собирается уходить. Одна растит 12-летнюю дочку.

На следующий день рано утром отбыл из Архангельска.

17 июля. Петербург. Позвонил Д. Сивицкий – попросил приехать в Представительство посольства Беларуси. Встретились. Были учёные-профессора, ктото из бизнесменов, журналисты. Продолжили разговор об учреждении Клуба (Общества) творческой и научной интеллигенции – друзей Союза России и Беларуси. Я сказал, что было бы разумным организовать ознакомительную поездку в Беларусь для части этой самой интеллигенции, человек 10 – 15. Она не только получила бы представление о жизни современной страны, но и составила бы актив будущей организации. Д. Сивицкий без восторга встретил моё предложение, заявив, что такая поездка потребует немалых средств, а со средствами есть определённые сложности.

Решили собрать инициативную группу в ближайшее время.

19 июля. Были с моим коллегой – руководителем Союза писателей СанктПетербурга Валерием Поповым – у юристки. Принесли документы на регистрацию Устава Ассоциации писательских организаций СПб. Цены грабительские, но делать нечего, будем платить 7,5 тыс. за подготовку документации и 7,5 тыс.

за регистрацию Устава. К тому же у нас нет юридического адреса, так что и за это придётся заплатить 3 тыс. за полгода.

Почти шесть десятилетий в Северной столице действовала Ленинградская писательская организация Союза писателей РСФСР. В начале лихих 90-х из её состава выделилась группа писателей, которая организовала новый, ранее не существовавший Союз писателей Санкт-Петербурга. Разделились не по творческому принципу, что было бы нормально, а по политическому и по национальному, если учесть, что в новом Союзе оказались, в основном, писатели-евреи. Члены нового Союза, наряду с частью московских коллег, провозгласили себя активными борцами за идеалы перестройки, даже влились в политизированную организацию Иван Сабило «Апрель». Тогда как мы, оставшиеся Ленинградской писательской организацией, не собирались никуда встраиваться, перестраиваться, а думали по-прежнему служить литературе и своему Отечеству. О том, что случилось дальше, я написал в романе «Открытый ринг», так что не буду повторяться. Но после того как сгорел Дом писателя, все мы оказались на пепелище. И вскоре нам, но особенно ИМ, стало ясно, что перестройка и новые власти оказались не в состоянии не только изменить что-либо к лучшему, но даже сохранить то хорошее, что было раньше. Полный крах потерпела творческая интеллигенция, которая, как выяснилось, теперь никому не нужна и никого не интересует. В прошлом остались большие тиражи, достойная оплата писательского труда, многочисленные и хорошо оплачиваемые встречи с читателями, Дома творчества за символическую плату, творческие командировки, в том числе за рубеж. Уже не говоря о квартирах, которые писатели получали от города при долевом участии Литфонда в строительстве жилых домов.

Отныне писатели, так же как церковь, отделены от государства – ни отпуска вам, ни оплаты больничного листа, ни статуса трудящегося человека. Рынок у нас – бог и царь, молитесь ему и подчиняйтесь!.. И если ныне церкви возвращается её имущество (хотя на самом деле со времён Петра I никакого своего имущества сама церковь не имела, а имели его прихожане), то у писателей разными способами отнимается то, что принадлежит им на законных основаниях: Дома творчества, поликлиники, помещения редакций и издательств и многое другое.

Время показало, что ждать милостей от такого государства писателям не приходится, и постепенно созрела мысль объединиться. Но не в смысле соединиться в одно целое, стать единой семьёй – это при нынешних властях невозможно, – а «дружить семьями». Хотя бы для видимости. Чтобы выбить из рук властей предержащих козырь: дескать, вы разделены, и мы не знаем, с кем из вас иметь дело.

Мы с Поповым долго рассуждали на эту тему, несколько раз встречались и думали, как быть. И поняли: выход один – идти не вместе, но параллельно.

В его организации возникло немало недовольных, которые тут же пригрозили выходом из Союза, если такое соединение произойдёт. Это при том, что мы какоето помещение имели, а они – нет, просто их пустила к себе ВААП, выделив им две комнаты. Много было шума от предстоящего объединения – радио, телевидение, газеты. Мы с Поповым дали интервью для «ЛГ».

А вскоре провели в Доме актёра «объединительное» собрание, пригласили на него губернатора В. Матвиенко, и она заявила, что если произойдёт такое объединение, власти города тут же решат вопрос о достойном помещении для писателей.

После собрания был устроен торжественный ужин. Впервые за много лет писатели чокались бокалами и улыбались друг другу. Правда, не обошлось без «приятной» для меня неожиданности: в разгар вечера ко мне с рюмкой в руке подошёл поэт Олег Левитан и, глядя в глаза, проговорил: «Я бы тебя за межняков из твоего «Открытого ринга» убил!» – «А нож ты уже наточил?» – спросил я. Он опустил глаза и протянул рюмку, чтобы чокнуться со мной. Мы чекнулись и разошлись.

Я вспомнил, как почти полтора десятка лет назад вёз в Минск на 150-летие со дня рождения белорусского классика Франциска Богушевича питерских литераторов – главного редактора Ленинградского отделения издательства «Советский писатель» Юрия Помпеева, 1-го зама главного редактора «Невы» Евгения Невякина и только что принятого в Союз Олега Левитана. Не успел тронуться поезд, Крупным планом 41 как наш Левитан стал жаловаться на судьбу: вот он, в отличие от нас, еврей, ему плохо, все видят в нём только еврея и не видят поэта. А ему так это обидно, что и жить не хочется. Сначала мы его как-то успокаивали, шутили, но, когда он, что называется, достал, пригрозили ссадить с поезда на ближайшей станции. Помогло. Он посидел молча, а потом стал читать вполне приличные, немного даже простецкие стихи...

Однако к делу.

Юристка Оксана Бородина, услышав фамилию Попов, да ещё Валерий, подозрительно взглянула на него и спросила:

– Это ваш рассказ я читала в «Огоньке»? А почему такой конец?

– Не знаю, такой получился, – смутился Попов.

– Надо же, – сказал я, – не перевелись ещё люди, которые читают!

– Да, я читаю с самого детства, – сказал Попов.

– Я не про тебя, – сказал я.

– И я – с детства, – сказала Оксана Петровна. – Я много болела, и потому было время читать.

– Нет худа без добра, – сказал Попов. А я подумал, что Оксана Петровна, увидев понравившегося ей автора, на радостях снизит нам расценки. Не снизила. Да ещё предупредила, что если мы вовремя не соберём необходимые документы, то и эти деньги пропадут. А Попов сказал, что когда получит гонорар из «Огонька», придёт к ней как будто официально, а на самом деле пригласит её по-дружески отметить публикацию рассказа. На том и расстались – пошли готовить недостающие документы.

20 июля. Был в собесе – получал ветеранское удостоверение. Пока ожидал своей очереди, слушал разговор двух тугоухих долгожителей:

– В Старой Руссе – грязи природные. Приехал почти хромой, на палку опирался. Две процедуры прошёл – палку бросил.

– Вишь как. А я свою похоронил. Отвёз на кладбище и просидел возле её могилы всю ночь.

– И хорошо, и не езди. Теперь везде лжецы. Особенно в правительстве. От них любую сказку услышишь.

– Про Кисловодск? Ты хочешь в Кисловодск?

– Да, брат, я теперь всё больше о смерти думаю.

– А что про неё думать? Пускай она про тебя думает. А тебе не про смерть думать надо, а про болезнь. Лично я не смерти боюсь, а болезни.

– Ты прав, народ больной. Испортился народ при Горбачёве и Ельцине. И нет лекарства, чтобы на поправку пойти. Нет такой таблетки для страны.

26 июля. В зале фундаментальной библиотеки имени императрицы Марии Фёдоровны Педагогического университета имени Герцена собралась инициативная группа по созданию Общества творческой и научной интеллигенции – друзей России и Беларуси. Пришло более 30 человек – профессора, писатели, журналисты. Я выразил сомнение, что такое Общество необходимо. Потому что и в Беларуси, и в России вряд ли можно отыскать здравомыслящего человека, который против сближения наших народов, против дружбы и сотрудничества между наИван Сабило шими государствами. Но с моим утверждением не согласились и предложили мне возглавить новую общественную организацию. Я не стал возражать, хотя понимал, что у неё нет ни малейших перспектив уже хотя бы потому, что слишком скудна материальная подоплёка. Сложно быть тимуровцами на седьмом-восьмом десятке лет. А на одном энтузиазме в наши дни далеко не уедешь.

4-6 августа. Из Минска приехал писатель Сергей Трахимёнок – рослый, с открытым лицом и широкой улыбкой. Остановился у меня. Собирается в Питере выпустить свой новый роман. Попросил меня написать предисловие. Лёгкий в разговоре полковник, он возглавляет кафедру какого-то минского высшего военного учебного заведения. Раньше я прочитал его рассказы, просто и хорошо написанные, трогающие душу.

Утром позвонил Алексей Васильевич Воронцов, приглашает на дачу. Я сказал, что у меня гость.

Воронцов обрадовался:

– Зовите и его. Будет Дмитрий Сивицкий, кое-кто ещё, так что поговорим.

Поехали на двух машинах. С нами друг Трахимёнка – Сергей, управляющий банком. С Сивицким – Анатолий Чеботков, гендиректор Мегапрома, и Игорь Руденков, директор ЗАО «Беларусь – МТЗ». Игорь – сын бывшего руководителя представительства Посольства Республики Беларусь в Петербурге Владимира Михайловича Руденкова, с которым я хорошо знаком и который вместе с женой был на представлении моей книги «Открытый ринг» в Доме журналиста.

Дача Воронцова – на Средневыборгском шоссе, рядом с Медным озером. Большой дом из силикатного кирпича, прекрасно оснащён и обустроен, всё из дерева, отличная мебель.

Во дворе беседка. В ней мы повели наше застолье и разговоры – сплошные анекдоты. Нет, не умеем мы собираться в неформальной обстановке для дела. Казалось бы, встретились известные, состоятельные люди, порешайте что-нибудь, о чём-нибудь договоритесь. Так нет же – анекдоты! Когда солнечный, ветреный день стал клониться к вечеру, я предложил поддержать издание газеты «Литературный Петербург». Пообещал, что газета будет публиковать самые разные материалы на тему экономических связей Беларуси и России и строительства Союзного государства. Ответа не получил.

На обратном пути заехали ко мне. Я поставил чайник. Сивицкий увидел на стеллаже толстенный роман Жолта Харшаньи «Грёзы любви» – о Ференце Листе, подаренный мне поэтом и переводчиком книги Сергеем Вольским, и взял почитать. Сказал, что его дочка занимается музыкой, ей будет интересно.

7 августа. Был на даче, у своих. Прикатил Саша из Москвы и внучатая племянница моей жены Маша с дочкой Лилей – из Чернигова. После обеда у меня на руках сидит Мария. Увидела, что бабушка Галя взяла на руки полуторагодовалую Лилю, и вдруг захныкала, затрепетала у меня на руках, устремилась к бабушке – ревнует. Чудеса на веранде: всего-то четыре с половиной месяца, а надо же!

Позвонил С.В.Червонюк – отец Олега и Сергея Червонюков – трагических героев моего романа «До выстрела». Сказал, что роман напечатали и привезли из Москвы. Книга ему нравится, договорились встретиться в среду, 10-го, в писательской организации.

Крупным планом 43 8 августа. Утром приехал в Дом творчества «Комарово», больше чем наполовину пустой – писатели не способны оплачивать в нём своё проживание. Больно смотреть, в какую лачугу превратился некогда вполне пригодный для работы и отдыха дом. И немудрено: директора тут меняются как перчатки. Даже чаще. Совсем недавно была Тереза Владимировна, после неё Валентина Павловна, потом Степан Васильевич, потом Конышев, теперь Князев... Кто следующий? И каждый что-то брал с несчастного Дома, ничего не давая взамен.

Такое чувство, что зря приехал, что можно было работать и дома, где никто не мешает. Соблазнился тем, что отсюда, из Комарова, до моей дачи – всего четыре остановки на электричке.

Определился на 15 дней, но смогу ли выдержать?

9 августа. Написал рассказ, которому дал название «Варвары» (или, может быть, «Цена»?): муж и жена вынуждены продать отличную дачу с домом, баней, времянкой и сараем в Комарово по высокой, как им кажется, цене. Дачу они возводили много лет и весьма ценят то, что было создано. У них покупают не торгуясь. Потом муж вспомнил, что забыл на даче лыжи. Приезжает, чтобы забрать их, и, к своему ужасу, видит, как бульдозер сметает все дачные строения в пух и прах.

Оказывается, покупателям нужна только земля, и ничего больше. Один из них говорит: «Нам история ни к чему, нас интересует лишь география».

10 августа. В писательскую организацию приехал Степан Васильевич Червонюк и привёз мне 150 экземпляров моего романа «До выстрела». Хорошо издан, в красивой суперобложке, 350 страниц, тысячный тираж. Пришёл Николай Коняев. Мы вчетвером, вместе с женой Степана Васильевича, отметили выход книги армянским коньяком. Первую рюмку подняли в память о сыновьях Степана Васильевича. Вскоре Коняев ушёл. Мы поехали к вдове Олега Червонюка – Ие, на Свечной переулок. Купили арбуз, хризантемы, коньяк, куру-гриль, что-то к чаю.

Пришли в квартиру, которую когда-то купил и отремонтировал Олег. Красиво, уютно, ничего лишнего. Посреди комнаты – огромный диван – «углом». Лера – дочка Ии и Олега – сейчас с бабушкой в Крыму. Говорили об Олеге, Серёже, о книге и особенностях её написания. Прежде всего, о скудости материалов-воспоминаний. Бывшие коллеги, друзья Олега, по неизвестным мне причинам оказались крайне скупы на информацию. Будто что-то скрывали, а может, глуповаты, не могут воедино связать прошлые события и своё понимание сути того, что происходило. Многое пришлось додумывать, а точнее, писать «из себя». Но, кажется, Степан Васильевич и Евдокия Андреевна довольны книгой. Доволен и я. Сколько раз хотелось бросить работу над нею, потому как постоянно чувствовал, как она сопротивляется, не хочет «писаться». Однако чувство преодоления и спортивный азарт взяли верх – дописал. И сам подивился, сколь точна поговорка «Дорогу осилит идущий».

Домой вернулся около полуночи. А тут сюрприз: мои вернулись с дачи. Приехали принять ванну и передохнуть от дачной жизни.

–  –  –

и та напомнила, что через пять дней Погодину исполнилось бы 80 лет. Попросила меня связаться с директором Областной детской библиотеки Майей Сергеевной Куракиной, которая готовит радиопередачу о Погодине, и 16-го числа принять в ней участие.

Читал свой роман «До выстрела». Написано плотно, связно и – в целом – о жизни. И смерти. Всё ведём разговоры, как в наше новое время бедствуют старики.

Но в ещё более бедственном положении молодые...

12 августа. С утра Дом творчества заселили подростками – от 12 до 17 лет.

Нормальные дети: прилетели с магнитофонами, гитарами, с какими-то особенно звучными трещотками. Сказали, что на 3 дня. В коридорах вопли, хохот и грохот.

Невозможно выдержать, и я отправился домой. Вовсе не из протеста или обиды на детей. Просто нет настроения.

16 августа. Сегодня Радию Погодину исполнилось бы 80. Его и Фёдора Абрамова я считаю лучшими прозаиками всего ленинградского периода. Художники. Погодин до своей неизлечимой болезни был отдан детям, а когда заболел, писал повести для взрослых, но и в них было что-то от детскости, от изначального узнавания мира. Рядом с Погодиным и Абрамовым я бы ещё поставил Алексея Толстого, Ольгу Форш и Юрия Германа. А дальше нужно думать. Дальше Михаил Пришвин, но он не ленинградец. К сожалению, эти светлые литературные имена всё реже звучат в скудной на таланты постперестроечной жизни.

В середине 90-х наша писательская организация предложила администрации Санкт-Петербурга установить мемориальную доску на доме, где жил выдающийся русский писатель, герой Великой Отечественной войны, полковой разведчик, кавалер двух орденов Славы, двух орденов Красной Звезды, ордена «Знак Почёта», ордена Отечественной войны, обладатель Международного диплома имени Г.Х. Андерсена, лауреат Государственной премии РСФСР Радий Петрович Погодин. Нам тут же ответили, что установить мемориальную доску не позволяет положение, по которому такая акция проводится не ранее чем по истечении 25-летнего срока после смерти героя. Хотя мы знаем немало примеров, когда не только этот простой знак, но даже памятники устанавливались лицам, заслуги которых значительно скромнее, и не дожидались 25-летнего срока. Ещё хорошо, что писательская общественность Санкт-Петербурга и сотрудники Ленинградской Областной библиотеки добились присвоения ей имени Радия Погодина.

Недавно мы в нашем издательстве «Дума» выпустили новую книгу писателя «Река» на средства, выделенные Издательским советом Санкт-Петербурга. Три десятка экземпляров и небольшую сумму денег передали Маргарите Николаевне, вдове Радия Петровича. За несколько дней до этого, пока она ходила в магазин, грабители взломали дверь её квартиры, унесли что смогли, теперь дверь нужно было менять, и деньги ей пришлись как нельзя кстати.

Позвонил ей – болеет, теряет слух и зрение, один глаз ей зашили, другим плохо видит. Но обрадовалась звонку, пригласила нас с Галиной в гости, и мы приехали к ней на Васильевский остров, привезли с собой угощение и вино. Подивились ухоженности и чистоте квартиры, увешанной живописными картинами Погодина.

На одной – две черепахи возле горы арбузов, некоторые из них расколоты и обнаКрупным планом 45 жили свою внутреннюю красную суть. На другой картине – жираф, пытающийся войти под низкую городскую арку. Примитивизм, но красочный, тёплый. То же самое и на других картинах.

Года через два-три нужно вернуться к вопросу о мемориальной доске.

26 августа. Минск. Приехал к маме. Разговаривать трудно, она плохо слышит. Меня узнала, но не верит, что мне шестьдесят пять. Сказала, что я старик.

– Нет, мама, пока я твой сын, стариком быть не могу, не имею права.

– Ну да, я же старше тебя на двадцать шесть лет. Это я старуха. Загостилась я, пора домой.

Я сказал, что она дома: ухоженная, досмотренная. А что касается «дома», то там мы все окажемся, не надо торопиться.

– Ай, сынок, человек живёт, пока чем-то занят. А какая у меня жизнь, если я ничего не делаю? Не дай бог никому. Скорее бы попрощаться со всеми и в путьдороженьку.

Меня, как, наверное, всех, смущают слова о смерти, особенно когда их произносит кто-то близкий. Стараюсь найти другую тему, и часто удаётся «поменять пластинку».

– Да, мам, чуть не забыл. Ты раньше умела толковать сновидения, может, и теперь объяснишь, что значит мой сон. Приблизительно, раз в три-четыре года во сне я оказываюсь голым на улице. Мне стыдно, неловко, закрываюсь руками, бегу дворами и даже еду в троллейбусе, представляешь! Люди смотрят на меня, иные отворачиваются, кто-то посмеивается, а я просыпаюсь и долго переживаю своё состояние. К чему бы такое?

– Живёшь не по правде, может быть, что-то скрываешь от жены. Живи так, чтобы нечего было скрывать.

– Но не может же душа быть нараспашку? Что-то должно оставаться личным, до чего никому нет дела?

– Тогда не удивляйся и не гадай, что тебе такое снится.

Дома у Аврутина встретился с Алесем Мартиновичем, Сергеем Трахимёнком, Александром Соколовым. Говорили о Президенте Лукашенко. У моих белорусских друзей есть понимание, что он сохраняет в стране всё лучшее, что было при советской власти.

Одно из отличий советской страны от нынешней России в том, что наша прежняя страна была страной коллективов, с коллективной идеологией, моралью и строгим отношением к труду как мерилу всех вещей. И гениальным по своей простоте и доступности лозунгом: «Кто не работает, тот не ест». Нынешняя Россия – страна групп и группировок, в которых мерилом являются деньги. Совсем другие люди. Подменённые. Их неозвученный лозунг: «Деньги есть – можешь не работать».

–  –  –

что-нибудь, подключайте журналистов, общественность. Что же Вы проблему с вашим помещением взвалили только на меня?!»

Я поблагодарил её, но не стал объяснять, что все свои возможности в отстаивании нашего помещения мы исчерпали. Вплоть до встречи с губернатором.

И никакого толку. Есть неузаконенная линия на развал творческих союзов.

Вместе со мной были поэт, капитан первого ранга Борис Орлов и прозаик, бывший таможенный генерал Валентин Аноцкий. Генерал высказал предложение выкупить у города помещение по его номинальной (не рыночной) стоимости. Он ездил в Гос. Думу, разговаривал с депутатом Валерием Драгановым о наших проблемах. Тот обещал помочь, а для этого подыскать спонсора.

Если бы такое удалось, возможно, руководителем писательской организации мог бы стать Аноцкий.

Скоро отчётно-выборное собрание, а я всё ещё не вижу будущего руководителя. Те, кто могут, не хотят. А тех, кто рвутся возглавить писательскую организацию, близко подпускать нельзя.

От переизбытка забот и постоянных стрессов, кажется, сойду с ума. Живу один. Полная депрессия, не могу написать ни строчки. И эти записи поверхностные, без проникновения в суть происходящего. Ещё никогда я не принадлежал себе так мало, как сейчас.

Живу памятью. Когда не пишется, лучше всего вспоминать... Помню: около 30 лет назад, когда на Лентелевидении создали фильм-спектакль по моей повести «Пробуждение», после просмотра первой серии ко мне подошла француженка (Аннет или Жаннет, она стажировалась по переводу русских фильмов на французский) и с некоторым сожалением сказала: – «Иван, не кажется ли вам, что вы в своей стране, в своих книгах и кинофильмах придаёте слишком большое значение теме войны и военных событий?» – «А вы у себя?» – «Нет, – сказала она, – мы во Франции если и показываем войну, то стараемся делать это легко, даже весело». – «Ну да, – сказал я, – как воевали, так и показываете».

Моя Аннет-Жаннет словно бы обиделась, а после второй серии сказала: «Я подумала и поняла: да, есть разница в нашей и вашей войне. У вас, наряду со взрослыми, воевали дети, а у нас нет. Поэтому ваши фильмы грустные». Тогда я назвал ей одного французского мальчика-воина – Гавроша! И она рассмеялась.

Мы потом с нею встретились ещё раз, когда фильм показали по телевидению.

Она была одета в белую кофту с длинными рукавами и в чёрный костюм-комбинезон. Лицо без косметики, и, наверное, поэтому она казалась моложе своих 27 лет. Я думал, Аннет-Жаннет будет опять говорить о фильме, но она задала неожиданный вопрос: «Иван, вы женатый человек?» – «Ну да. А почему вы спросили?» – «Так, – сказала она. – Мне кажется, у вас в стране все мужчины женатые». – «А у вас?» – «Нет, у нас много холостых, и они не хотят жениться». – «Так заставьте», – сказал я. – «Но как это сделать?» – «Проще пареной репы: поманите пальцем понравившегося вам мужчину и спросите: «Родимый, у тебя паспорт с собой? Тогда пойдём распишемся!»

О, как она смеялась, эта симпатичная француженка! И сквозь смех пообещала так и сделать. Не знаю, сделала ли?

Крупным планом 47 18 ноября. В Российской Национальной библиотеке (бывшей «Публичке») состоялось представление книги о Союзном государстве Беларуси и России.

Огромный синий том, дорогое издание. Много выступающих, говорили о вечной и нерушимой дружбе двух народов, о взаимопроникновении и взаимообогащении культур. Мы сидели вместе с Аркадием Пинчуком, он и меня подталкивал выступить.

Перед традиционным на подобных встречах застольем я сказал, что хорошо бы в добавление к такому гигантскому тому, который возможно хранить лишь в кабинете или в читальном зале, выпускать малоформатные издания о Союзном государстве. Чтобы мальчик или девочка, заинтересовавшись этой темой, могли взять книжку и, прислонившись к стенке или присев на ступеньку школьной лестницы, перелистать её, а возможно, обнаружив в ней что-то интересное для себя, и почитать. А на такую неподъёмную книгу он просто не обратят внимания.

Кто-то кивнул, но уже внимание гостей было устремлено на столы, где призывно громоздились выпивка и закуска.

2 декабря. Мойка, 12. Отчётно-выборное собрание писательской организации. Прибыл из Москвы 1-й секретарь правления Союза писателей России Геннадий Иванов. Накануне он позвонил мне и попросил встретить его на вокзале с тем, чтобы побывать у Глеба Горбовского. С Горбовским он договорился о встрече, тот обещал передать ему рукопись для публикации в каком-то поэтическом сборнике.

Утром с вокзала мы поехали к парку Победы – там, на улице Кузнецовской, живёт поэт. Увы, никто нам не открыл входную дверь, и мы отправились в писательскую организацию. Отсюда я позвонил Горбовскому, он сказал, что перепутал дни, и попросил прощения. На собрании его не будет – болен. Я пожелал ему поскорее поправиться, угостил Иванова чаем, и мы отправились на Мойку.

Кворум есть. Из 256 писателей, состоящих на учёте в нашей писательской организации, на собрание пришло 167. Я коротко рассказал о том, что нами сделано за отчётный период, и сразу перешёл к вопросу о выборах правления и его руководителя.

При этом сказал:

– На протяжении двух лет я подыскивал себе замену, разговаривал с Коняевым, Скоковым, даже с бывшим таможенным генералом, прозаиком Аноцким, т.е.

с теми, кто мог бы повести нашу писательскую организацию дальше. И, наконец, остановился на кандидатуре Бориса Орлова. Он поэт, морской офицер и, думаю, справится с трудностями. Больше некому. Те, кто могли бы руководить, не хотят, а те, кто рвутся к руководству, не смогут. Так что Орлов. Надеюсь, вы его поддержите.

Когда я закончил своё выступление, Иванов мне тихонько сказал, что я слишком явно предложил собранию Орлова, как бы не запротестовали.

– Не думаю, – сказал я. – Предлагая Орлова, я делаю не только его ответственным за руководство, но и себя. Значит, буду помогать. И все это понимают.

После недолгих дебатов собрание избрало председателем Орлова. Так завершился мой долгий путь руководителя одной из крупнейших в стране писательских организаций. Он длился с 13 мая 1993 года по нынешний день. Благодарю Бога, что помог мне выдержать этот марафон. Надеюсь, никогда больше не впряИван Сабило гусь в ярмо формального писательского лидера. А точнее, литературного функционера.

22 декабря. Низковицы, Ленинградская область. Был на дне рождения у своего друга Владимира Иванова, ему исполнилось 70. Почти 20 лет назад мы с ним познакомились в туристской поездке в Греции, потом перелетели в Болгарию и в софийской гостинице до самой ночи пили Слънчев бряг и Плиску за дружбу народов. Так что утром по пути в Рильский монастырь искали «поликлинику»... Бесконечной доброты мужик, бывший главный механик Ленинградской фабрики «Рабочий», а ныне следит за паровыми котлами на каком-то питерском предприятии. Раньше с женой Галиной жил в Ленинграде, на Васильевском Острове. Смерть 18-летней дочки-студентки (во время молодёжной вечеринки упала с балкона восьмого этажа) и неудачный обмен квартиры привели к тому, что они потеряли жильё в Питере и оказались в Низковицах, что в 40 километрах от Питера. Сам построил кирпичный дом, привёл в порядок приусадебный участок и превратился в сельского жителя. Когда же неправильно заложенный при строительстве фундамент под моей дачной печкой покосился и печка повела в сторону весь дом, мы приехали с ним на дачу, два дня покопались и выправили.

В подвале его дома есть маленькая, только на двоих, сауна. Пока жена занималась столом, мы с ним попарились, повспоминали двух красавиц – Грецию и Болгарию – и даже не отказали себе в удовольствии помечтать о новой встрече с ними.

Приехали гости – весёлые, образованные ребята, многолетние друзья этой семьи. Главная тема разговора – о живой воде, о том, что воду для чая или кофе нельзя кипятить дважды, а тем более трижды или четырежды. От этого её молекулы летят вверх тормашками, и она перестаёт быть «живой». Его жена Галина Петровна – ленинградская финка, бывшая гребчиха, мастер спорта. Крупная, добродушная женщина, кумиром которой всю жизнь является её муж, Вовочка. Написала большую статью, где с болью говорила о том, что гребной спорт в России всё более приходит в упадок и, если не принять срочных мер, придётся «ставить вёсла на вечную просушку». Статью показала мне, я отредактировал и отослал в журнал «Спортивная жизнь России». Там её напечатали и даже прислали Галине Петровне хороший гонорар (это было в советское время).

–  –  –

МОР ОК

ДРАМАТИЧЕСКАЯ ПОЭМА

ДЕЙСТВУ ЮЩИЕ ЛИЦ А:

П ё т р – до войны бригадир в колхозе, фронтовик, отец Василия (50 лет).

А н н а – до войны библиотекарь, мать Василия (45 лет).

А л е с я – соседка Василия, его невеста (22 года).

М а т в е й – до войны председатель колхоза, партизан, отец Алеси (48 лет).

З о я – до войны учительница, мать Алеси (44 года).

Действие происходит в конце Великой Отечественной войны в лесной деревне, на оккупированной немцами территории.

–  –  –

Первый раз я поднимался по этой лестнице в доме барачного типа, который стоит на Стрелке у самой портовой стены, около года назад. На улице было холодно, шёл мокрый снег вперемешку с мелким осенним дождём, и налетающий порывами ветер с Волги задирал полы моего плаща, срывал с головы шляпу, которую, чтобы она не улетела, приходилось придерживать рукой. Войдя в подъезд низенького двухэтажного дома, очень старого, я сразу почувствовал себя лучше.

Здесь было темно и тоже холодно, но не было ветра. Он только бился за окном, которое было над дверью под самым потолком, и звякал озлобленно стёклами, неплотно вставленными в раму.

Пришёл я в тот дом тогда не случайно. Но лучше всё по порядку.

Осень. Я очень не люблю это время года, холодное и дождливое. И не просто не люблю, а трудно, с мучениями переношу физически. В теле постоянно ощущается разбитость, усталость. Но та осень была особенной. Почему? Может быть, потому, что в любой человеческой жизни наступает момент, когда нужно совершить свой первый значительный поступок. Видно, такая же пора пришла и ко мне.

И поступок этот не виделся мне чем-то абстрактным, неясным. Нет. Мне нужно было решить раз и навсегда, чем я должен заниматься в жизни, чтобы оставить в ней свой след, память о себе. Зачем я живу, для чего хожу по земле, ем, пью?

Почему совершаю те поступки, которые совершаю, а не другие? Выходит, я должен совершать именно эти поступки? Но тогда от кого это зависит? От меня или от какой-то иной силы, живущей не во мне, но влияющей на меня, заставляющей поступать так, а не иначе? И если это так, тогда где эта сила, как её понять?

Этот казавшийся неразрешимым вопрос непроходящей тяжестью давил на сознание, на душу. И тогда я подумал: а может, и нет его, этого ответа? Может быть, не дано людям узнать его. Не дано узнать того, для чего они живут и что обязаны совершить в жизни.

Я, хорошо помню, подумал об этом на переходе через дорогу. С другой стороны шоссе, напротив переходной дорожки, светофор зажёг зелёный свет. Я стал переходить улицу. Чёрная «Волга», истерически визжа покрышками колёс о сырой асфальт, затормозила в полуметре от меня. Наверное, от испуга меня бросило в жар, но я почему-то не отскочил, а, наоборот, остановился как вкопанный перед машиной. Затем снова пошёл и вот тогда неожиданно подумал: а может быть, и нет этого ответа. И эта мысль как проклятая с того времени вертелась в моём сознании.

Я приехал на главную площадь города. По центральной улице дошёл до Дома офицеров и там свернул во двор, вошёл в скверик. Я любил этот небольшой двор и этот скверик. Они всегда успокаивающе действовали на меня. Но в этот раз не помогли и они.

Расшвыривая ногами мокрую отяжелевшую листву, я прошёл в дальний угол сквера, сел на лавочку, укутавшись в плащ.

Мне казалось, что так безысходно я ещё никогда себя не чувствовал.

У своего старшего товарища Евгения Ивановича я не был года два. Раньше часто заходил, особенно после армии, а последнее время как-то позабыл его, заела текучка. То на работе план заваливали, то в институте сессия. Но тогда, в сквере, меня неодолимо потянуло увидеть именно этого человека. Я, конечно, был виноВалерий Сдобняков ват перед ним за то, что долго не приходил, и он вправе был обидеться на меня.

Но если Евгений Иванович, непризнанный философ и умница, не поможет, то кто тогда? Мне казалось, что только он сможет всё объяснить, как это делал раньше, ещё в институте, и потом, когда было трудно, когда что-то случалось, все, не я один, шли к нему.

Евгений Иванович встретил меня приветливо. Может, и был сначала обижен за долгое мое непоявление, но, видно, подсказало сердце старому педагогу: не ради праздных разговоров я вдруг приехал. Наверно, поэтому он улыбнулся и, как и раньше, предложил пройти.

Мы сидели в его рабочем кабинете, где царил полумрак и только большой письменный стол был освещён стоявшей на нём старой, ещё довоенного образца (высокой, с плоским абажуром) лампой. Евгений Иванович долго, не перебивая, слушал меня.

Когда же я замолчал, он отвернулся к стеллажам с книгами (он так всегда делал, когда что-нибудь обдумывал), а потом, опять повернувшись ко мне, сказал негромко, но как-то твёрдо:

– Хочешь понять, чем должен заниматься в жизни? Хочешь найти своё дело?

Знаешь что, одевайся и пойдем. Я тебя познакомлю с одним человеком. Это девочка... или нет, я тебе по дороге расскажу, а сейчас одевайся и пошли. Да, да, – продолжал он говорить уже в прихожей, – ты должен обо всём этом рассказать ей, она поможет, вот увидишь, – и, немного выждав, добавил: – если только ты ещё не совсем обиделся на людей.

Когда мы подошли в тот первый раз к этому дому, Евгений Иванович вдруг остановился.

– Ты должен идти один. Поднимись на второй этаж, в квартиру «8». А мне нельзя там быть, незачем... Я свою жизнь уже прожил. А ты иди, ты должен идти, и если выдержишь, то узнаешь ответ на свой вопрос. Я желаю тебе выдержать.

Евгений Иванович говорил быстро, взволнованно, чуть заикаясь и местами не выговаривая букву «р». Он то и дело тёр рукой лоб, и я замечал, как мелко, словно от уколов, вздрагивают его пальцы.

Евгений Иванович хотел ещё что-то добавить (я это чувствовал по выражению его глаз), но, так ничего больше не сказав, повернулся и быстро пошёл прочь.

Я был растерян и не знал, что делать. Всё, что случилось, для меня оказалось неожиданным, пугающим. И главное – что я должен выдержать? Тогда мне казалось, что я стою на пороге неизвестного ещё никому мира и, чтобы совершить открытие, надо сделать только шаг, всего один шаг.

– Ну, смелее же, – шёпотом уговаривал я сам себя, – смелее.

Я вошёл в подъезд...

Так я познакомился с Ольгой, девушкой, которая не могла ходить – у неё отнялись ноги, которой трудно шевелиться – у неё парализована правая часть тела, но у которой ясный и добрый ум.

«Я люблю людей, потому что если бы не было их, я была бы совсем одна. Нет, меня бы вообще не было! А ещё за то, что я их помню. Это так здорово, когда кого-то помнишь!» Это она мне скажет потом, во время одного из наших разговоров. А тогда, год назад, я шёл к ещё не знакомому мне человеку, сильно волновался и от неожиданности вздрогнул, когда восемнадцатая ступенька деревянной и крутой лестницы громко скрипнула, словно простонала, у меня под ногой.

Лестница 67 Я знал, что дверь в этой квартире никогда не запирается, и всё-таки постучал.

Мне не ответили. Тогда, взявшись за ручку, я сам открыл её.

Маленькая квадратная комната. Прямо напротив двери – тоже маленькое и тоже квадратное окно. У окна кровать. К её железной решётке прислонена подушка, оперевшись на которую спиной, сидит девочка. У неё над головой и в углу на полочках стоит много икон. Девочка молча и удивлённо разглядывает меня, я – её. Большие тёмные глаза широко раскрыты, брови тонкие, будто по моде выщипаны, нос с чуть заметной горбинкой, подбородок острый, не раздвоенный, длинные волосы распущены и, закрывая половину лица, спускаются на одеяло.

Поверх одеяла лежат и её руки. Левая держит раскрытую книгу.

Потом она мне скажет: «Книги – это тоже люди. Я читаю и вижу человека, какой он, добрый или не очень, сильный или слабый. Иногда посмотрю на фотографию писателя, старенький он на ней, а я всё равно знаю: значит, в молодости сильным был... Слабый никогда о сильном не напишет, ведь он не знает, как им быть. Да и старость – это не всегда слабость».

Она первая спросила, как меня зовут. Я ответил и рассказал, откуда узнал про неё.

– А-а-а, Евгений Иванович, он приходил со мной заниматься, – и улыбнувшись, – это мой учитель. – Помолчав, она несмело попросила: – Расскажи мне о школе.

– Ты никогда не была в ней?

Она отрицательно покачала головой.

Я стал рассказывать, но у меня как-то не получалось. Я вспоминал четвёртый класс, потом сбивался, путался, начинал рассказывать про девятый.

В этот первый раз мы говорили с ней очень недолго, и я бы наверняка никогда больше не вернулся в эту комнату, если бы не её последние слова.

– Уходишь... Я знаю, ты больше не придёшь...

Нет, она не заплакала, но в глазах были печаль и уверенность, что к ней приходят только один раз. Возвращается лишь добрая, но любящая поворчать соседка тётя Маша, про которую мне тоже рассказал мой знакомый.

Я долго сидел молча, не решаясь встать со стула, который нетвёрдо подо мной покачивался.

– Я приду, обязательно. Вот в конце недели освобожусь и тогда приду.

Она утвердительно кивала головой в благодарность, улыбалась, но глаза мне не верили. Она благодарила за обещание. Другие, видно, не делали и этого. Да и много ли их было, других? Тогда я ещё не знал.

– Ты не веришь мне?

Она, не отвечая, продолжала улыбаться, а пальцы беспокойно теребили потрёпанный угол книжной страницы.

– Что ты хочешь почитать, какую книгу тебе принести?

Она опять не ответила, продолжая всё так же улыбаться, только в глазах неверие заменил укор: «Не оправдывайся, я всё понимаю, не нужно только лгать».

Так и не услышав от неё ответа, я встал, подошёл к двери.

– До свидания.

Она сказала это отрывисто, проглотив окончание, будто задохнувшись.

Валерий Сдобняков Я вышел, тихо прикрыв за собой дверь, и лишь подойдя к лестнице, вспомнил, что не попрощался. Но ведь, если честно, то я действительно больше не собирался возвращаться сюда.

Семь, восемь, девять...

Когда я сильно волнуюсь, то всегда что-нибудь считаю про себя: машины, прохожих, шаги...

Я пришёл к Ольге во второй раз примерно через неделю. Зачем? На это трудно ответить сразу. Нет, я не хотел уверовать в милосердие, не хотел убедить сам себя, что способен на него. Меня влекло к этой девушке что-то другое, ещё до конца неосознанное. А может, тому действительно был виной её взгляд, которым она смотрела на меня, когда я уходил?

Моему приходу Ольга искренне обрадовалась, и из начавшегося между нами разговора я понял, что она всё-таки верила в то, что я приду ещё. Это было неожиданным для меня и приятным. Всегда приятно, когда тебя ждут, когда чувствуешь, что ты кому-то нужен.

Я протянул Ольге холодный, от того что нёс его по улице не завёрнутым в бумагу, том избранных повестей знаменитого тогда писателя. Она взяла книгу, понюхала её, смешно зарывшись острым носиком в глянцевые страницы и, хихикнув, сказала:

– Как пахнет! Когда тётя Маша приносит зимой с улицы бельё, оно тоже морозом пахнет и болгарскими яблоками.

– Почему именно болгарскими? – спросил я, удивившись.

Ольга медленно закрыла книгу, отвернувшись от меня, посмотрела в окно.

– Два года назад, на новый год, мама приносила мне болгарские яблоки. Они были большие, красные, ещё в стружке и сладко пахли холодом.

Мы надолго замолчали. Ольга продолжала смотреть в окно, за которым было видно только занесённую снегом крышу большого сарая да одну его стену, сколоченную из досок, почерневших от времени. Потом она снова начала листать книгу. Я смотрел на её руку, которая перелистывала страницы, на тоненькие, беленькие, чуть подрагивающие пальцы c коротко остриженными ногтями и почему-то думал о её матери. Я знал историю этой женщины (опять же благодаря Евгению Ивановичу), которая прожила нелёгкую жизнь. Ольга у неё единственная дочь, но родилась калекой. Муж (да и был ли он им?) бросил её сразу после родов. Мать и до этого пила немало, а тут... Вот и сейчас Ольга не видела её (как сама мне сказала) уже больше недели, и неизвестно, что бы ещё было с девочкой, если бы не добрая тётя Маша и все остальные соседи. Нет, Ольга не плакала, не жаловалась, когда за домашними хлопотами о ней забывали (а бывало и такое) и вспоминали лишь к вечеру. Она считала, что люди ей уделяют ровно такую долю внимания, какую она сама заслужила.

Я первым тогда нарушил молчание, спросив у Ольги, читала ли она произведения этого писателя?

– Нет, пока ещё ничего в руки не попадало. Мне ведь тётя Маша книги носит.

Она из-за меня и в библиотеку записалась.

В этот раз мы говорили с Ольгой о литературе. Прочитать она успела до удивления много. Но главное было всё-таки не в этом. Мы уже привыкли, что когда Лестница 69 говорят о привязанности к литературе покалеченного жизнью человека или человека, появившегося на свет с большим физическим недугом, то перечень этой литературы выражен сугубо в героике сюжета. Герои книг преодолевают физические и духовные слабости, которые могут сломать человеческую личность. Но заговорив с Ольгой о литературе (и мне это сначала показалось странным), я вдруг открыл для себя другого, обеспокоенного не своей судьбой и личностью, но судьбой и сохранением целостной личности всего человечества. Или нет, это не точно.

Она искала единую нравственную ценность в человеке и твёрдо верила, что такая есть. В её рассуждениях я тогда почувствовал что-то схожее со своими мыслями, и мне казалось, что на вопрос, мучающий меня, может ответить Ольга. Или я мог сам найти ответ на него, но только в разговоре с ней.

– Эта ценность должна быть единой, – сказала она мне тогда, – и неважно, где живёт этот человек, на каком континенте, в какой стране, какой у него цвет кожи, на каком языке он разговаривает. Эта единая безоговорочная ценность должна быть... Она есть. Она определяет наши поступки, направляет их, сдерживает их в установленных пределах.

Смысл тогдашних слов Ольги крепко врезался в мою память, поразив глубиной и эмоциональностью. Она говорила, а тонкие её брови вздрагивали, щёки покраснели, на лбу вздулись, точно вены, упругие складки морщин.

– Ведь ни в одной стране люди не хотят умирать. Везде добро ценится как благо и везде люди мучаются от зла, насилия. На всей земле матери любят своих детей и готовы ради них на многое, если не на всё. Ни один народ не лишён сильнейшего из земных чувств – любви, благодаря которой и продолжается его род.

Мы не имеем права принижать великие чувства человеческие, мы не имеем права отнимать у людей Бога.

Нельзя отрицать существования единой нравственной ценности в человеке, нравственной категории. Природный инстинкт не смог бы поднять человека на такие нравственные высоты. Инстинкт силён сам по себе. Когда же принимает решение человеческий разум, дух, когда инстинкт самосохранения, по существу, должен подвести человека к обратному поступку, не тому, который он совершает, то это в полной мере доказывает существование опять же великой нравственной силы.

– Значит, мы заранее сами себя в чём-то ограничиваем, так что ли? Но ведь это несправедливо по отношению к самой человеческой личности.

– Нет. Те рамки выступают как помощь человеку. Они родились вне людей, но благодаря им. То, что мы называем нравственными рамками, моралью, есть не что иное, как эталон жизни. И выверено всё это не десятилетиями – веками.

В этом процессе не было ничего случайного. Всё разумно. Потому что в основе находился Божий замысел. И чтобы продолжало жить человечество, эти рамки необходимы.

Ольга замолчала, закрыла лицо ладонью и помассировала пальцами лоб.

Затем спросила, не отрывая ладони от лица, отчего голос ее послышался глухо:

– Неужели ты никогда не замечал за собой? Тебе что-то хочется сделать, но ты не смеешь, потому что понимаешь – это чудовищно. Ведь бывает у тебя такое?

– Бывает.

Валерий Сдобняков

– Но почему ты уверен, что этого делать нельзя? Иной раз так подопрёт, что и жить не хочется, но ты же не бежишь сразу искать верёвку. Что тебя сдерживает? – Здесь она выдержала большую паузу, дожидаясь моего ответа, но я молчал. – Только это, такое абстрактное и, тем не менее, непосредственно касающееся нас всех, властвующее над нами. И не нужно этого бояться.

– А может быть, если бы человеческая личность была бы более свободна в своём выборе, она бы ушла в своём развитии намного вперёд без этой морали? – Я волновался, и голос у меня отвратительно булькал, будто я захлёбывался на окончании слов. – Ты говоришь, что это охрана жизнеспособности человека. Но, может, это тормоз, перестраховка?..

– Да, страхуемся. Только вот какая штука – по-твоему, убери мораль, и пусть человек делает то, что ему хочется.

– Да.

– И с ним будут делать всё то, что захотят.

– Почему так, зачем ты...

– Усложняю?

– Да.

– Хорошо. Сколько сейчас в мире (добавлю – человеческом) существует такого, что может погубить его. Проблемы, проблемы... Природа, загрязнение среды, космос. И всё это выходит из-под контроля мудрости. Каждый решает эти свои проблемы по-своему. Но как? И здесь единственно правильный ответ даёт человеку его мораль. Она не совершает какого-то насилия над ним, она с самого рождения человека в нём. Это своего рода предохранитель, вставленный в нас. Это закон нашего существования.

– Ты считаешь мораль порождением духа?

– Безусловно.

Многое в словах Ольги я принял, был согласен, и в то же время поражал тот вывод, который вытекал из них.

– Ты хочешь сказать, что те проблемы, которые сейчас мы решаем (проблемы общения людей друг с другом), уже когда-то решались нашими предками?

– Конечно! Может, не в таких масштабах, но...

– Но ведь тогда выходит, – перебил я Ольгу, – что вся наша жизнь – это что-то вторичное, повторяющееся. Зачем же мы живём?!

– Вернёмся к началу разговора. Самопожертвование. Да, оно нужно, потому что жизнь, в свою очередь, продолжает духовно развивать следующее поколение.

Это развитие было бы невозможно без самопожертвования. От этого же продолжается познание самого человека. Но оказывается, что та высота, которой достигло предшествующее поколение людей и которая, казалось, вот-вот найдёт скрытую тысячелетием тайну, вдруг открывала ещё большие просторы человеческому мышлению, а найти то первоначальное чувство, что поддерживает в человеке стремление к добру и благородству, стремление к мечте, материалистическими способами оказалось опять невозможным. Но это чувство есть, я уверена. И оно в нас!

Сейчас, перепечатав из своего дневника ту запись, которую я сделал сразу после разговора с Ольгой, я вспомнил, что в тот раз очень мало говорил сам, а больше слушал её. Меня поражала сама постановка вопроса. Девчонка – и вдруг...

Лестница 71 От этого «вдруг» я избавлюсь потом, немного позднее, когда узнаю чуть больше об Ольге, а в тот день я вышел на улицу со странным чувством, затаившимся где-то внутри сознания. Это было чувство неудовлетворённости собой и какой-то необъяснимости тех поступков, что совершал.

В тот раз я уже знал точно, что обязательно возвращусь в этот дом.

Десять, одиннадцать, двенадцать...

На следующий же день сразу после работы я опять пришёл к Ольге.

– Снова ты, парень, здесь?

Я не понял, то ли это спросили у меня, то ли сказали от того, что были недовольны моим приходом, но я остановился и только тут услышал тяжёлые шаркающие шаги по коридору где-то за спиной. Я обернулся.

Пожилая женщина, поравнявшись со мной, пристально поглядела мне в лицо, даже остановилась на какое-то мгновение, затем прошла дальше.

Я тоже было направился к двери с плохо заметной цифрой «8», когда женщина, открыв дверь комнаты напротив, предложила:

– Заходи, – и, заметив мою нерешительность, посчитала нужным объяснить: – нельзя к ней сейчас, мать пришла.

Я не совсем уверенно вошёл в комнату тёти Маши – это была она, я догадался.

Чувствовать себя смелее мешало стеснение, которое всегда появляется у меня при знакомстве с новым человеком. И тогда я поймал себя на мысли: почему я стесняюсь человека, которого ещё совершенно не знаю и перед которым мне не из-за чего стесняться? Да, да, тогда я подумал уже с самооценкой своего поступка, заряд для которой дал разговор с Ольгой.

– Не робей, садись вон туда.

Тётя Маша показала рукой на выкрашенный белой краской стул, стоявший около кухонного стола, накрытого клеёнкой. Я выдвинул стул, сел.

Охая и причитая вполголоса, тётя Маша прошла в свою комнатку, отгороженную от кухни тонкой деревянной перегородкой, тоже выкрашенной в белую краску, и уже оттуда спросила:

– И чего ты повадился сюда ходить?

Как я мог ответить? Я и сам ещё не понимал, что меня влечёт в эту крохотную квадратную комнату, от которой отделяли тогда две тонкие перегородки дощатых стен и совсем небольшое, метра два в ширину, пространство коридора.

Тётя Маша вернулась из комнаты с аккуратно повязанным на голове платком, концы которого торчали у неё на затылке крохотными косичками.

– День рождения у неё сегодня, вот мать и пришла.

Тётя Маша достала из-под стола ещё одну табуретку, села рядом, облокотившись локтями о крышку стола.

– Сколько ей?

– Двадцать пять уже... Всё мучается.

– Двадцать пять?!

– Да. Что, или моложе думал?

Я сознался, что дал бы ей не больше пятнадцати. Евгений Иванович про возраст Ольги не сказал, и я подозреваю, что неслучайно.

Валерий Сдобняков

– Мала она, мала. Да и то, откуда здоровью взяться, когда жизнь у неё сам видел какая? Мать ещё непутёвая, а она её и такую любит. – И немного помолчав, с задумчивостью в голосе: – Она у нас всех любит, за всех страдает и мается. К ней, как к святой, каяться идут, грехи замаливать. Придут, поплачутся, она выслушает, потом поговорит, и уходят от неё люди успокоенные, будто душу с совестью очистили. Да только навряд ли одними разговорами это сделаешь. Совесть-то ведь всю жизнь мучает, если раз против неё пошёл, не по её воле поступил.

Тётя Маша замолчала, и стало слышно, как в комнате негромко тикает будильник.

– У нас в доме, что ни случись, и большой и малый к ней за советом идут.

А чего идти, что она может сказать? Ольгуха-то ведь и сама ещё ничего не видела, не знает. Только что по книжкам и живёт. Да ещё с молитвой. Книг много прочитала, – тётя Маша покачала головой, – ой много! Замучилась ведь я ей их таскать, не молодая уж, а книжки эти – хоть и не велика тяжесть, а руку сушит.

Да и своих дел, кроме её книжек, полно... А с другой стороны, как не сходить, если калека просит. Вдруг и у меня на завтра эдакое приключится, так что ж, без присмотра оставаться? Да-а-а. – Тётя Маша опустила взгляд, посмотрела себе на колени и стала, медленно поглаживая ладонями, расправлять складки на стареньком, выцветшем и вытертом фартуке. – А вот ведь находит для человека нужное слово. Я тут с ней как-то разговорилась про жизнь нашу теперешнюю. Ничего не могу худого сказать, умно она говорила, складно да сладко. И про жизнь-то прошлую, и про войны великие, а всё сводила к тому, что будут жить люди без крови да братоубийства. Слушала я её и верила, а когда осталась одна, к себе в комнатку вернулась, то ночь не спала, всё об этом самом думала. Под утро не осталось больше терпения. Встала с постели и – к ней, а она уже, готово дело, с книжкой в руке лежит. Спросила я у неё тогда, когда же это станется, что люди без войны жить будут, мирно да ладно? – Тётя Маша улыбнулась, зашевелилась на табуретке, охнула. – Вот ведь старая, и вправду поверила, что знает она, когда время это наступит... Уж больно дожить до него хочется. А она мне: «Когда люди истину свою в себе найдут и в другом её увидят». Опять я ушла, не поняв ничего, а потом уж доползла умом своим. Я её слова так понимаю: должен каждый полюбить другого за то, что он, этот другой, тоже такой же человек, как и ты сам. А захотел убить его – так всё равно что себя порешить надумал. – Тётя Маша вздохнула, убрала руки с колен и, положив их на стол, начала легонько покачиваться. – Вот она у нас какая. Да-а... А ещё помню, прибежала соседка наша с первого этажа, ревёт. Деньги на базаре у неё украли. Я гляжу, Ольгуха моя аж позеленела, так разгневалась. Долго она с той соседкой говорила. Я-то не слушала, у меня в аккурат тесто подходило, так я всё у печи вертелась. Но ничего, управилась, возвращаюсь в комнату. Я порог ещё не успела переступить, а Ольга-то наша меня и спрашивает: когда, говорит, вся нечисть на земле выведется? А у самой глаза большие, губы подрагивают и сказать, главное, больше ничего не может. Я ей вроде начала втолковывать, мол, воровство было и есть, а когда оно с земли сгинет, про то одному Богу известно. Да только гляжу, не слушает она меня, о своём о чём-то думает. Ну, я встала потихонечку да и вышла. Вот ведь человечина!

Другого кого успокоит, слова добрые найдёт, объяснит, что как знает да что как понимает, и уходит человек вроде как перемогший кручину свою, а она-то после Лестница 73 в одиночку за них всех мучается. – Тётя Маша тяжело вздохнула, встала с табуретки, поправила платок. – Вот какое у неё сердце, на всех хватает. И не думают люди, всё своё горе в это сердце сваливают. А каково ему-то, про то вроде как и не беспокоятся шибко. Вспоминают чаще Ольгуху в дни невесёлые. Да и то, со счастьем мы и одни больно хорошо справимся, это несчастье в одиночку не выдюжишь. – И вдруг предложила: – Уж коль пришёл, так, может, тебя чаем напоить? – Затем покачала головой. – Не пойму, ты-то чего к ней присох? Сказывала она мне, нет у тебя воронья над душой.

– Мне нужно.

Сказал я это негромко, да ещё от долгого молчания пересохло в горле, от этого сказанное послышалось хрипло.

– Эк как тебя. Сиди уж, я за чайником пошла.



Pages:   || 2 | 3 | 4 |

Похожие работы:

«Электронный архив УГЛТУ и человека. Без деятельности в обществе или для общества человек не может реализовать свое природное общественное и личностное предназначение. Общество осуществляет себя только в своей внутренней и внешней деятельности. Общество, в идеале, строится на элементах идеала Справедлив...»

«МАТЕРИАЛЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ЭТНОЕРАФИИ ИАНТРОПОАОЕИИ ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАН Ю. И. ЖУРАВЛЕВ ФОРМИРОВАНИЕ ЭТНИЧЕСКОГО СОСТАВА ДОЛИНЫ КАТМАНДУ (НЕПАЛ) Королевство Непал расположено в Гималаях. На севере страна граничит с Тибетским районом КНР, на востоке—-с индийским протекторатом Сикким, а на западе и юге — с...»

«НАУЧНЫЕ ВЕДОМОСТИ Серия Гуманитарные науки. 2013. № 13 (156). Выпуск 18 5 МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ГУМАНИТАРНЫХ НАУК УДК 81-13 ДИСКУРС И ЗНАНИЕ1 В статье рассматривается связь меж ду дискурсом и знани­ Т....»

«АНДРОГИНОС (греч. гермафродит) — человек с аномальным строением половой сферы, соединяющей в себе признаки и мужского, и женского полов (ср. тумтум). АЦЕРЕТ (ивр. букв, задержка) — название праздника Ш...»

«На основании результатов анализа деятельности дошкольного отделения и выводов за прошедший год определены основные направления и задачи на 2015 – 2016 учебный год:Основные направления работы: 1. Осуществление пере...»

«Дерек Джармен ХРОМА Книга о цвете – июнь'93 От переводчика: В оригинальном издании Хромы какие-либо комментарии отсутствуют. Таким образом, все комментарии в этой книге принадлежат переводчику. Я сочла необходимым объяснить те искажения, которые вынуждена была внести в...»

«М.Г. Безяева Слово правда как средство коммуникативного уровня русского языка Аннотация: Статья посвящена функционированию слова правда в качестве единицы коммуникативного уровня языка системы, отражающей соотношение позиций говорящего, слушающего и квалифицируемой ими сит...»

«Сетевой радиоадаптер-светорегулятор GIRA Инструкция по эксплуатации Инфо Сетевой радиоадаптер-светорегулятор Номер для заказа: 1185 02 / 1185 10 Принцип функционирования Устанавливаемый в сетевую розетку радиоадаптер является универсальным светорегулятором с автоматическим определением ти...»

«Нефтеюганское районное муниципальное общеобразовательное бюджетное учреждение "Куть-Яхская средняя общеобразовательная школа"СОГЛАСОВАНО: УТВЕРЖДАЮ: на заседании Директор НРМОБУ Методического совета ОУ "Куть-Яхская СОШ" Протокол № 1 Е.В. Бабушкина от 28 августа 2015г. приказ № 385-0 от 1 сентября 2015г. РАБОЧАЯ ПРОГРАММА Учебного предмета "Общест...»

«Федеральное Собрание Российской Федерации ГОСУДАРСТВЕННАЯ ДУМА Стенограмма заседаний Том 49 (72) 1999 год Весенняя сессия 13 — 15 м ая ИЗДАНИЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ Москва • 1999 Издание подготовлено Отделом обработки и выпуска стенограмм заседаний Управления документ...»

«Виктор Петрович Поротников Олег Рязанский против Мамая. Дорога на Куликово поле Серия "Русь изначальная" http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6698750 Виктор Поротников. Олег Рязанский против Мамая. Дорога на Куликово поле: Эксмо; Москва; 2013 ISBN 978-5-699-68933-0 Аннотация К...»

«УТВЕРЖДАЮ СОГЛАСОВАНО Генеральный директор Председатель Бюро ЗАО конноспортивный центр РОО Федерации конного "Измайлово" г. Москва спорта города Москвы А.В. Бакеев _ М.Н. Сафронов "_ " _ 2017 г. "_" 2017 г. ПОЛОЖЕНИЕ О ОТБОРОЧНЫХ СОРЕВНОВАНИЯХ ПО КОНКУРУ И ВЫЕЗДКЕ НА ЛОШАДЯХ ДО 150 СМ. В ХОЛКЕ Первенство города Мо...»

«Пояснительная записка Данная программа была разработана на основе программы 1976 года ДОСААФ СССР по обучению молодежи военно-прикладным специальностям для успешной службы в армии в деле защиты своей Родины от возможных военных агрессий, а также требований М...»

«ВОПРОСЫ РАЗВИТИЯ САНИТАРНОЙ АВИАЦИИ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ © 2016 АО "Вертолеты России", все права защищены 27.09.2016 12:32 ВАЖНОСТЬ ПРИМЕНЕНИЯ САНИТАРНОЙ АВИАЦИИ ЗАДАЧИ САНИТАРНОЙ АВИАЦИИ • Первичная помощь пациенту •...»

«Организация Объединенных Наций A/HRC/WG.6/7/NIC/2 Генеральная Ассамблея Distr.: General 30 November 2009 Russian Original: English/Spanish Совет по правам человека Рабочая группа по универсальному периодическому об...»

«ттттт ЩДРХIАЛЬНЫЯ ведомости Ш 10-1, Б ы х о д я т ъ д в а раза въ меяцъ. Цна годовому изданiю 4 руб. 5 0 копекъ. i. Вдосшiя правительственным распоряженiя. Циркулярный ук азъ С в я т iiш а г о Правительствующего Синода отно­ сительно возиошенiя при Богослуженiи, какъ на э...»

«Путешествие за мечтой: Непал и Бутан (ВL04) Катманду – Паро – Тхимпху – Вангди-Пходранг – Паро – Катманду – Покхара – Нагаркот – Катманду Номер тура Продолжительность Дни заездов Действие предложения ВL04 16 дней / 15 ночей ежедневно 01.01.2016 31.12.20...»

«ВЕРТОЛЕТ U809A/U810A Вертолет для iPhone, iPad, iPod Touch, Android, с гироскопом Инструкция по эксплуатации www.pilotage-rc.com СОДЕРЖАНИЕ Введение..........................................»

«Маоистские новости, июль 2010 г. Издание Российской маоистской партии. Маоистские новости Июль 2010 г. Внимание! Не следует воспринимать слишком драматично сообщения о значительных потерях маоистских повстанцев; они систематически преувеличиваются правительственными источниками, в то время как о потерях со...»

«разию и индивидуализации мотивов. Древняя системная татуировка полинезийцев — свидетельство их представле ний о незыблемом стабильном мироздании, включавшем и человека. Человек микрокосм отражал в татуировке мак рокосм. Поздняя татуировка отражает распад древних...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Саратовский национальный исследовательский государственный университет имени Н.Г. Чернышевского" Балашовский институт (филиал) Кафедра безопасности жизнедеятельност...»

«Российская ассоциация международных исследований (РАМИ) Материалы VII Конвента РАМИ СРАВНИТЕЛЬНАЯ ПОЛИТОЛОГИЯ: трансформация мирового порядка, региональных режимов и государственности 28–29 сентября 2012 г. МГИМО-Университет Изда...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.