WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 |

«Кейт Аткинсон Жизнь после жизни Серия «Азбука-бестселлер» Серия «Тедди и Урсула Тодд», книга 1 Кейт Аткинсон. Жизнь после жизни: ...»

-- [ Страница 1 ] --

Кейт Аткинсон

Жизнь после жизни

Серия «Азбука-бестселлер»

Серия «Тедди и

Урсула Тодд», книга 1

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6567300

Кейт Аткинсон. Жизнь после жизни: Азбука, Азбука-Аттикус;

Москва; 2014

ISBN 978-5-389-07582-5

Оригинал: KateAtkinson, “life After Life”

Перевод:

Елена Серафимовна Петрова

Аннотация

Что, если у нас была бы возможность проживать эту

жизнь снова и снова, пока не получится правильно?

В Лисьей Поляне, метелью отрезанной от внешнего мира, рождается девочка – и умирает, еще не научившись дышать.

В Лисьей Поляне, метелью отрезанной от внешнего мира, рождается та же девочка – и чудом выживает, и рассказывает историю своей жизни.

Рассказывает снова и снова. Пока не получится правильно прожить двадцатый век: спастись из коварных волн; избегнуть смертельной болезни; найти закатившийся в кусты мячик; разминуться с опасным ухажером; научиться стрелять, чтобы не промахнуться в фюрера.

Впервые на русском – самый поразительный бестселлер 2013 года от автора таких международных хитов, как «Человеческий крокет» и романы о частном детективе Джексоне Броуди («Преступления прошлого», «Поворот к лучшему», «Ждать ли добрых вестей?», «Чуть свет, с собакою вдвоем»), которые Стивен Кинг назвал «лучшим детективным проектом десятилетия».

Содержание Будьте доблестны 10 Ноябрь 1930 года 10 Снег 14 11 февраля 1910 года 14 Снег 17 11 февраля 1910 года 17 Четыре разных времени в году 22 11 февраля 1910 года 22 Май 1910 года 33 Июнь 1914 года 38 Снег 43 11 февраля 1910 года 43 Война 45 Июнь 1914 года 45 Июль 1914 года 49 Январь 1915 года 75 Снег 88 11 февраля 1910 года 88 Война 90 20 января 1915 года 90 Перемирие 96 Июль 1918 года 96 11 ноября 1918 года 106 Снег 115 11 февраля 1910 года 115 Перемирие 117 12 ноября 1918 года 117 Снег 130 11 февраля 1910 года 130 Перемирие 132 11 ноября 1918 года 132 Снег 135 11 февраля 1910 года 135 Перемирие 137 11 ноября 1918 года 137 Снег 139 11

–  –  –

Что, если бы днем или ночью подкрался к тебе в твое уединеннейшее одиночество некий демон и сказал бы тебе: «Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен будешь ты прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз …». Разве ты не бросился бы навзничь, скрежеща зубами и проклиная говорящего так демона?

Или тебе довелось однажды пережить чудовищное мгновение, когда ты ответил бы ему: «Ты – бог, и никогда не слышал я ничего более божественного!»

Ницше. Веселая наука1

Все вещи меняются, и ничто не остается на месте. Платон. Кратил2

«Что, если у нас была бы возможность проживать эту жизнь снова и снова, пока не получится правильно? Вот было б здорово, да?»

Эдвард Бересфорд Тодд Кейт Аткинсон – поистине выдающийся автор, и «Жизнь после жизни» – ее самый выдающийся, самый смелый роман. При всей оригинальности замысла, это отнюдь не эксперимент ради эксперимента. Урсула Тодд – фантастический во многих смыслах персонаж – с первой же страницы становится для читателя родной до боли… Guardian Кейт Аткинсон переосмысляет историю на самом что ни на есть человеческом уровне. Такой семейной саги вы еще не читали.

Daily Май «Жизнь после жизни» снова подтвердила: по литературному мастерству, по яркости и глубине психологических описаний Кейт Аткинсон сегодня нет равных.

Evening Standard Кейт Аткинсон смело экспериментирует с такими понятиями, как свобода воли, предопределение и само время. Ее героев не забудешь при всем желании, а в том, что касается развития сюжета, она без преувеличения гений.





New York Times «Жизнь после жизни» рассказывает о многом, не ограничиваясь единственной эпохой или единственной судьбой, но, среди прочего, это лучший роман о «лондонском блице» со времен «Ночного дозора» Сары Уотерс. Как будто перед нами не реконструкция, а живая ткань самой истории, не вымышленные персонажи, а люди из плоти и крови.

The Washington Post Кейт Аткинсон – настоящее чудо.

Чтобы по достоинству описать «Жизнь после жизни», не хватит никаких восторженных эпитетов: ошеломительная книга, остроумная, трогательная, радостная, печальная, глубокая, невероятно увлекательная, всерьез прочувствованная, уморительная, человечная… Короче говоря, это один из лучших романов, какие мне довелось прочесть в новом веке.

Гиллиан Флинн Если подыскивать аналогии, то «Жизнь после жизни» укладывается в следующий ряд:

«Жена путешественника во времени» Одри Ниффенеггер, «Один день» Дэвида Николса, «Стрела времени» Мартина Эмиса. Кейт Аткинсон тоже смело прыгает в неведомое – и достигает качественно нового уровня.

The Times Новый роман Кейт Аткинсон – доподлинный подарок, шкатулка с сюрпризами. Хитроумно слаженный, неутомимо увлекательный, он с первой же страницы затягивает вас с головой и не дает вынырнуть. Если хотите настоящих переживаний, если хотите не на шутку удивиться

– эта книга для вас. И если хотите сделать царский подарок друзьям – лучшего подарка не найдете.

Хилари Мантел Будьте доблестны Ноябрь 1930 года Удушающее облако табачного дыма и влажного липкого воздуха окутало ее при входе в кафе. Шел дождь, и на шубках некоторых женщин, сидящих в зале, все еще дрожали тонким росистым покровом капли воды. Полк официантов в белых передниках суетился вокруг отдыхающих мюнхенцев, которым хотелось кофе, сдобы и сплетен.

Он сидел за столиком в дальнем конце зала, окруженный, как всегда, друзьями и прихлебателями. В этом кружке выделялась женщина, которую вошедшая никогда до этого не встречала: густо накрашенная пепельная блондинка с кудряшками, судя по внешности – актриса. Блондинка закурила сигарету, будто разыгрывая пошлое представление. Все знали, что он отдает предпочтение скромным, пышущим здоровьем баваркам. В гетрах и фартучках, господи прости!

Стол ломился от угощений. Bienenstich, Gugelhupf, Ksekuchen3. Он уминал Kirschtorte4. Ему нравилась выпечка. Неудивительно, что он отнюдь не отличался стройностью; она поражалась, как он до сих пор не заработал диабет. Одежда скрывала от посторонних глаз неприятно рыхлое тело (ей сразу представилась сдоба). Ни доли мужского не было в этом человеке. Завидев ее, он с улыбкой полупривстал, произнес: «Guten Tag, gndiges Frulein»5 – и указал на занятый стул рядом с собой. Сидевший там прихлебатель быстро вскочил и ретировался.

– Unsere Englische Freundin6,– сказал он блондинке, медленно пускавшей сигаретный дым; без всякого интереса окинув взглядом незнакомку, та наконец выговорила: «Guten Tag»7. Берлинка.

Опустив на пол тяжелую сумку, она заказала Schokolade. Он уговорил ее отведать Pflaumen Streusel8.

– Es regnet, – заметила она между прочим. – Идет дождь.

– Да, идьет дожд, – повторил он с сильным акценМедовая коврижка, ванильный кекс, ватрушка (нем.).

Вишневый торт (нем.).

Добрый день, барышня (нем.).

Наша английская подруга (нем.).

Добрый день (нем.).

Пирог со сливами (нем.).

том и сам усмехнулся, довольный своей попыткой.

Сидящие за столом тоже засмеялись. Кто-то воскликнул: «Bravo! Sehr gutes English»9. Он пребывал в хорошем расположении духа и, весело улыбаясь, постукивал по губам указательным пальцем, словно в такт мелодии, игравшей у него в голове.

Сливовый пирог оказался превосходным.

– Entschuldigung10,– пробормотала она, наклоняясь к сумке в поисках носового платка.

Отделанный кружевом платок украшали ее инициалы «УБТ» – это был подарок от Памми ко дню рождения. Она аккуратно промокнула уголки губ, удалив с них крошки пирога, и снова наклонилась, чтобы вернуть платок в сумку, а затем вынула из нее что-то тяжелое. Это был «уэбли» пятой модели – старый револьвер ее отца, служивший ему во время Первой мировой войны.

Движение, отрепетированное сотни раз. Один выстрел. Главное – не мешкать. Хотя после того, как она достала оружие и направила ему прямо в сердце, на долгий миг ей почудилось, будто все вокруг замерло.

– Fhrer, – произнесла она, словно заклинание. – Fr Sie11.

Браво! Отличный английский (нем.).

Извините (нем.).

Фюрер… Это вам (нем.).

Одно резкое движение – и все револьверы сидящих за столом уже направлены на нее.

Вдох. Выстрел.

Урсула спустила курок.

Наступила темнота.

Снег 11 февраля 1910 года Ледяной порыв ветра, морозный воздух на чувствительной коже. Ничто не предвещало, что она лишится укрытия, а знакомый уютный и теплый мир исчезнет без следа. Теперь она бессильна против всех стихий.

Как моллюск, вырванный из панциря, как орех, извлеченный из скорлупы.

Ни одного вдоха. Мир съежился. Один вдох.

Маленькие легкие, словно крылья стрекозы, поникли от гнета. Дыхательное горло не справляется с дыханием. Тысячи пчел роятся и жужжат в крошечном изгибе уха.

Паника. Тонущая девочка; подстреленная птица.

***

– Доктор Феллоуз давно уже должен был приехать, – простонала Сильви. – Почему его до сих пор нет? Где же он?

Крупные капли пота жемчужинами катились по ее коже, как по бокам лошади в конце тяжелого забега.

От пламени камина веяло жаром корабельной топки.

Тяжелые парчовые шторы были плотно задернуты от враждебной силы – ночи. От этой черной летучей мыши.

– Нынче в снегу застрять немудрено, мэм. Вон как непогода разгулялась. Видать, все дороги замело.

Сильви и Бриджет остались один на один с суровым испытанием. Горничная Элис уехала проведать свою больную мать. А Хью, конечно же, отправился Paris12 за своей беспутной сестрой Изобел. Сильви не хотелось тревожить миссис Гловер, которая спала в мансарде и, как боров, сотрясалась от храпа. Сильви думала, что выдержит все, не дрогнув ни одним мускулом, как сержант на плацу. Роды оказались преждевременными. А по расчетам Сильви, они должны были начаться с небольшим запозданием, как и двое предыдущих. Мы счастья ждем, а на порог… и так далее. – Ой, мэм, – вскрикнула Бриджет, – она вся синюшная, вся как есть!

– Девочка?

– Пуповина обмоталась вокруг шеи. Ох, святые угодники, батюшки мои. Задохнулась, бедная малютка.

– Совсем не дышит? Дай взглянуть. Надо что-то деВ Париж (фр.).

лать. Как же быть?

– Ох, миссис Тодд, мэм, она нас покинула. Умерла, не пожив. Жалко ее до слез. Будет теперь ангелочком на небесах, как пить дать. Ох, если бы мистер Тодд был здесь. Вот беда-то. Прикажете разбудить миссис Гловер?

Маленькое сердечко. Беспомощное, яростно бьющееся сердечко. Вдруг замерло, как упавшая с неба птица. Один выстрел.

Наступила темнота.

Снег 11 февраля 1910 года

– Ради бога, прекрати метаться, как недорезанная курица. Тащи горячую воду и полотенца. Соображаешь? Ты где выросла?

– Простите, сэр. – Бриджет виновато сделала реверанс перед доктором Феллоузом, словно перед отпрыском королевского рода.

– Это девочка, доктор Феллоуз? Можно мне посмотреть?

– Конечно, миссис Тодд, – здоровенькая, крепенькая малышка.

Сильви показалось, что доктор Феллоуз переборщил с ласкательными формами. Он и в лучшие свои минуты не отличался добродушием. Казалось, недуги пациентов созданы лишь ему назло, а рождение и смерть – тем более.

– Чуть не умерла от удушения пуповиной. Я успел буквально в последний момент.

Доктор Феллоуз поднял хирургические ножницы, чтобы Сильви смогла их рассмотреть. Маленькие, аккуратные, с загнутыми острыми концами.

– Чик-чик, – сказал он.

Сильви, хотя и устала, прокрутила в голове маленькую, незаметную мысль, а именно: купить на всякий случай точно такую же пару ножниц. (Маловероятно, что они пригодятся.) Или нож, хорошо заточенный нож, и чтобы он постоянно был у нее при себе, как у маленькой разбойницы в «Снежной королеве».

– Повезло вам, что я добрался до Лисьей Поляны вовремя, – сказал доктор Феллоуз. – Пока дороги не завалило снегом. Я послал за повитухой, миссис Хэддок, но она, скорее всего, застряла, еще не доехав до Челфонт-Сент-Питера.

– Миссис Хэддок? – переспросила Сильви, нахмурившись13.

Бриджет захохотала, но, спохватившись, выдавила:

– Простите, простите, сэр.

Сильви решила, что они с Бриджет обе на грани истерики. Ничего удивительного.

– Грязнушка ирландская, – проворчал доктор Феллоуз.

– Бриджет всего лишь прислуга, еще совсем ребенок. Я ей очень благодарна. Все произошло так стремительно.

Больше всего Сильви хотелось остаться одной, но Haddock (англ.) – букв. пикша (рыба из семейства тресковых).

в комнате постоянно кто-то был.

– Я думаю, вам лучше заночевать у нас, доктор, – сказала она с неохотой.

– Да, выбора, похоже, нет, – с такой же неохотой отозвался доктор Феллоуз.

Со вздохом Сильви предложила ему пройти на кухню и выпить бренди. А также перекусить ветчиной и соленьями.

– Бриджет вас проводит.

Ей хотелось, чтобы он поскорее ушел. Он принимал у нее роды все три (три!) раза, а она его терпеть не могла. Только мужу дозволено видеть то, что видел он. Он копался своими инструментами в ее самых чувствительных, интимных местах. (Но разве было бы лучше, если бы роды принимала повитуха миссис Хэддок?) Все женские доктора должны быть женщинами. Но такое маловероятно.

Доктор Феллоуз замешкался, что-то бормоча и наблюдая, как разгоряченная Бриджет обмывает и пеленает новорожденную. У своих родителей Бриджет была самой старшей из семи детей и умела обращаться с младенцами. Ей было четырнадцать – на десять лет моложе Сильви. Но Сильви в ее возрасте бегала в коротеньких юбочках и обожала своего пони Тиффина.

Она понятия не имела, откуда берутся дети, и даже в первую брачную ночь не знала что да как. Ее мать Лотти отделывалась намеками, стесняясь углубляться в анатомические подробности. Супружеские отношения загадочным образом уподоблялись жаворонкам, парящим в небе на рассвете. Лотти была сдержанной женщиной. Возможно, даже страдала нарколепсией. Ее муж, отец Сильви, Льюэллин Бересфорд был известным в свете, но отнюдь не богемным портретистом. Не допускал наготы и фривольности. Писал портрет королевы Александры в бытность ее принцессой. Весьма приятна в общении, отмечал он.

У них был солидный дом в Мэйфере, а Тиффин стоял в конюшне близ Гайд-парка. В самые трудные минуты Сильви обычно подбадривала себя тем, что представляла, как она погожим весенним утром, в далеком радостном прошлом, удобно сидя в дамском седле на широком крупе Тиффина, едет рысцой по Роттен-роу среди цветущих деревьев.

– Может, подать горячего чаю и гренки с маслом, миссис Тодд? – спросила Бриджет.

– Было бы чудесно, Бриджет.

Сильви наконец протянули малышку, запеленатую, как мумия фараона. Нежно погладив румяную щечку, Сильви произнесла: «Здравствуй, крошка»; доктор Феллоуз отвернулся, чтобы не быть свидетелем приторного излияния чувств. Будь его воля, он бы всех детей воспитывал по-спартански.

– Самое время перекусить, – сказал он. – У вас, случайно, не осталось овощного маринада, что готовит миссис Гловер?

Четыре разных времени в году 11 февраля 1910 года Сильви проснулась от яркого луча света, пробивающегося сквозь занавески сияющим лезвием серебряного меча. Пока она нежилась под кашемиром и кружевами, в комнату вошла миссис Гловер, гордо неся перед собой огромный поднос с завтраком. Только событие исключительной важности способно было заставить миссис Гловер так далеко отойти от своих владений. Одинокий подснежник в вазочке на том же подносе, только что принесенный с холода, в тепле сразу поник.

– Подснежник! – воскликнула Сильви. – Цветок, первым поднимающий свою бедную головку от земли.

Как это мужественно!

Вдовая миссис Гловер, которая не верила, что цветы обладают мужеством или любой другой чертой характера, положительной или отрицательной, жила в Лисьей Поляне считаные недели. Она сменила женщину по имени Мэри, у которой посуда валилась из рук, а мясо вечно подгорало. Миссис Гловер же старалась, напротив, не доводить еду до полной готовности. Когда Сильви была маленькой, в зажиточном доме ее родителей кухарку именовали хозяйкой, но миссис Гловер предпочитала, чтобы к ней обращались «миссис Гловер». Это подчеркивало ее значимость.

Про себя Сильви упорно продолжала называть ее хозяйкой.

– Спасибо, хозяйка. – (Миссис Гловер, словно ящерица, медленно закатила глаза.) – Миссис Гловер, – поправилась Сильви.

Опустив поднос на кровать, миссис Гловер отдернула шторы. В комнату хлынул невероятный свет; летучей мыши как не бывало.

– Глаза слепит, – выговорила Сильви, загораживаясь ладонью.

– Снегу-то навалило.

Миссис Гловер покачала головой, то ли с изумлением, то ли с брезгливостью. Подчас ее трудно было понять.

– Где доктор Феллоуз? – спросила Сильви.

– Отбыл по срочному вызову. Где-то фермера бык помял.

– Какой ужас.

– Из деревни люди прибежали, хотели его автомобиль откопать, но не тут-то было. В конце концов мой Джордж вызвался его подвезти.

– Ах вот оно что. – Сильви как будто разгадала некую старую загадку.

– А еще говорят: лошадиная тяга, – фыркнула миссис Гловер, сама похожая на быка. – Вот и доверяй этим новомодным тарахтелкам.

– Мм… – Сильви не хотела оспаривать такие твердые убеждения.

Ее удивило, что доктор Феллоуз перед отъездом не осмотрел ни ее, ни ребенка.

– Он к вам заглянул. Да вы спали, – сообщила миссис Гловер.

Временами Сильви подозревала у нее телепатические способности. Кошмарная мысль.

– Сперва, конечно, позавтракал, – единым духом одобрила и осудила доктора миссис Гловер. – Аппетит у него – что надо, это уж точно.

– Я бы и сама целую лошадь съела, – посмеялась Сильви.

Она, конечно, хватила: ей тут же вспомнился Тиффин. Взявшись за столовое серебро, тяжелое, как оружие, она приготовилась разделаться с рублеными почками, приготовленными миссис Гловер.

– Изумительно, – сказала она (неужели?), но все внимание миссис Гловер было уже обращено на лежащую в колыбели малышку («пухленькая, что молочный поросенок»). Сильви лениво подумала:

неужели миссис Хэддок до сих пор не может выбраться из Челфонт-Сент-Питера?

– Я слыхала, девчушка чуть не померла, – сказала миссис Гловер.

– Ну… – протянула Сильви.

Линия между жизнью и смертью очень тонка. Однажды вечером ее отец, светский портретист, выпив лучшего коньяку, поскользнулся на исфаханском ковре, устилавшем площадку второго этажа. Наутро его нашли мертвым у подножья лестницы. Никто не слышал ни крика, ни грохота. А незадолго до этого отец взялся писать портрет графа Бальфура. Так и оставшийся незаконченным. Естественно.

Очень скоро выяснилось, что при жизни Льюэллин распоряжался деньгами более свободно, чем предполагали его жена и дочь. Заядлый картежник, он наделал долгов по всему городу. Никаких распоряжений на случай скоропостижной смерти он не оставил, и вскоре зажиточный дом в Мэйфере наводнили кредиторы.

Не дом, а, как оказалось, карточный домик. Тиффина пришлось продать. У Сильви разрывалось сердце – сильнее, чем от потери отца.

– Я думала, у него была только одна пагубная страсть – женщины, – произнесла ее мать, присев на чемодан и будто позируя для «Пьеты».

Их затянула интеллигентная, благопристойная нищета. Мать Сильви сделалась бледной и невзрачной, жаворонки разлетелись, а она угасала от чахотки. В семнадцать лет Сильви была спасена от участи натурщицы одним человеком, с которым познакомилась на почте. Это был Хью. Восходящая звезда сытого банковского мира. Воплощение буржуазной респектабельности. О чем еще могла мечтать хорошенькая девушка без гроша в кармане?

Лотти умерла спокойнее, чем можно было ожидать, и Хью без лишней шумихи женился на Сильви в день ее восемнадцатилетия. («По крайней мере, – сказал Хью, – тебе не составит труда запомнить годовщину нашей свадьбы».) Медовый месяц – восхитительный quinzaine14 – они провели во французском городке Довиль, а затем обрели полупасторальное блаженство неподалеку от Биконсфилда, купив дом почти в стиле Лаченса. Там было все, чего только можно желать: просторная кухня, гостиная с застекленными дверями, выходящими на лужайку, прелестная утренняя столовая и несколько спален, ожидающих пополнения в семье. В задней части дома имелся закуток, где Хью оборудовал себе кабинет. «Да, моя роптальня», – усмехался он.

Соседские дома располагались на почтительном расстоянии. За ними начинались луга, рощица и голубой от колокольчиков лес, прорезанный речкой. БлаДвухнедельный срок (фр.).

годаря наличию железнодорожной станции, точнее одного перрона, Хью добирался до своего банка менее чем за час.

– Сонное царство, – посмеялся Хью, галантно поднимая Сильви на руки, чтобы перенести через порог.

Жилище (в сравнении с Мэйфером) было довольно скромным, но все же слегка превышало их возможности, и это финансовое безрассудство удивило обоих.

– Нужно дать нашему дому имя, – сказал Хью. – «Лавры», или «Сосны», или «Вязы».

– Но у нас в саду ничего такого не растет, – возразила Сильви.

Стоя у застекленной двери, они разглядывали запущенную лужайку.

– Придется нанять садовника, – сказал Хью.

Дом встретил их гулкой пустотой. Они еще не приобрели ни ковры Войси, ни ткани Морриса – ничего, что привнесло бы в интерьеры эстетический комфорт двадцатого века. Сильви охотнее согласилась бы жить в универмаге «Либерти», чем в этом семейном доме, у которого даже не было имени.

– «Зеленые акры», «Милый вид», «Солнечный луг»? – предлагал Хью, обнимая молодую жену.

– Нет.

Прежний владелец, продав свой безымянный дом, перебрался в Италию.

– Подумать только, – мечтательно произнесла Сильви.

В ранней юности она побывала в Италии – отец возил ее в «гранд-тур», когда мать отправилась в Истборн подлечить легкие.

– Там же одни итальянцы, – пренебрежительно бросил Хью.

– Совершенно верно. В том-то и смысл, – сказала Сильви, высвобождаясь из его объятий.

– «Конек»? «Усадьба»?

– Остановись, прошу тебя, – взмолилась Сильви.

Вдруг из кустов выскочила лисица и потрусила через лужайку.

– Ой, смотри! – оживилась Сильви. – На вид совсем непуганая, привыкла, наверное, что в доме никто не живет.

– Надеюсь, за ней не гонятся местные охотники, – сказал Хью. – Зверушка совсем отощала.

– Это самка. Детенышей кормит – видишь, как соски отвисли.

Заслышав такие беззастенчивые речи из уст своей еще недавно невинной (хотелось бы верить; хотелось бы надеяться) молодой жены, Хью сощурился.

– Смотри, – шепнула Сильви; на траве кувыркались двое маленьких лисят. – До чего же милые создания!

– Говорят, от них один вред.

– А они, наверное, думают, что это от нас один вред, – возразила Сильви. – «Лисья Поляна» – вот как будет называться этот дом. Ни у кого нет дома с таким названием, а ведь это самое главное, правда?

– Ты серьезно? – недоверчиво переспросил Хью. – В этом есть какая-то странность, ты не находишь?

Похоже на детскую сказку: «Дом на Лисьей Поляне», «Дом на Пуховой Опушке».

– Небольшая странность – это не беда.

– Строго говоря, – продолжал Хью, – может ли дом быть поляной? Дом может быть на поляне.

Начинается семейная жизнь, подумала Сильви.

В дверь осторожно заглянули двое детишек.

– Наконец-то, – заулыбалась Сильви. – Морис, Памела, входите, поздоровайтесь со своей сестренкой.

Они с опаской приблизились к колыбели, будто не зная, что обнаружится внутри. Сильви вспомнила, как испытала нечто похожее, когда во время прощания с отцом подошла к элегантному, с медными накладками, дубовому гробу (любезно оплаченному членами Королевской академии художеств). Впрочем, детей, вполне возможно, смущало лишь присутствие миссис Гловер.

– Опять девчонка, – мрачно изрек Морис.

Пяти лет от роду, на два года старше Памелы, он стал главой семьи, когда уехал Хью.

– В командировку, – сообщала Сильви знакомым, хотя на самом деле он спешным порядком пересек Ла-Манш только для того, чтобы вырвать свою беспутную младшую сестрицу из лап женатого мужчины, с которым та сбежала в Париж.

Морис ткнул пальцем в младенческую щечку; новорожденная проснулась и в испуге запищала. Миссис Гловер схватила Мориса за ухо. Сильви содрогнулась, но Морис героически выдержал боль. Сильви решила, как только наберется сил, непременно поговорить с миссис Гловер.

– Имя придумали? – спросила миссис Гловер.

– Урсула, – ответила Сильви. – Я назову ее Урсулой. Это означает «медведица».

Миссис Гловер неопределенно кивнула. У богатых свои причуды. А возьми ее родного сына: собой видный, а зовут без затей – Джордж. «От древнегреческого „земледелец“», – объяснил викарий, который его крестил; Джордж и впрямь трудился на земле в соседнем имении Эттрингем-Холл, как будто имя предопределило его судьбу. Впрочем, миссис Гловер не склонна была размышлять о судьбе. А о древних греках – тем более.

– Ну, пойду я, – сказала миссис Гловер. – На обед кулебяка будет – вкуснота. А на сладкое – египетский пудинг.

Сильви понятия не имела, что представляет собой египетский пудинг. Ей на ум приходили только египетские пирамиды.

– Нам всем подкрепиться нужно, – добавила миссис Гловер.

– Это верно, – подтвердила Сильви. – Да и Урсулу пора еще разок покормить!

Ее саму раздосадовал этот незримый восклицательный знак. Непостижимо, но в разговорах с миссис Гловер она часто напускала на себя преувеличенную жизнерадостность, как будто стремилась уравновесить естественный баланс веселости в мире.

Миссис Гловер невольно содрогнулась, когда изпод кружевного облака пеньюара появились бледные, с голубыми прожилками груди Сильви. Она стала торопливо подталкивать детей к дверям.

– Кашу кушать, – мрачно скомандовала миссис Гловер.

– Не иначе как Господь хотел забрать эту крошку обратно, – проговорила некоторое время спустя Бриджет, входя в спальню с чашкой горячего чаю.

– Мы подверглись испытанию, – ответила Сильви, – которое с честью выдержали.

– В этот раз – да, – сказала Бриджет.

Май 1910 года

– Телеграмма, – объявил Хью, неожиданно появившись в детской и выведя Сильви из приятной дремоты, в которую та погрузилась во время кормления Урсулы.

Быстро прикрыв грудь, Сильви отозвалась:

– Телеграмма? Кто-то умер?

И в самом деле, выражение лица Хью наводило на мысль о трагедии.

– Из Висбадена.

– Понятно, – сказала Сильви. – Значит, Иззи родила.

– Не будь этот прохиндей женат, – начал Хью, – сделал бы мою сестру порядочной женщиной.

– Порядочной женщиной? – задумчиво протянула Сильви. – Разве такое бывает? – (Она произнесла это вслух?) – А помимо всего прочего, для замужества она слишком молода.

Хью нахмурился и от этого стал еще привлекательнее.

– Ей всего лишь на два года меньше, чем было тебе, когда ты стала моей женой, – заметил он.

– И при этом она как будто намного взрослее, – негромко произнесла Сильви. – У них все благополучно? Ребеночек здоров?

Когда Хью настиг сестру в Париже и силком затащил ее в поезд, а затем на отплывавший в Англию паром, она, как выяснилось, была уже заметно enceinte15. Аделаида, ее мать, тогда сказала: лучше бы Иззи оказалась в руках торговцев белыми рабынями, чем в пучине добровольного разврата. Идея торговли белыми рабынями заинтриговала Сильви: она даже представляла, как ее саму мчит в пустыню на арабском скакуне какой-то шейх, а потом она нежится на мягких диванных подушках, лакомится сластями и потягивает шербет под журчание родников и фонтанов. (У нее были подозрения, что это мало похоже на истину.) Гарем казался ей чрезвычайно разумным изобретением: разделение женских обязанностей и все такое.

При виде округлившегося живота младшей дочери Аделаида, незыблемо приверженная викторианским взглядам, буквально захлопнула дверь перед носом Иззи, отослав ее обратно через Ла-Манш, дабы позор остался за границей. Младенца предполагалось как можно скорее отдать на усыновление. «Какой-нибудь респектабельной бездетной паре из Германии», – решила Аделаида. Сильви попыталась представить, на что это похоже: отдать своего ребенка чужим людям.

Беременна (фр.).

(«И мы никогда больше о нем не услышим?» – поразилась она. «Очень надеюсь», – ответила Аделаида.) Теперь Иззи ожидала отправки в Швейцарию, в какой-то пансион благородных девиц, хотя на девичестве и, похоже, на благородстве давно можно было поставить крест.

– Мальчик, – сообщил Хью, размахивая телеграммой, как флагом. – Крепыш и так далее и тому подобное.

Урсула встречала свою первую весну. Лежа в коляске под буком, она следила за игрой света в нежно-зеленой листве, когда ветерок мягко трогал ветви. Ветви были руками, а листья – пальцами. Дерево танцевало для нее одной. Колыбель повесь на ветку, ворковала Сильви, пусть качает ветка детку.

В саду растет кустарник, лепетала Памела, на вид совсем простой, с серебряным орешком и грушей золотой.

Подвешенный к капюшону коляски игрушечный заяц крутился, поблескивая на солнце серебристым мехом. Когда Сильви была совсем маленькой, этот заяц, сидящий торчком в плетеной корзиночке, украшал собой ее погремушку; от погремушки, как и от детства, давно остались одни мечтания.

Перед глазами Урсулы то появлялся, то исчезал весь известный ей мир: голые ветви, почки, листья.

Она впервые наблюдала смену времен года. Зима с рождения была у нее в крови, но потом налетело предвестие весны, на деревьях набухли почки, лето нехотя разлило жару, осень повеяла прелым, грибным духом. Поднятый верх коляски заключал ее мир в тесную рамку. Со сменой времен года за этой рамкой появлялись неожиданные прикрасы: солнце, облака, птицы; как-то над ней беззвучно описал дугу пущенный неумелым движением мячик для крикета, пару раз появилась радуга, частенько сыпал противный дождь (Урсулу порой не сразу спасали от непогоды).

А как-то осенним вечером, когда об Урсуле никто не вспомнил, в рамке вспыхнули звезды и луна – было интересно и в то же время страшно. Бриджет тогда досталось по первое число. Коляска в любую погоду стояла под открытым небом: навязчивую идею о пользе свежего воздуха Сильви унаследовала от своей матери Лотти, которая в молодости провела не один месяц в швейцарском санатории, где днями напролет сидела, кутаясь в плед, на открытой террасе и безучастно разглядывала снежные вершины Альп.

Бук ронял свои листья, которые лоскутками бронзового пергамента плыли над Урсулой. В один из отчаянно ветреных ноябрьских дней над коляской нависла зловещая фигура. Морис корчил рожи, дразнился: «Бу-бу-бу», а потом поддел одеяльце палкой.

«Малявка тупая», – бросил он и напоследок засыпал ее охапкой листьев. Урсула начала задремывать под этим лиственным покровом, но тут чья-то ладонь отвесила Морису оплеуху, он взвыл «Ай!» и исчез. Серебристый заяц стремительно завертелся, Урсулу выхватила из коляски пара сильных рук, и Хью сказал:

– Вот ты где. – Как будто она потерялась, а теперь нашлась. – Прямо как ежик в спячке, – обернулся он к Сильви.

– Бедненькая, – посмеялась Сильви.

И снова пришла зима. Урсула вспомнила ее по прошлому году.

Июнь 1914 года Свое четвертое лето Урсула встретила без особых происшествий. Ее мать с облегчением отметила, что малышка, вопреки (или благодаря) столь трудному вхождению в этот мир, развивается нормально, благодаря (или вопреки) строгому распорядку дня. Урсула, в отличие от Памелы, не была склонна к размышлениям, но и не жила бездумно, в отличие от Мориса.

Стойкий оловянный солдатик, думала Сильви, наблюдая, как Урсула топает вдоль берега за Морисом и Памелой. Они казались совсем крошечными – да такими они и были, – но почему-то Сильви не переставала удивляться необъятности своего чувства к детям.

Самый младший и самый крошечный, Эдвард, еще не покидал переносную плетеную колыбельку, стоявшую рядом с ней на песке, и пока не причинял никакого беспокойства.

Их семья на месяц сняла дом в Корнуолле. Хью пробыл там всего неделю, а Бриджет осталась до конца срока. Еду готовили Бриджет и Сильви сообща (и довольно скверно), потому что миссис Гловер взяла месячный отпуск, чтобы съездить в Сэлфорд и помочь одной из своих сестер, у которой сын подхватил дифтерию. Стоя на перроне полустанка, Сильви вздохнула с облегчением, когда широкая спина миссис Гловер скрылась в вагоне.

– Зачем было устраивать проводы? – удивился Хью.

– Чтобы порадоваться ее отъезду, – ответила Сильви.

Днем пекло солнце, с моря дул свежий ветер, а по ночам Сильви, непотревоженная, лежала на непривычно жесткой кровати. На обед она покупала пирожки с мясом, жареный картофель и слойки с яблоками, расстилала на песке коврик, и они перекусывали, прислоняясь к скале. На пляже можно было снять хижину, и это помогало решить щекотливую проблему дневного кормления грудью. Иногда Бриджет и Сильви сбрасывали обувь и смело трогали воду пальцами ног, а иногда просто сидели с книжками под огромным тентом. Сильви читала Конрада, а Бриджет, забывшая прихватить какой-нибудь из своих любимых готических романов, не расставалась с «Джейн Эйр», которую дала ей Сильви. Бриджет оказалась весьма отзывчивой читательницей: она то и дело ахала от страха, содрогалась от негодования и расплывалась от восторга. На этом фоне «Тайный агент» выглядел сухим чтивом.

Выросшая вдали от побережья, Бриджет все время допытывалась, что сейчас происходит на море: прилив или отлив; до нее, похоже, не доходило, что это вполне предсказуемо.

– Время каждый день меняется, – терпеливо объясняла ей Сильви.

– Это еще почему? – не унималась озадаченная Бриджет.

– Как тебе сказать… – Сильви тоже понятия не имела. – А почему бы и нет? – резко заключила она.

Дети возвращались с рыбалки: они всласть повозились с сачками у оставленных приливом лужиц в дальнем конце пляжа. На полпути Памела с Урсулой замешкались, шлепая по воде, а Морис перешел на бег, домчался до Сильви и плюхнулся рядом с ней, подняв целую песчаную бурю. Одной рукой он держал за клешню небольшого краба, и Бриджет в ужасе завопила.

– Пирожки с мясом есть? – спросил Морис.

– Что за манеры, Морис, – упрекнула Сильви.

С наступлением осени его планировалось отправить в школу-пансион. Для Сильви это было бы облегчением.

– Иди сюда, будем перепрыгивать через волны, – распорядилась Памела.

Памела вечно командовала, но не обидно, и Урсула почти всегда с охотой откликалась на ее затеи, а если даже без особой охоты, то все равно не спорила.

Мимо них по пляжу прокатился обруч, будто принесенный ветром, и Урсула собралась побежать следом, чтобы вернуть его владелице, но Памела воспротивилась:

– Нет, идем прыгать.

И они, бросив сачки на песок, устремились навстречу приливу. Вот загадка: при любой жаре вода оставалась ледяной. Сестры, по обыкновению, кричали и визжали, прежде чем взяться за руки и встретить стихию. Но волны, как назло, оказались совсем низкими – просто рябь с пенным кружевом. Тогда девочки зашли поглубже.

Там и вовсе не было волн; море просто вздымалось, подталкивало их кверху и тянуло за собой. Урсула каждый раз крепко цеплялась за руку Памелы. Вода уже доходила ей до пояса. Памела двигалась все дальше, как резная фигурка над водорезом корабля.

Вода уже дошла Урсуле до подмышек; она расплакалась и стала тянуть сестру за руку, чтобы остановить.

– Не дергай, а то мы из-за тебя упадем. – Памела обернулась к сестренке и потому не увидела огромную волну, стремительно приближавшуюся к ним.

В мгновенье ока волна накрыла обеих, оторвав их от твердого дна, словно пару невесомых листков.

Урсула чувствовала, как ее затягивает все глубже и глубже, увлекает в открытое море, откуда уже не видно берега. Она перебирала ножками, ища опору. Если бы только она могла нащупать дно, встать и сразиться с волнами, но дна не было, и она уже стала захлебываться, в панике дергаясь всем телом. Должен же кто-то прийти на помощь? Ее непременно должна спасти либо Бриджет, либо Сильви. Или Памела… но где она?

Никто не приходил. Кругом была только вода. Беспомощное сердечко неистово колотилось, как птаха, запертая в груди. Тысячи пчел жужжали в перламутровой ушной раковине. Дыхание иссякло. Тонущее дитя, подстреленная птица.

Наступила темнота.

Снег 11 февраля 1910 года

Когда Бриджет забирала поднос с остатками завтрака, Сильви спохватилась:

– Ой, не уноси подснежник. Поставь вот сюда, на тумбочку.

Новорожденную она тоже оставила рядом с собой.

В камине полыхал огонь, и ослепительная снежная белизна за окном казалась жизнерадостной и вместе с тем на удивление зловещей. Снег разбивался о стены дома, давил на них тяжестью, хоронил под собой. Домочадцы оказались будто в коконе. Сильви представила, как Хью по дороге домой отважно пробивается сквозь сугробы. Он отсутствовал трое суток

– разыскивал свою сестрицу Изобел. Вчера (а кажется, что уже давным-давно) из Парижа пришла телеграмма, в которой говорилось: «ДИЧЬ УХОДИТ ТЧК ПРОДОЛЖАЮ ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ТЧК». А ведь Хью никогда не увлекался охотой. Сильви понимала: надо ответить. Но что бы такое написать? Что-нибудь интригующее. Хью любит загадки. «НАС БЫЛО ЧЕТВЕРО ТЧК ТЫ УЕХАЛ ЗПТ НАС ВСЕ РАВНО ЧЕТВЕРО ТЧК» (миссис Гловер и Бриджет не в счет). Или нечто более прозаическое: «РОДИЛА ТЧК ВСЕ ХОРОШО ТЧК». Так ли это? Разве все хорошо? Малышка чудом не умерла. От удушья. А вдруг с ней не все хорошо? Ночью они одержали верх над смертью. Теперь Сильви ждала, что смерть им отомстит.

В конце концов ее сморил сон. Ей приснилось, будто они переехали в новый дом и в незнакомых комнатах не могут отыскать детей: зовут их по именам, хотя она знает, что они исчезли навсегда, безвозвратно.

Проснулась она в ознобе и, к своему облегчению, увидела, что дитя по-прежнему лежит рядом, на необъятном снежном поле кровати. Малышка. Урсула. На случай рождения мальчика у Сильви тоже было готово имя: Эдвард. Выбор имен оставался за ней; Хью, можно подумать, не заботило, кого как будут звать, хотя Сильви подозревала, что его терпение может лопнуть. Например, от такого имени, как Шахерезада.

Или Гвиневера.

Урсула, открыв свои млечные глазки, словно разглядывала усталый подснежник. Колыбель повесь на ветку, замурлыкала Сильви. Как тихо было в доме. И как обманчива бывает тишина. Можно все потерять в одно мгновение. За один шаг.

– Нужно всеми силами гнать от себя черные мысли, – сказала она Урсуле.

Война Июнь 1914 года Установив на песке мольберт, мистер Уинтон – Арчибальд – приступил к морскому пейзажу в размытых сине-зеленых тонах: берлинская лазурь, кобальтовая синь, виридиан и богемская земля. В вышине – пара условных чаек, а небо практически неотличимо от морских волн. Он уже представлял, как по возвращении домой будет пояснять: «Живопись в стиле импрессионистов».

Мистер Уинтон, холостяк, старший делопроизводитель на бирмингемской фабрике по производству булавок, был не чужд романтики. Вступив в клуб велосипедистов, он каждую субботу уезжал как можно дальше от городского смога, а недельный отпуск проводил у моря, чтобы вдыхать целительный воздух и в то же время ощущать себя художником.

Для оживления и «динамики» в пейзаж можно было бы ввести пару фигур, как советовал ему преподаватель (мистер Уинтон занимался в изостудии). Да хотя бы этих двух девчушек, заигравшихся у кромки воды. Их лица удачно скрывали панамки – мастерством портрета мистер Уинтон пока владел не в полной мере.

– Иди сюда, будем перепрыгивать через волны, – распорядилась Памела.

– Ой, – растерялась Урсула.

Памела схватила ее за руку и потащила в воду:

– Не трусь.

С каждым шагом Урсула паниковала все сильнее, и в конце концов ее сковал настоящий ужас, но Памела только смеялась и, поднимая брызги, двигалась дальше. Урсула попыталась выдумать что-нибудь особенное – карту спрятанных сокровищ, человека со щенком, – что угодно, лишь бы заставить сестру вернуться на берег, но было слишком поздно. Огромная волна взвилась у них над головой – и обрушилась, увлекая их все глубже и глубже в пучину вод.

Сильви была поражена, когда, подняв глаза от книги, увидела направлявшегося к ней незнакомца, который нес под мышками ее дочерей, как пару гусят или кур. Девочки, мокрые до нитки, заливались слезами.

– Далековато зашли, – сообщил незнакомец. – Но ничего, оклемаются.

В отеле, выходящем окнами на море, незнакомого спасателя – мистера Уинтона, делопроизводителя («старшего»), – угостили чаем с пирожными.

– Это самое меньшее, что я могу для вас сделать, – говорила Сильви. – Ваши ботинки безнадежно испорчены.

– Пустое, – скромно отвечал мистер Уинтон.

– Нет-нет, совсем не пустое, – возражала Сильви.

– Рады возвращению? – просиял Хью, встречая их на перроне.

– А ты рад нашему возвращению? – с некоторым вызовом спросила Сильви.

– Дома вас ждет сюрприз, – сообщил Хью.

Сильви терпеть не могла сюрпризов, это все знали.

– Угадайте какой, – подначивал Хью.

По общему мнению, это мог быть щенок, однако такая догадка даже близко не стояла к истине: в подвале появилась дизель-генераторная установка. Спустившись гуськом по крутой каменной лестнице, все поглазели на это пульсирующее чудо с рядами стеклянных аккумуляторов.

– Да будет свет! – провозгласил Хью.

Пройдет немало времени, прежде чем они, щелкая выключателем, перестанут ожидать взрыва. Генератор, естественно, был способен давать только свет.

Бриджет надеялась, что ее паровую щетку для чистки ковров заменит пылесос, но для пылесоса напряжение было слабовато.

– И слава богу, – приговаривала Сильви.

Июль 1914 года Из распахнутых застекленных дверей Сильви наблюдала, как Морис вбивает в землю колья для импровизированной теннисной сетки, круша все вокруг деревянной кувалдой. Для Сильви мальчики оставались загадкой. Они могли с упоением не один час швыряться камнями или палками, маниакально тащили домой всякий хлам, жестоко разрушали все хрупкое – это никак не вязалось с обликом будущих мужчин.

Шумный говор в прихожей возвестил о прибытии Маргарет и Лили: некогда школьные подруги Сильви, а нынче редкие гостьи привезли перевязанные яркими лентами подарки для малыша Эдварда.

Маргарет, художница, из принципа не вступала в брак, хотя, по всей видимости, завела себе любовника – этим скандальным подозрением Сильви не поделилась даже с Хью. А Лили примкнула к фабианскому обществу и держалась как суфражистка, но вполне светская, ничем не рискуя из-за своих убеждений. Сильви представила, как настоящих суфражисток бросают в тюрьмы, где подвергают принудительному кормлению через вставленную в горло трубку, и невольно поднесла руку к своей точеной белоснежной шее. Как-то раз муж Лили, Кавендиш (имя, более приличествующее отелю, нежели мужчине), во время скромного вечера с чаем и танцами зажал Сильви в углу, навалился на нее своим козлиным, пропахшим сигарами туловищем и сделал ей такое возмутительное предложение, от которого ее до сих пор бросало в жар.

– Ах, какой воздух! – воскликнула Лили, когда Сильви повела их в сад. – Сельская идиллия.

Они ворковали над коляской, как горлицы (точнее, как голубки – менее значительный вид), и расхваливали новорожденного, не забывая отметить и стройную фигурку Сильви.

– Я позвоню, чтобы подавали чай, – утомившись, объявила Сильви.

У них был пес. Крупный, тигрового окраса французский мастиф по кличке Боцман.

– Так назвал свою собаку Байрон, – говорила Сильви.

Урсула понятия не имела, кто такой этот загадочный Байрон, но он, по крайней мере, не порывался забрать у них собаку. У Боцмана была мягкая, обвислая, бархатистая кожа, которая перекатывалась под пальчиками Урсулы, а его дыхание обдавало ее запахом баранины, которую с отвращением варила для него миссис Гловер. Отличный пес, повторял Хью, надежный, вытащит тебя хоть из огня, хоть из воды.

Памела обряжала Боцмана в старый чепчик и шаль, изображая из него своего ребенка, даром что у них в семье теперь был настоящий ребенок, мальчик Эдвард. Все называли его Тедди. Мама, похоже, сама удивилась, когда в доме появился этот малыш.

– Откуда он взялся – ума не приложу. – Сильви зашлась похожим на икоту смехом.

Она сидела на лужайке вместе с двумя гостьями, «знакомыми еще по Лондону», которые приехали полюбоваться новорожденным. Все три дамы, в красивых летних нарядах и широкополых соломенных шляпках, располагались в плетеных креслах, попивали чай и лакомились кексом, который миссис Гловер испекла с добавлением хереса. Держась на почтительном расстоянии, Урсула с Боцманом сидели на траве и надеялись поживиться крошками.

Морис наконец-то управился с сеткой и теперь без особого рвения учил Памелу играть в теннис. Урсула сосредоточенно плела Боцману венок из ромашек своими коротковатыми, неловкими пальчиками. У Сильви пальцы были длинные, изящные, как у художницы или пианистки. Она играла («Шопена») на рояле в гостиной. Иногда после пятичасового чая они пели хором, но Урсула никак не могла попасть в такт. («Ну и тупица», – злился Морис.) «Без ученья нет уменья», – приговаривала Сильви. Когда она откидывала крышку рояля, оттуда пахло, как из старого чемодана. Урсула сразу вспоминала бабушку Аделаиду, которая всегда ходила в черном и потягивала мадеру.

Новорожденный лежал под раскидистым буком в просторной коляске. Это великолепное транспортное средство послужило им всем, но ни один не помнил в нем себя самого. С капюшона коляски свисал серебристый игрушечный заяц, а малыш уютно свернулся под одеяльцем, «которое вышивали монахини», – никто никогда не объяснял, что это были за монахини и почему они взялись вышивать маленьких желтых утят.

– Эдвард, – произнесла одна из подруг Сильви. – Тедди?

– Урсула и Тедди. Мои медвежата, – сказала Сильви и зашлась икающим смехом.

Урсула не поняла, при чем тут медвежата. Собачкой и то лучше быть. Перевернувшись на спину, она уставилась в небо. Боцман шумно зевнул и растянулся рядом. Голубое небо рассекали неугомонные ласточки. До слуха Урсулы доносились легкие позвякивания чашек о блюдца, скрежет и кашель газонокосилки, с которой управлялся на соседском участке садовник Старый Том, а ноздри щекотал перечно-сладкий аромат садовых гвоздик, смешанный с дурманом свежескошенной травы.

– Ах, – выдохнула одна из лондонских подруг Сильви, вытягивая ноги и демонстрируя стройные лодыжки, обтянутые белыми чулками. – Долгое, жаркое лето. Восхитительно, правда?

Умиротворение нарушил обозленный Морис, который швырнул ракетку на газон, да так, что она подскочила и упала с жалобным стоном.

– Не могу я ее научить – она же девчонка!

С этими словами Морис ринулся в кусты и начал крушить ветви палкой – в собственном воображении он перенесся в джунгли и размахивал мачете. В конце лета его ждал отъезд в школу-пансион. Именно там в свое время учился Хью, а еще раньше – его отец. («И так далее, вплоть до Норманнского завоевания», – говорила Сильви.) Хью утверждал, что это «подготовит Мориса к жизни», но, по мнению Урсулы, брат и без того был готов к чему угодно. Хью рассказывал, что на первых порах каждую ночь плакал, и тем не менее жаждал подвергнуть сына той же пытке. Морис, выпячивая грудь, заверял, что уж он-то плакать не станет.

(«А с нами что будет? – в тревоге спрашивала Памела. – Нас тоже отправят в пансион?»

«Если не будете разбойничать, никуда вас не отправят», – смеялся в ответ Хью.) Раскрасневшаяся Памела, сжав кулачки, уперлась ими в бедра и прокричала в равнодушно удаляющуюся спину Мориса: «Ну и свинья же ты!» «Свинья» прозвучало в ее устах как донельзя бранное слово. На самом-то деле свинки бывали очень даже славными.

– Памми, – мягко упрекнула Сильви, – здесь тебе не рыбная лавка.

Урсула придвинулась чуть ближе к расположению кекса.

– Подойди-ка сюда, – обратилась к ней одна из женщин, – дай на тебя посмотреть.

Тут Урсула собралась улизнуть, но Сильви решительно пригвоздила ее к месту.

– А она миленькая, правда? – сказала гостья. – На тебя похожа, Сильви.

– Разве рыбы сидят на лавке? – спросила у матери Урсула, и гостьи рассмеялись мелодичным, искристым смехом.

– Какое уморительное создание, – выговорила одна из них.

– Да, она ужасно смешная, – сказала Сильви.

– Да, она ужасно смешная, – сказала Сильви.

– Дети, – изрекла Маргарет, – всегда забавны, верно?

Не просто забавны, а намного более того, подумала Сильви, но как растолковать бездетной женщине всеохватность материнства? Рядом с подругами своего краткого девичества, прерванного спасительным замужеством, Сильви чувствовала себя умудренной опытом главой целого рода.

Тут появилась Бриджет и начала составлять чайную посуду на поднос. По утрам она ходила в полосатой ситцевой хламиде для работы по дому, а ближе к вечеру надевала строгое черное платье с белым воротничком и белыми манжетами, белый фартук и шапочку. Раньше она служила судомойкой, но теперь получила повышение. Когда Элис собралась под венец и взяла расчет, Сильви наняла в деревне косенькую тринадцатилетнюю Марджори, чтобы поручить ей всю черную работу. («А эти две не управятся? – мягко осведомился Хью. – Бриджет и миссис Г.? У нас ведь не дворец».

«Нет, не управятся», – ответила Сильви; на том и порешили.) Для Бриджет шапочка оказалась великовата и постоянно сползала на глаза. Вот и сейчас, шагая к дому по лужайке, Бриджет вдруг споткнулась оттого, что на миг ослепла по милости этой шапочки; балаганного падения чудом удалось избежать, и все потери свелись к серебряной сахарнице и щипцам, которые взмыли в воздух, разбрасывая вокруг кусочки сахара, будто слепые игральные кости. При виде такого конфуза Морис чуть не лопнул со смеху, и Сильви сказала: «Не глупи, Морис».

Она смотрела, как Боцман и Урсула подбирают рассыпанные кусочки сахара: Боцман – большим розовым языком, а Урсула – благовоспитанно, капризными щипцами. Боцман глотал сахар торопливо, не разгрызая. Урсула подолгу сосала каждый кусочек. Сильви подозревала, что Урсуле на роду написано быть белой вороной. В родительской семье Сильви была единственным ребенком, и сложные отношения между собственными детьми часто внушали ей тревогу.

– Приезжай в Лондон, – ни с того ни с сего сказала Маргарет. – Погостишь у меня пару дней. Мы чудесно проведем время.

– А дети? – растерялась Сильви. – Тем более у меня маленький. Не могу же я их оставить.

– А почему, собственно? – встряла Лили. – Разве нянюшка не справится?

– Нянюшки у нас нет, – ответила Сильви.

Тут Лили обвела глазами сад, будто надеясь высмотреть няню среди цветущих гортензий.

– Да и зачем она мне? – добавила Сильви. (Или воздержалась?) Материнство стало ее обязанностью, ее судьбой.

За неимением другого (а чего еще желать?) – ее жизнью. Сильви прижимала к груди будущее Англии.

Не так-то просто найти себе замену, если, конечно, твое отсутствие хоть чем-нибудь отличается от присутствия.

– Я ведь кормлю грудью, – продолжила Сильви.

Женщины потеряли дар речи. Лили невольно положила руку себе на грудь, словно защищая ее от посягательств.

– Так заведено от Бога, – сказала Сильви, хотя с утратой Тиффина утратила и веру в Бога.

Ей на помощь пришел Хью. Размашистым, целеустремленным шагом он пересек лужайку, весело спросил: «Ну, что тут у вас?» – подхватил на руки Урсулу и стал подбрасывать ее в воздух, но она поперхнулась куском сахара. С улыбкой обернувшись к

Сильви, он сказал:

– Твои подруги. – Как будто она забыла, кто они такие. – Вечер пятницы, – Хью опустил Урсулу на траву, – труды дневные подошли к концу, и солнце, как я вижу, вот-вот скроется за изгородью. Не желаете ли, прекрасные дамы, перейти от чая к чему-нибудь покрепче? К джину со специями, например?

Хью, у которого было четыре сестры, в обществе женщин чувствовал себя свободно. Одного этого хватало, чтобы завоевывать их симпатии. Сильви знала, что ему свойственно не флиртовать, а опекать, но порой задумывалась, куда может завести такой успех. А возможно, уже завел.

Мориса и Памелу удалось примирить.

Сильви поручила Бриджет перенести столик на небольшую, но удобную веранду, чтобы дети поужинали на воздухе:

гренки с икрой сельди и какая-то розовая масса, колыхавшаяся от малейшего движения. Это зрелище вызвало у Сильви приступ дурноты.

– Детский стол, – любовно произнес Хью, наблюдая за ужином своего потомства. – Австрия объявила войну Сербии, – продолжил он светским тоном, и Маргарет сказала:

– Как же это глупо. В прошлом году я ездила на выходные в Вену – там было изумительно. Отель «Империал» – знаете, наверное?

– Понаслышке, – ответил Хью.

Сильви знала не понаслышке, но промолчала.

День подернулся прозрачной паутинкой. Сильви, легко покачиваясь в алкогольном тумане, вдруг вспомнила о роковом пристрастии отца к дорогому коньяку, хлопнула в ладоши, будто убивая надоедливую мушку, и воскликнула: «Дети, спать пора!» – после чего стала смотреть, как Бриджет неуклюже толкает по траве тяжелую коляску. У Сильви вырвался вздох, и Хью помог ей подняться с кресла, а потом потрепал по щеке.

Она распахнула настежь крошечное оконце верхнего света в спальне малыша. Эту комнату называли детской, хотя она представляла собой не более чем закуток под стрехой, совершенно не подходящий для новорожденного, потому что летом там было душно, а зимой холодно. Как и Хью, Сильви считала, что детей нужно закалять с малых лет, дабы впоследствии они могли противостоять ударам судьбы. (Потеря чудесного дома в Мэйфере, любимого пони, веры во всеведущего Господа.) Устроившись в особом кресле с бархатным чехлом на пуговицах сзади, она кормила Эдварда.

– Тедди, – любовно нашептывала она, пока ребенок сосал грудь, причмокивал и, насытившись, потихоньку засыпал.

Больше всего Сильви любила своих детей в младенчестве, когда они еще гладенькие и чистые, как розовые подушечки на лапках котенка. Но этот малыш был необыкновенным. Она поцеловала его в пушистое темечко. В воздухе плыли какие-то слова.

– Все хорошее когда-нибудь кончается, – говорил Хью, сопровождая Лили и Маргарет в дом, к накрытому столу. – Полагаю, миссис Гловер, поэтическая натура, запекла нам электрического ската. Но прежде не угодно ли вам осмотреть мою дизель-генераторную установку?

Дамы щебетали, как глупышки-школьницы.

Урсулу разбудили восторженные крики и аплодисменты.

– Электричество! – услышала она возглас одной из материнских подруг. – Какое чудо!

Спала она в мансарде, в одной комнате с Памелой.

У них были одинаковые кровати, разделенные лоскутным ковриком и прикроватной тумбочкой. Памела во сне закидывала руки выше головы и часто вскрикивала, как от укола булавкой (излюбленная пытка Мориса). За стенкой с одной стороны спала миссис Гловер, храпевшая как паровоз, а с другой стороны – Бриджет, которая всю ночь бормотала. Боцман спал у девочек под дверью, ни на миг не теряя бдительности даже во сне. Иногда он тихонько скулил, не то от удовольствия, не то от страданий. В мансарде было тесно и беспокойно.

Позже Урсула проснулась еще раз, когда гостьи собрались уходить. («Уж больно чуткий у нее сон», – приговаривала миссис Гловер, словно это было изъяном, который необходимо исправить.) Выбравшись из кровати, Урсула пошлепала босиком к окну. Если бы она залезла на стул и высунула голову, что категорически запрещалось всем детям, то увидела бы, как Сильви и ее подруги идут по лужайке, а платья их мотыльками трепещут в наступающих сумерках. Хью поджидал у задней калитки, чтобы деревенской дорогой проводить дам к полустанку.

Время от времени Бриджет водила детей на станцию встречать отца – тот возвращался с работы поездом. Морис говорил, что, когда вырастет, станет машинистом, а может, исследователем Антарктиды, как сэр Эрнест Шеклтон, который как раз готовился к отплытию в свою великую экспедицию. А может, просто банкиром, как папа.

Хью работал в Лондоне, куда они изредка ездили всей семьей, чтобы вечером чопорно посидеть в гостиной у бабушки, в Хэмпстеде; задира Морис и Памела играли на нервах Сильви, отчего на обратном пути она вечно пребывала в мрачности.

Когда все ушли и голоса затихли вдалеке, Сильви двинулась через лужайку к дому, а тьма, эта летучая мышь, уже расправляла крылья. Незаметно для Сильви по ее следу деловито трусила лиса, которая вскоре нырнула в сторону и исчезла в кустах.

– Ты слышал? – встрепенулась Сильви. Облокотившись на подушку, она читала один из ранних романов Форстера. – Кажется, малыш забеспокоился.

Хью склонил голову набок. На мгновение он стал похожим на Боцмана.

– Ничего не слышу.

Обычно малыш ночью не просыпался. Он был ангелочком. Хотя и не в Царстве Небесном. К счастью.

– Пока что он лучше всех, – сказал Хью.

– Да, этого, пожалуй, оставим.

– Только на меня совсем не похож, – заметил Хью.

– Ты прав, – с готовностью подхватила она. – Ничего общего.

Хью рассмеялся, с чувством поцеловал жену и сказал:

– Спокойной ночи, давай гасить свет.

– Я, наверное, еще немного почитаю.

Однажды душным вечером – дело было через несколько дней – они отправились посмотреть жатву.

Сильви и Бриджет с девочками шли через поля;

Сильви несла малыша: Бриджет соорудила из шали перевязь. «Ни дать ни взять – ирландская крестьянка», – развеселился Хью. Дело было в воскресенье;

свободный от жестких оков финансового рынка, Хью лежал в плетеном шезлонге на веранде за домом, держа перед собой, как Псалтирь, «Альманах крикетиста».

Морис умчался сразу после завтрака. В свои девять лет он волен был ходить куда угодно и с кем угодно, хотя предпочитал компанию ровесников. Сильви не имела понятия, чем они занимались, но в конце дня сын всегда возвращался, перепачканный с головы до ног, да еще с какой-нибудь неаппетитной добычей – с банкой червей, дохлой птицей или иссушенным добела черепом мелкого зверька.

Солнце давно начало свой крутой подъем на небо, а они еще только выходили из дому, отягощенные ношей: малыш, корзины для пикника, пляжные шляпы, зонтики от солнца. Боцман, как уменьшенный пони, рысцой бежал рядом.

– Господи, мы как беженцы, – сказала Сильви. – Прямо Исход евреев из Египта.

– Евреев? – переспросила Бриджет, скривив свою невзрачную физиономию.

Тедди всю дорогу спал в импровизированной перевязи, пока они карабкались по ступенькам, перебираясь через каменные ограждения, и спотыкались на разбитой, иссушенной солнцем колее. Бриджет где-то зацепилась подолом за гвоздь и порвала платье, а потом стала жаловаться, что в кровь сбила ноги. Сильви подумывала снять корсет и бросить его на обочине – интересно, что подумал бы прохожий, завидев такой предмет. На нее внезапно нахлынули неуместные при ярком свете дня воспоминания о том, как Хью во время их медового месяца в Довиле высвобождал ее из шнуровки под доносившиеся из открытого окна крики чаек и быструю перебранку на французском между мужчиной и женщиной. Возвращаясь домой на пароходе, отходившем из Шербура, Сильви уже носила в себе крошечного гомункулуса, из которого впоследствии получился Морис, хотя в ту пору она еще пребывала в блаженном неведении..

– Мэм? – вывел ее из задумчивости голос Бриджет. – Миссис Тодд? Это ведь не коровы.

Они сделали остановку, чтобы полюбоваться тягловыми лошадьми Джорджа Гловера, Самсоном и Нельсоном, которые захрапели и стали трясти головами при виде незваной компании. Урсула перепугалась, но Сильви протянула каждому по яблоку, и мощные шайры бархатно-розовыми губами осторожно взяли угощение с ее ладони. Сильви сказала, что их масть называется «серая в яблоках» и что они куда красивее людей, а Памела спросила: «И детей?» – на что Сильви ответила: «Это уж точно» – и засмеялась.

Джордж был занят на уборке урожая. Заметив гостей, он широким шагом направился в их сторону.

– Мэм, – приветствовал он Сильви, сдернув с головы кепку и вытирая лоб носовым платком, красным в белый горошек.

Руки его до локтей облепили точки мякины. Волосы на руках выгорели на солнце и стали такого же цвета, как мякина.

– Жара, – сказал Джордж, хотя никто в этом не сомневался.

Он посмотрел на Сильви сквозь длинную прядь, которая вечно спадала на его прекрасные голубые глаза. Сильви вроде как зарделась.

Вдобавок к своей собственной провизии, которую составляли сэндвичи с селедочным паштетом, сэндвичи с лимонным джемом, имбирная шипучка и печенье с тмином, они положили в корзину остатки вчерашнего пирога со свининой, которые миссис Гловер послала сыну вместе с баночкой своего знаменитого овощного маринада. Печенье с тмином зачерствело, потому что Бриджет забыла убрать его в жестяную банку и на всю ночь оставила в душной кухне. «Не удивлюсь, если муравьи уже отложили в него яйца», – сказала миссис Гловер. Когда в дороге очередь дошла до этого печенья, Урсула принялась выковыривать и разглядывать бесчисленные зернышки тмина

– хотела убедиться, не муравьиные ли это яйца.

Работавшие в поле крестьяне устроили перерыв на обед, подкрепляясь преимущественно хлебом, сыром и пивом. Протягивая Джорджу пирог со свининой, Бриджет вспыхнула и захихикала. Памела шепнула Урсуле, что Морис говорит, будто Бриджет втюрилась в Джорджа, хотя обе они считали, что Морис – невеликий знаток сердечных дел. Пикник решили устроить прямо у кромки жнивья. Джордж непринужденно развалился на земле, откусывая гигантские куски пирога; Бриджет не сводила с него восхищенного взгляда, словно перед ней возлежал греческий бог; Сильви занималась малышом.

Она отошла в сторону, ища укромное место, чтобы покормить Тедди. Выросшим в Мэйфере девушкам из приличных семей не к лицу присаживаться у живой изгороди, обнажая грудь. В отличие от ирландских крестьянок. Сильви добрым словом поминала пляжный домик в Корнуолле. К тому времени, когда она зашла за кусты, Тедди уже надрывался от крика и воинственно сжимал кулачки, возмущенный несправедливостью этого мира. Не успел он прильнуть к материнской груди, как Сильви, случайно подняв взгляд, заметила Джорджа Гловера, идущего прямо к ней из рощицы. А тот, завидев ее, остановился, как встревоженный олень.

Вначале он застыл, а потом, приподняв кепку, выговорил:

– Жара-то не спадает, мэм.

– Да, это так, – резко бросила Сильви, а затем проводила глазами Джорджа, который поспешил в сторону запертой калитки, разрывавшей живую изгородь, что делила поле пополам, и легко перемахнул на другую сторону, как бывалый охотник через низкий плетень.

С безопасного расстояния они смотрели, как огромная жнейка с шумом пожирает пшеницу.

– Гипнотическое зрелище, правда? – сказала Бриджет, совсем недавно выучившая такие слова.

Сильви достала изящные золотые часики, предмет зависти Памелы, и ужаснулась:

– Боже, вы только посмотрите, который час, – хотя никто и не думал смотреть на циферблат. – Нужно возвращаться.

Когда они уходили, Джордж Гловер закричал: «Эй, постойте!» – и с легкостью догнал их, пробежав через поле. Он бережно нес что-то в кепке. Как оказалось, пару крольчат.

– Ой! – воскликнула Памела, едва не заплакав от восторга.

– Брошенные, – уточнил Джорж Гловер. – Посреди поля мыкались. Мать от них сбежала. Возьмите, а?

Каждой по одному.

Всю дорогу Памела несла обоих крольчат в подоле фартучка, гордо выставив их перед собой, как Бриджет – чайный поднос.

– Вас не узнать, – сказал Хью, когда они устало входили в садовую калитку. – С огоньком в глазах, обласканные солнцем. Прямо как настоящие селянки.

– Не обласканные, а обожженные, – посетовала Сильви.

Садовник занимался своей работой. Звали его Старый Том («Котов так называют, – сказала Сильви. – Неужели его когда-то звали Молодой Том?»). Трудился он шесть дней в неделю, попеременно на их участке и на соседском. Соседи, семейство Коул, обращались к нему «мистер Риджли». Какое именование он предпочитал, оставалось загадкой. Дом Коулов мало чем отличался от дома Тоддов, а мистер Коул, как и Хью, служил в банке.

– Иудеи, – говорила Сильви тем же тоном, каким произносила «католики»: будто была заинтригована, но слегка сбита с толку этой экзотикой.

– По-моему, они этим не занимаются, – отвечал Хью.

Урсула только удивлялась: чем «этим»? Вот Памела, например, занималась на рояле – каждый вечер, перед ужином, бренчала гаммы, которые били по ушам.

От рождения мистер Коул носил другую фамилию, совершенно неудобоваримую – по словам его старшего сына Саймона – для английского слуха. Средний сын, Дэниел, был приятелем Мориса. Хотя их родители не дружили семьями, детям это нисколько не мешало. Саймон, «зубрила» (как отзывался о нем Морис), по понедельникам, вечерами, помогал Морису по математике. Сильви не представляла, как отблагодарить его за этот каторжный труд, – видимо, ее озадачивал еврейский вопрос.

– А вдруг они воспримут мою благодарность как оскорбление? – рассуждала она. – Если предложить ему деньги, родители, чего доброго, решат, что это намек на их пресловутую скупость. Сласти могут оказаться несовместимыми с их пищевыми ограничениями.

– Да Коулы не практикуют, – стоял на своем Хью. – Они на такие мелочи не смотрят.

– Бенджамин очень даже смотрит, – возразила Памела. – Он вчера птичье гнездо высмотрел.

С этими словами она испепелила взглядом Мориса. Он прибежал, когда они с Бенджамином любовались чудесными, голубыми в коричневую крапинку яичками, выхватил их из гнезда и разбил о валун. Думал, это очень смешно. Памела запустила брату в голову маленьким (ну ладно, средних размеров) камнем. «Получай! – выкрикнула она. – Приятно, когда тебе скорлупу разбивают?» Теперь Морис ходил с глубокой раной и синяком на виске. «Упал», – отрезал он, когда Сильви спросила, как он поранился. Обычно он не упускал случая наябедничать на Памелу, но сейчас на свет мог выплыть его собственный грех, и ему бы здорово влетело от Сильви за разорение гнезда. Когда-то, застукав его за этим занятием, мать надрала ему уши. Сильви твердила, что природу нужно «чтить», а не уничтожать, но почитание, как ни прискорбно, было не в характере Мориса.

– Он – Саймон – учится играть на скрипке, верно? – спрашивала Сильви. – Евреи очень музыкальный народ, так ведь? Может, нужно ему ноты подарить или что-нибудь в этом духе.

Эта дискуссия о риске оскорбления иудаизма велась за завтраком. На лице Хью каждый раз отражалось некоторое удивление оттого, что дети сидят с ним за одним столом. Его самого до двенадцати лет кормили в детской и не допускали за родительский стол. Он был послушным воспитанником деловитой няньки, которая соблюдала у них в Хэмпстеде строгий порядок. А Сильви, наоборот, в детстве ужинала поздно: ей подкладывали шаткую стопку подушек и давали Canard la presse16; мерцание свечей, отблески столового серебра и родительские беседы навевали на нее дремоту. Детство ее, как она теперь стала подоУтка под коньячно-кровяным соусом (фр.).

зревать, было не вполне типичным.

Старый Том распахивал двухъярусным плугом канаву, чтобы, как он объяснил, сделать новую грядку для спаржи.

Хью давно отложил «Альманах» и собирал малину, вознамерившись наполнить доверху белую эмалированную миску, хорошо знакомую девочкам: Морис в последнее время держал в ней головастиков, но Памела с Урсулой помалкивали.

Налив себе стакан пива, Хью сказал:

– От садовых работ сильная жажда.

И все засмеялись. Кроме Старого Тома.

Миссис Гловер тоже вышла в сад и потребовала, чтобы Старый Том накопал картошки на гарнир к мясу.

При виде крольчат она зафыркала:

– Кожа да кости – даже на жаркое не хватит.

Памела ударилась в крик и успокоилась только от глотка отцовского пива.

Они с Урсулой нашли в саду укромное местечко и устроили там гнездо: выстлали дно травой и ватой, украсили опавшими розовыми лепестками и бережно посадили туда крольчат. Памела, у которой был хороший слух, спела им колыбельную, но они и без того спали с той самой минуты, когда Джордж Гловер вручил их сестрам.

– Наверное, они слишком малы, – сказала Сильви.

Слишком малы для чего? – не поняла Урсула, но Сильви не стала объяснять.

Сидя на лужайке, они ели малину со сливками и сахаром. Поглядев в синее-синее небо, Хью спросил:

– Слышали гром? Приближается сильнейшая гроза, я чувствую. А ты чувствуешь, Старый Том? – Он поднял голос, чтобы было слышно в огороде. Хью считал, что садовнику положено разбираться во всех погодных явлениях.

Старый Том не ответил и продолжал пахать.

– Глухой, – сказал Хью.

– Вовсе нет.

Сильви разминала малину с густыми сливками – получалось очень красиво, похоже на кровь, – и вдруг ей вспомнился Джордж Гловер. Сын земли. Могучие квадратные ладони; великолепные лошади, серые в яблоках, как увеличенные до гигантских размеров лошадки-качалки. А как он раскинулся во время обеда на травянистом пригорке – словно натурщик, с которого Микеланджело писал Адама для Сикстинской капеллы, разе что тянулся он к очередному куску пирога, а не к руке Спасителя. (Когда отец возил ее в Италию, Сильви поражалась обилию обнаженной мужской плоти, выставленной на всеобщее обозрение под видом искусства.) Она вообразила, как кормит Джорджа Гловера с ладони яблоками, и ее разобрал смех.

– Что такое? – спросил Хью, а Сильви ответила:

– До чего же хорош собой этот Джордж Гловер.

– Значит, его усыновили, – сказал Хью.

Той ночью в постели Сильви отложила Форстера в угоду менее интеллектуальному занятию; разгоряченные конечности сплелись на супружеском ложе, и получился скорее пыхтящий олень, нежели парящий в небе жаворонок. Но она поймала себя на том, что думает не о гладком, жилистом теле Хью, а о больших, мускулистых, кентавровых конечностях Джорджа Гловера.

– Ты сегодня такая… – в изнеможении начал Хью и вгляделся в карниз спальни, будто отыскивая там подходящее слово. – Живая, – закончил он некоторое время спустя.

– Свежий воздух творит чудеса, – сказала Сильви.

С огоньком в глазах, обласканные солнцем, подумала она, уютно погружаясь в сон, но тут в голову непрошено пришел Шекспир: «Дева с пламенем в очах или трубочист – все прах», и ей вдруг стало страшно.

– А вот наконец и гроза, – сказал Хью. – Выключить свет?

Воскресным утром Сильви и Хью вскочили как ужаленные, заслышав вопли Памелы. Та, проснувшись ни свет ни заря, в радостном волнении потащила сестренку в сад, где они обнаружили, что крольчата исчезли; остался лишь один крошечный пушистый хвостик, похожий на помпон, – белый, в красных пятнах.

– Лисицы, – с некоторым удовлетворением произнесла миссис Гловер. – А чего вы хотели?

Январь 1915 года

– Слыхали новости? – спросила Бриджет.

Сильви со вздохом отложила в сторону письмо от Хью – несколько хрупких, как сухая листва, страниц.

После его ухода на фронт минули считаные месяцы, а она уже не помнила своего замужества. Хью служил капитаном в Легком пехотном полку Оксфордшира и Букингемшира. А не далее как летом он еще служил в банке. Какая нелепость.

От него приходили жизнерадостные, обтекаемые письма («Солдаты – молодцы, они проявляют такую стойкость»). На первых порах солдаты звались у него по именам («Берт», «Альфред», «Уилфред»), но после битвы на Ипре стали просто «солдатами», и Сильви могла только догадываться, какая судьба постигла Берта, и Альфреда, и Уилфреда. Хью никогда не упоминал ни смерть, ни потери; можно было подумать, люди просто выбрались за город, на пикник.

(«Всю неделю дождь. Под ногами слякоть. Надеюсь, вам больше повезло с погодой, чем нам!»)

– На войну? Ты уходишь на войну? – вскричала Сильви, когда он записался добровольцем, и сама поразилась: до сих пор она ни разу не повысила на него голос. И видимо, напрасно.

Если уж началась война, объяснил ей Хью, он не захочет в будущем оглядываться назад и сознавать, что отсиживался дома, пока другие защищали честь своей страны.

– Возможно, это будет единственное приключение в моей жизни, – сказал он.

– Приключение? – Сильви не поверила своим ушам. – А как же твои дети, твоя жена?

– Но я иду на это ради вас, – ответил он с утонченным видом обиженного, непонятого Тезея; в тот миг Сильви охватила острая неприязнь. – Чтобы защитить родной дом, – упорствовал Хью. – Защитить все, во что мы верим.

– А мне показалось, я слышала слово «приключение», – бросила Сильви, поворачиваясь к нему спиной.

Несмотря ни на что, она все же поехала в Лондон его проводить. Их стиснула огромная, размахивающая флагами толпа, которая горланила так, словно война уже подошла к победному концу. Сильви поразилась ярому патриотизму собравшихся на платформе женщин: неужели война не делает женщин пацифистками?

Хью прижимал ее к себе, как юный влюбленный, и только в самый последний момент запрыгнул в эшелон. И сразу растворился среди кишения людей в военной форме. Его полк, решила она. Какая нелепость.

Подобно всей этой толпе, муж излучал безграничную, идиотскую жизнерадостность.

Когда паровоз медленно сдвинулся с места, возбужденная толпа с одобрительным ревом стала еще неистовее размахивать флагами, подбрасывая в воздух шляпы и шляпки. Сильви слепо провожала глазами вагонные окна, которые двигались все быстрее и быстрее, пока не слились в одно сплошное пятно. Она так и не высмотрела Хью, а он, как она понимала, не увидел ее.

Задержавшись на опустевшем перроне, Сильви смотрела вслед черной точке, в которую превратился поезд.

Сейчас она не стала больше возвращаться к письму и взялась за вязанье.

– Новости-то слыхали? – не отставала Бриджет.

Она сервировала чайный стол. Сильви хмуро смотрела на вязальные спицы, так и не решив, есть ли у нее желание выслушивать новости из уст Бриджет. В этом ряду нужно было убавить одну петлю на рукаве фасона реглан – Сильви вязала Морису практичный серый джемпер. Теперь все женщины каждую свободную минуту хватались за вязанье: шарфы и варежки, перчатки, носки и шапки, безрукавки, свитеры – лишь бы мужчины не мерзли.

Миссис Гловер вечерами пристраивалась у кухонной плиты и вязала огромные рукавицы – такие налезли бы на копыта тягловых лошадей Джорджа. Предназначались они, конечно, не для Самсона с Нельсоном, а для их хозяина, который – при каждом удобном случае гордо заявляла миссис Гловер в пику Сильви

– ушел на фронт первым. Даже судомойка Марджори поддалась всеобщему увлечению и после обеда принималась довязывать какую-то вещь, похожую на кухонную тряпку, хотя назвать это вязаньем можно было лишь с большой натяжкой. «Дырок много, шерсти мало», – припечатала миссис Гловер, а потом отвесила девчонке подзатыльник и велела не отлынивать от хозяйственных дел.

Бриджет один за другим выдавала какие-то бесформенные носки – вывязать пятку было ей не по уму

– для своего нового возлюбленного. Она «отдала свое сердце» некоему конюху из Эттрингем-Холла; звали его Сэм Веллингтон.

– Старый перечник, ясное дело, – приговаривала она по нескольку раз в день, хохоча до упаду над собственной шуткой.

Бриджет посылала Сэму Веллингтону сентиментальные открытки, на которых были изображены парящие в воздухе ангелы, а внизу – плачущие у себя в гостиных женщины за накрытыми синелью столиками. Сильви как-то намекнула Бриджет, что на фронт, видимо, предпочтительнее посылать более жизнерадостные изображения.

На своем убогом туалетном столике Бриджет держала сделанный в фотостудии портрет Сэма Веллингтона. Он стоял на почетном месте, рядом со старым набором, состоящим из щетки для волос и гребня, которые отдала ей Сильви, получив от Хью ко дню рождения несессер с серебряными туалетными принадлежностями.

Прикроватную тумбочку миссис Гловер украшало аналогичное изображение Джорджа. Облаченный в военную форму и робеющий перед объективом, Джордж Гловер, совсем не похожий на Адама из Сикстинской капеллы, вытянулся во фрунт на фоне драпировки, напомнившей Сильви побережье Амальфи.

Сильви размышляла о том, что все новобранцы прошли через один и тот же ритуал, дабы подарить на память матери или возлюбленной свою фотографию, которая для многих так и останется единственной.

– А вдруг его убьют, – говорила Бриджет о своем суженом, – я хоть вспомню, какой он с лица.

У Сильви было множество фотографий Хью. Он тщательно документировал свою жизнь.

Все дети, кроме Памелы, были наверху. Тедди спал в колыбели, а если и не спал, то, во всяком случае, не жаловался. Морис и Урсула занимались неизвестно чем – Сильви не вникала, коль скоро в утренней гостиной царила тишина, изредка прерываемая подозрительным стуком в потолок и доносившимся из кухни лязгом тяжелой утвари: это миссис Гловер выражала свое неудовольствие – то ли войной, то ли неумехой Марджори, то ли всем сразу.

Когда на континенте разгорелись боевые действия, все завтраки, обеды и ужины были перенесены в утреннюю гостиную: обеденный стол в георгианском стиле выглядел недопустимой роскошью в пору военного лихолетья; теперь они обходились небольшим кофейным столиком («Можно подумать, это победу принесет», – фыркала миссис Гловер).

Сильви сделала знак Памеле, и та послушно выполнила беззвучное распоряжение матери: обойти вокруг стола следом за Бриджет и переложить столовые приборы. Бриджет не могла уразуметь, какие предметы сервировки кладутся справа, какие слева, и не различала верх и низ.

Памела вносила свой вклад в поддержу экспедиционных сил тем, что без устали вязала серые шарфы немыслимой и ненужной длины. Усидчивость старшей дочери приятно удивила Сильви. Для будущего девочки это очень полезное качество. Сильви, упустив петлю, чертыхнулась, чем напугала Памелу и Бриджет.

– Ну, какие там новости? – с неохотой спросила она.

– Норфолк бомбят с воздуха, – сообщила Бриджет, гордясь своей осведомленностью.

– Бомбят с воздуха? – Сильви подняла голову от вязанья. – Норфолк?!

– Налет дирижаблей, – авторитетно пояснила Бриджет. – Вот что немчура творит. Им все равно, кого убивать. Злыдни. Они в Бельгии детишек пожирают.

– Ну… – Сильви поддела упущенную петлю, – это, видимо, некоторое преувеличение.

Памела застыла, держа в одной руке десертную вилку, а в другой ложку, как будто готовилась к атаке на тяжелый пудинг миссис Гловер.

– Пожирают? – в ужасе переспросила она. – Детишек?

– Нет, – строго одернула ее Сильви. – Не говори глупостей.

Из недр кухни миссис Гловер крикнула Бриджет, и та ринулась на зов.

Сильви услышала, как Бриджет, в свою очередь, кричит играющим наверху детям:

– Ужин на столе!

Памела со вздохом умудренной жизнью особы уселась за стол и, безучастно уставившись на скатерть, проговорила:

– Я скучаю по нашему папе.

– Я тоже, милая, – сказала Сильви. – Ну, не грусти, сходи за остальными, пусть моют руки.

Под Рождество Сильви собрала для Хью объемистую посылку: обязательные носки и перчатки, связанный Памелой шарф невообразимой длины, а в качестве альтернативы – двухслойное кашне из тонкой шерсти, собственноручно связанное Сильви и окропленное ее любимыми духами, «Ла Роз Жакмино», чтобы муж вспоминал о доме. В ее воображении Хью, доблестный рыцарь, надевал это кашне под доспехи, перед тем как в бою защитить честь прекрасной дамы. Грезы о рыцарстве сами по себе согревали душу, отгоняя темные мысли. Как-то в ветреную пору она отправились с детьми на выходные в Бродстерс; для тепла они надели гетры, безрукавки и вязаные шлемы; по воде до слуха доносился грохот артиллерийской канонады.

В рождественскую посылку положили также кекс с изюмом, испеченный миссис Гловер, жестянку слегка кривобоких мятных пастилок, приготовленных Памелой, сигареты, бутылку хорошего солодового виски и томик стихов – антологию английской поэзии, большей частью пасторальной, не вызывающей слишком сильных переживаний, – а вдобавок маленькую поделку Мориса (самолетик, вырезанный из пробкового дерева) и рисунок Урсулы: синее небо, зеленая трава и с трудом угадываемая собака. «Боцман», – на всякий случай вывела Сильви по верхнему краю. Дошла ли до Хью эта посылка, она не знала.

Рождество получилось безрадостным. К ним приехала Иззи, которая без умолку трещала ни о чем (точнее, о себе), а потом объявила, что записалась в Добровольческий медицинский отряд и сразу после праздников отбывает во Францию.

– Но, Иззи, – возразила Сильви, – ты же не умеешь ни ухаживать за ранеными, ни стряпать, ни печатать на машинке – ничего путного.

Укор прозвучал более резко, чем ей хотелось, но Иззи, этой кукушке, все было нипочем. («Вертихвостка», – вынесла свой вердикт миссис Гловер.)

– Коли так, – сказала Бриджет, узнав, что Иззи будет служить милосердию, – мы в этой войне и до Великого поста не дотянем.

О своем ребенке Иззи не обмолвилась ни словом.

Его усыновили какие-то немцы; по расчетам Сильви, он считался гражданином Германии.

Даже странно:

немногим младше Урсулы – и уже, по официальным меркам, враг.

Перед Новым годом все дети, один за другим, слегли с ветрянкой. Когда на лице у Памелы проступила первая оспинка, Иззи ближайшим поездом укатила в Лондон. Вот тебе и Флоренс Найтингейл, с досадой сказала Сильви, обращаясь к Бриджет.

Урсула, со своими коротковатыми, неловкими пальчиками, тоже не осталась в стороне от всеобщей страсти к вязанию. На Рождество она получила в подарок французский набор для рукоделия в форме деревянной куклы по имени La Reine Solange; Сильви объяснила, что это означает «королева Соланж», хотя и «сомневалась» в существовании такой исторической фигуры. Королева Соланж была раскрашена в королевские цвета, а на голове у нее красовалась затейливая корона, сквозь которую пропускались шерстяные нити. Урсула оказалась образцовой подданной и все свободное время, которого у нее было хоть отбавляй, посвящала вязанию длинных кривых полос, из которых потом свивала салфетки и кособокие грелки на чайник. («А дырочки где же? Для носика, для ручки?» – недоумевала Бриджет.)

– Чудесно, милая, – хвалила Сильви, разглядывая салфетку, которая лениво, будто спросонья, разматывалась у нее в руках. – Без ученья нет уменья, запомни.

– Ужин на столе!

Урсула не откликалась. Сидя на кровати, она сосредоточенно прислуживала ее величеству королеве Соланж – пропускала пряжу сквозь корону. «Не выбрасывать же», – сказала Сильви про эту ветхую, с узелками, бежевую шерсть.

Морису пришла пора возвращаться в школу, но изза ветрянки он задержался дома и переносил болезнь тяжелее, чем все остальные: щеки у него до сих пор оставались рябыми, будто их поклевали птицы.

– Еще с недельку посидите дома, молодой человек, – сказал ему доктор Феллоуз, но в глазах Урсулы старший брат был здоров как бык.

Он метался из комнаты в комнату, томясь от скуки, словно тигр в неволе. Найдя под кроватью домашнюю туфельку Урсулы, стал гонять ее, как футбольный мяч. Потом схватил любимую вещицу Памелы – китайскую статуэтку, изображавшую даму в кринолинах, – и подбросил к потолку, да так, что фигурка с тревожным «дзинь» ударилась о матовое стекло люстры.

Выронив из рук вязанье, Урсула в ужасе зажала рот ладошками. Дама в кринолинах мягко приземлилась на стеганое атласное одеяло Памелы, но Морис уже успел схватить оставшуюся без присмотра деревянную королеву и стал кружить с ней по комнате, изображая из нее самолет. Урсула провожала глазами королеву Соланж, за которой тонким хвостиком развевалась торчащая изнутри шерстяная нить.

И тут Морис совершил самый отвратительный поступок. Он распахнул мансардное оконце и, впустив в комнату незваный холод, швырнул деревянную королеву во враждебный мрак.

Урсула без промедления подтащила к окошку стул, забралась на него и высунулась наружу. В омуте света, падавшего из окна, ей удалось разглядеть королеву Соланж, которая застряла в шиферном желобе между двумя скатами крыши.

А Морис уже стал индейцем: с воинственным кличем он прыгал с кровати на кровать.

– Кому сказано – ужин на столе! – более настойчиво прокричала Бриджет с нижней лестничной площадки.

Урсуле было не до них; ее храброе сердечко стучало как молот, когда она протискивалась сквозь мансардное оконце (задача не из легких), твердо решив спасти свою повелительницу. Не успела она поставить ноги в тапочках на обледенелый шифер, как опора заскользила прочь. Со слабым криком Урсула потянулась к вязальной королеве, проносясь мимо, словно на санках, только без санок. Заграждения на крыше не было; ничто не смогло затормозить спуск, и Урсула, разогнавшись, вылетела в объятия черных крыльев ночи. С ощущением стремительности, почти радости, она упала в бездонный воздух – и все закончилось.

Наступила темнота.

Снег 11 февраля 1910 года Маринованные овощи своим зловещим цветом наводили на мысль о желтухе. Доктор Феллоуз перекусывал за кухонным столом в чаду керосиновой лампы. На кусок хлеба с маслом он нанес горки острого овощного маринада, а сверху накрыл ломтем жирной ветчины. У него дома в прохладе кладовой дожидался копченый свиной бок. Свинью он выбрал сам, съездив на ферму: доктор Феллоуз видел перед собой не домашнее животное, а пособие по анатомии – филейная часть, окорок, щеки, грудинка, мощные ноги, пригодные для варки. Плоть. Он задумался о новорожденной, которую вырвал из лап смерти, чикнув хирургическими ножницами. «Чудо жизни», – равнодушно объяснил он неотесанной девчонке-ирландке, служившей в этом доме. («Бриджет, сэр».)

– Придется мне здесь заночевать, – добавил он. – Метель.

На уме у него было множество мест, куда более располагающих к ночлегу, чем Лисья Поляна. Что за название? Зачем увековечивать места обитания хитрого зверя? В молодости доктор Феллоуз увлекался псовой охотой на лис. Он стал размышлять, проскользнет ли поутру молоденькая горничная к нему в комнату, неся на подносе чай с гренками. Нальет ли из кувшина в таз горячей воды, чтобы перед жарко натопленным камином потереть ему спину, как десятилетия назад делала его матушка. Доктор Феллоуз был фанатично предан своей супруге, но мысли его зачастую выходили из-под контроля.

Бриджет, идя впереди с зажженной свечой, проводила его наверх. Пламя то ярко вспыхивало, то начинало отчаянно моргать. Доктор Феллоуз, следуя за костлявым девичьим задом, вошел в холодную гостевую спальню.

Горничная зажгла стоявшую на комоде свечку и тут же нырнула в темную утробу коридора, торопливо бросив:

– Спокойной ночи, сэр.

Доктор ворочался в холодной постели; маринованные овощи явно пошли не впрок. Он бы дорого дал, чтобы сейчас оказаться дома, рядом с теплым, дородным телом миссис Феллоуз. От этой женщины, которую природа не наделила изысканной внешностью, всегда чуть-чуть попахивало жареным луком. Иногда в этом даже была какая-то приятность.

Война 20 января 1915 года

– Идете вы или нет? – рассердилась Бриджет. Держа на руках Тедди, она остановилась у порога. – Сто раз вам повторять: ужин на столе. – (Тедди заворочался в тисках ее рук. Морис даже бровью не повел:

его сейчас занимали тонкости воинственной пляски индейцев.) – Бога ради, Урсула, отойди от окна. А окно-то почему нараспашку? Холодно ведь, околеть можно.

Урсула собиралась слазать за королевой Соланж, чтобы не оставлять ее на пустыре крыши, но отчего-то медлила. Чуть-чуть засомневалась, неловко оступилась, подумала, что крыша очень высокая, а ночь совсем непроглядная. Тут прибежала Памела и объявила: «Мама велела мыть руки и садиться за стол», а за ней подоспела Бриджет со своим вечным «Ужин на столе!» – и все надежды на спасение коронованной особы рухнули.

– А ты, Морис, – продолжала Бриджет, – прямо как дикарь.

– Я и есть дикарь, – подтвердил он. – Индеец из племени апачей.

– По мне – будь ты хоть королем готтентотов, да только УЖИН НА СТОЛЕ.

Издав последний боевой клич, Морис с грохотом ринулся вниз по лестнице, а Памела взяла старый сачок для игры в лакросс, привязала его к трости и выудила королеву Соланж из ледяного ущелья.

На ужин была отварная курица. Для Тедди – яйцо в мешочек. Сильви вздохнула. Поскольку они теперь держали кур, это в той или иной мере определяло их стол. Курятник и проволочный вольер устроили на том месте, где до войны предполагалось посадить спаржу.

Старый Том больше у них не появлялся, хотя до Сильви доходили слухи, что «мистер Риджли» продолжает работать у их соседей – семейства Коул. Видно, ему все-таки пришлось не по нраву обращение «Старый Том».

– Это наша курочка? – спросила Урсула.

– Нет, милая, – ответила Сильви. – Что ты.

Курятина оказалась жесткой и волокнистой. Стряпня миссис Гловер заметно ухудшилась после того, как Джордж пострадал при газовой атаке. Он до сих пор лежал в полевом госпитале во Франции; когда Сильви спросила, насколько тяжело его состояние, миссис Гловер ответила, что не знает.

– Какой ужас, – сказала тогда Сильви.

А сама подумала: окажись ее собственный сын в беде, да еще на чужбине, она бы тут же бросилась на поиски. Выхаживала бы его, утешала. Ну, возможно, не Мориса, но уж Тедди – непременно. Когда она представила, как Тедди лежит в госпитале, раненый, беспомощный, у нее защипало глаза.

– Мамочка, тебе плохо? – забеспокоилась Памела.

– Вовсе нет, – сказала Сильви, отделяя вильчатую косточку и протягивая ее Урсуле, чтобы та загадала желание, но Урсула сказала, что не умеет. – Ну, вообще говоря, полагается желать, чтобы все наши мечты сбывались, – пояснила Сильви.

– А сны? – в тревоге спросила Урсула.

– А сны? – спросила Урсула, вспоминая огромную газонокосилку, что преследовала ее всю ночь, и племя индейцев, которые, привязав ее к шесту, стали вкруг и начали целиться в нее из луков.

– Это наша курица, правда? – сказал Морис.

Урсула относилась к домашней птице с нежностью:

ей нравилось, что в курятнике теплая солома, на которой разбросаны перышки, нравилось шарить под плотными, теплыми куриными животами, чтобы найти такое же теплое яичко.

– Генриеттой звали, правда? – не унимался Морис. – Самая старая. Миссис Гловер давно говорила:

пора ей в кастрюлю.

Урсула присмотрелась к содержимому своей тарелки. Генриетта была ее любимицей. Жесткий ломтик белого мяса не давал никаких подсказок.

– Генриетта? – в ужасе взвизгнула Памела.

– Ты ее зарезала? – не отставал Морис от Сильви. – Крови много было?

Несколько раз в курятник забирались лисы. Сильви удивлялась, что куры такие глупые. Не глупее людей, парировала миссис Гловер. А ведь лисы прошлым летом утащили и крольчонка Памелы. Джордж Гловер спас пару крольчат, и Памела устроила для своего гнездышко в саду, а Урсула тогда воспротивилась, унесла своего питомца в комнату и поселила в кукольном домике, где он учинил разгром да еще оставил на полу свой помет, будто россыпь крошечных лакричных шариков. При виде такого безобразия Бриджет переселила крольчонка в сарай, где тот и сгинул.

На сладкое подали пудинг с джемом и сладкой подливкой; джем был из своей малины, собранной минувшим летом. От лета теперь остались одни мечты, говорила Сильви.

– Детский трупик, – сказал Морис с той жуткой развязностью, какая процветала в школе-пансионе. С набитым ртом он объяснил: – Так у нас в школе пудинг с джемом называется.

– Что за манеры, Морис, – сделала ему замечание Сильви. – И прошу тебя, не говори таких гнусностей.

– Детский трупик? – переспросила Урсула, выронив ложку и в ужасе глядя на свою тарелку.

– Немцы их едят, – мрачно выговорила Памела.

– Пудинги? – удивилась Урсула. Все едят пудинги, почему же немцы, хоть и враги, должны быть исключением?

– Да нет, детей, – сказала Памела. – Но только бельгийских.

Сильви рассмотрела белесый пудинг с кровавой прожилкой джема и содрогнулась. Утром у нее на глазах миссис Гловер с безразличием палача перебила Генриетте шею палкой от швабры. А куда денешься, подумала Сильви.

– Нынче война, – сказала миссис Гловер. – И нечего тут рассусоливать.

Памела не собиралась отступаться.

– Скажи, мама, – вполголоса требовала она, – это была Генриетта?

– Нет, солнышко, – отвечала Сильви. – Даю честное слово: это была не Генриетта.

Дальнейшее выяснение истины прервал настойчивый стук в дверь черного хода. Все переглянулись и замерли, будто застигнутые на месте преступления.

Урсула ничего не поняла.

– Только бы не дурная весть, – выговорила Сильви.

Ее опасения оправдались. Из кухни донесся душераздирающий крик. Сэм Веллингтон, старый конюх, погиб на фронте.

– Страшная война, – прошептала Сильви.

Памела отдала Урсуле остатки скрученной в четыре нити бежевой мериносовой шерсти, и Урсула пообещала, что королева Соланж в благодарность за свое спасение пожалует Памеле салфеточку под стакан с водой.

Укладываясь спать, они поставили на прикроватную тумбочку даму в кринолинах и королеву Соланж

– бок о бок, в знак их доблести перед лицом врага.

Перемирие Июль 1918 года День рождения Тедди. Появившегося на свет под знаком Рака. Покрытый тайной знак, сказала Сильви, хотя считала, что все эти гороскопы «сущий вздор». А Бриджет подхватила: «Уж четыре года как», – наверное, в этом был какой-то юмор.

Сильви и миссис Гловер готовили небольшой праздник, «сюрприз». Ко всем своим детям Сильви относилась с теплотой (ну, может быть, к Морису – в меньшей степени), но Тедди она просто боготворила.

Тедди понятия не имел, что у него скоро день рождения: всем велено было помалкивать. Урсула даже не представляла, насколько трудно хранить тайну. Но Сильви знала толк в таких делах. Она распорядилась, чтобы «виновника торжества» на время приготовлений увели гулять.

Памела обиделась, что для нее никогда не устраивали день рождения с сюрпризом, и Сильви сказала:

– А как же, устраивали, ты просто забыла.

Неужели? Не имея возможности это проверить, Памела нахмурилась. А Урсула вообще не представляла, что такое сюрпризы. Прошлое путалось у нее в голове, а не выстраивалось в линию, как у Памелы.

Бриджет скомандовала:

– Все идем гулять.

А Сильви добавила:

– Вот-вот, отнесите миссис Доддс пару баночек джема, хорошо?

Накануне, засучив рукава и повязав голову косынкой, она весь день помогала миссис Гловер варить малиновый джем: ягоды из своего сада укладывались в медные тазы и засыпались сэкономленным сахаром, который выдавался по карточкам.

– Как на военном заводе, – говорила Сильви, наполняя кипящим джемом шеренги стеклянных банок.

– Ой уж, – бормотала себе под нос миссис Гловер.

В этом году они собрали небывалый урожай; Сильви начиталась книг по выращиванию плодово-овощных культур и стала заправской садовницей. Миссис Гловер мрачно твердила, что ягоды сами растут, а за цветную капусту некоторым лучше не браться. Для тяжелых садовых работ Сильви нанимала Кларенса Доддса, друга покойного конюха, Сэма Веллингтона.

До войны Кларенс служил помощником садовника в «Холле». Теперь он был комиссован по ранению, и половину его лица скрывала жестяная маска; работать, по собственному признанию, он хотел бы в бакалейной лавке. Урсула впервые столкнулась с ним в огороде, когда он вскапывал грядку под морковь. Стоило ему обернуться, как у нее вырвался непочтительный крик от одного его вида. На маске был нарисован широко распахнутый голубой глаз – под цвет единственного уцелевшего.

– Даже лошади шарахаются, веришь? – сказал он и заулыбался.

По мнению Урсулы, лучше бы он этого не делал:

маска не закрывала ему рот. Сморщенные губы представляли собой диковинное зрелище, как будто их на скорую руку приметали после его рождения.

– Немногим так повезло, – сказал он ей. – Артиллерийский огонь, будь он неладен.

Урсула не поняла, в чем же тут везенье.

Едва над морковной грядкой зазеленели нежные перистые ростки, как Бриджет начала гулять с Кларенсом. К тому времени, как подоспел картофель сорта «Король Эдуард», Бриджет и Кларенс объявили о помолвке; у жениха не было денег на кольцо для невесты, и Сильви отдала Бриджет перстенек, который берегла «с незапамятных времен», но не носила.

– Обыкновенная безделушка, невеликой ценности, – сказала она, хотя перстень этот купил ей Хью на Нью-Бонд-стрит к рождению Памелы – и не постоял за ценой.

Фотопортрет Сэма Веллингтона отправился в старый деревянный ящик, стоявший в сарае.

– Ни сохранить, ни выбросить, – поделилась Бриджет с миссис Гловер.

– А ты в землю зарой, – посоветовала миссис Гловер, отчего у Бриджет по спине побежали мурашки. – Будет тебе черная магия.

Они направлялись к дому миссис Доддс, нагруженные банками джема и великолепным пурпурным букетом душистого горошка, – Сильви очень гордилась своими достижениями.

– Если миссис Доддс заинтересуется, скажешь: это сорт «Сенатор», – наставляла она Бриджет.

– Не заинтересуется, – ответила Бриджет.

Морис, естественно, с ними не пошел. После завтрака он схватил рюкзак с сухим пайком, оседлал велосипед и на весь день умчался куда-то с приятелями. Урсула и Памела очень мало интересовались делами Мориса, а он и вовсе не интересовался жизнью сестер. Хорошо, что у них был младший брат, Тедди, совершенно другой: верный и преданный, как песик, и такой же заласканный.

Мать Кларенса до сих пор трудилась в «Холле» на «полуфеодальных началах», как выражалась Сильви, и жила на территории поместья, в старой убогой хижине, где пахло затхлой водой и мокрой штукатуркой. Клеевая краска на вечно сыром потолке вздулась опухолями, как от чумы. От чумки в прошлом году умер Боцман; он покоился под бурбонской розой, которую Сильви специально выписала для его могилы.

– Это сорт «Луиза Одье», – сказала она. – Если вам интересно.

Теперь у них была другая собака, вертлявая, помесь грейхаунда и колли; взяли ее щенком и назвали Трикси, но лучше, наверное, было бы дать ей имя Беда, потому что Сильви, завидев ее, со смехом говорила: «Ох, беда моя». Памела сама видела, как миссис Гловер прицельно пнула Трикси тяжелым башмаком; Сильви пришлось «вступиться». Бриджет не разрешила детям взять Трикси к миссис Доддс – сказала, что потом жалоб не оберешься.

– Она не верит, что собаки – хорошие, – объяснила Бриджет.

– Собака – это не предмет веры, – заметила Сильви.

Кларенс встречал их у ворот поместья. Господский дом стоял в нескольких милях оттуда, в самом конце вязовой аллеи. Хозяева, семейство Донт, жили там из поколения в поколение, но со временем стали наезжать все реже – только для того, чтобы открыть какой-нибудь праздник или благотворительный базар и мимолетно почтить своим присутствием ежегодную рождественскую елку в местном клубе. У них была своя часовня, так что в церкви они не появлялись; потеряв на войне троих сыновей, одного за другим, они вообще не появлялись на людях и, можно сказать, удалились от мира.

Жестяное лицо Кларенса («Оцинкованная медь», – поправлял он) приковывало все взгляды. Дети боялись, как бы он случайно не сдернул маску. Снимает ли он ее перед сном? А если Бриджет станет его женой, увидит ли она тот ужас, что скрывается под маской? «Не то страшно, что там есть, – подслушали они, когда Бриджет разоткровенничалась с миссис Гловер, – а то, чего нету».

Миссис Доддс («Старая матушка Доддс», называла ее Бриджет, – можно было подумать, так начинался детский стишок) заварила для взрослых чай; Бриджет потом сказала – «жидкий, что овечья вода». Сама она любила заварку покрепче, «чтоб ложка в ней стояла».

Ни Памела, ни Урсула так и не поняли, что такое овечья вода, но звучало это довольно интересно. Вооружившись половником, миссис Доддс подвинула к себе необъятный эмалированный кувшин и налила детям жирного парного молока, еще теплого, прямо из-под коровы. Урсулу затошнило. «Ишь раздобрилась», – прошипела миссис Доддс сыну, когда ей вручили банки с джемом, а Кларенс упрекнул: «Мама!» Душистый горошек она сунула Бриджет, и та стояла с букетом, как невеста, пока миссис Доддс не прикрикнула: «В воду поставь, тетеха!»

– Коврижку? – предложила мать Кларенса и раздала им тонкие ломтики имбирного пряника, на вид такого же сырого, как ее хибара. – На деток смотреть – душа радуется, – продолжила миссис Доддс, уставившись на Тедди, как на диковинного зверька.

Тедди рос покладистым ребенком: он с охотой соглашался и на парное молоко, и на сырое тесто. Памела, достав носовой платок, вытерла ему молочные усы. Урсула заподозрила, что миссис Доддс на самом-то деле совсем не рада видеть детей и, более того, что отношение к детям у нее такое же, как у миссис Гловер. Но Тедди, конечно, был исключением. К нему все хорошо относились. Даже Морис. Временами.

Заметив у Бриджет новый перстень, миссис Доддс потянула на себя ее палец, как отросток куриной кости-вилочки.

– Рубины с бриллиантами, – определила она. – Цены немалой.

– Да это осколочки, – возразила Бриджет. – Обыкновенная безделушка.

Девочки помогли Бриджет убрать со стола, оставив Тедди на попечение миссис Доддс. В судомойне при кухне была большая каменная раковина с насосом вместо крана. Бриджет сказала, что «в графстве Килкенни», где она выросла, воду приходилось носить из колодца. Букет она красиво разместила в старой жестянке из-под апельсинового джема и оставила на деревянной сушильной доске. Когда они вытерли столовые приборы тонким ветхим полотенцем (естественно, влажным), Кларенс предложил им прогуляться по усадьбе и заглянуть в обнесенный стеной сад.

– Нечего тебе туда ходить, сынок, – сказала ему миссис Доддс. – Только расстраиваться.

В стене была старая деревянная дверь. Она подалась не сразу; когда Кларенс навалился на нее плечом, Бриджет даже вскрикнула. Урсула ожидала увидеть чудо: сверкающие фонтаны, террасы, статуи, дорожки, увитые зеленью беседки, бесчисленные цветники, но перед ней открылся запущенный луг, где буйствовали колючие кусты ежевики и чертополох.

– Ага, прямо джунгли, – подтвердил Кларенс. – А раньше был сад и огород; в «Холле» до войны дюжину садовников держали.

Из цветов там виднелись только плетистые розы, вьющиеся по стене; фруктовые деревья сгибались под тяжестью плодов. Сливы гнили прямо на ветках.

В воздухе носились суматошные осы.

– Нынче урожай не собирали, – сказал Кларенс. – У хозяев трое сыновей полегли на этой войне чертовой.

Кому теперь пироги со сливами нужны?

– Эй, – одернула его Бриджет. – Не выражайся.

Когда-то здесь была даже оранжерея, но теперь стекол почти не осталось, а из остова торчали увядшие персиковые и абрикосовые деревья.

– Все, к дьяволу, прахом пошло, – сказал Кларенс, и Бриджет опять на него зашикала:

– Не при детях. – Точно так говорила Сильви.

– Столько трудов – псу под хвост. – Кларенс пропустил ее слова мимо ушей. – Хоть плачь.

– Ну, ты ведь можешь получить место здесь же, в «Холле», – предположила Бриджет. – Я уверена, тебя с радостью назад возьмут. Кому какое дело, что у тебя… – Она осеклась и сделала неопределенный жест в сторону его лица.

– Не стану я тут горбатиться, – угрюмо бросил Кларенс. – Богатеям прислуживать. По саду скучаю, да, а по той жизни – нисколько. Прекрасное пленяет навсегда.

– Мы с тобой собственный садик разведем, – сказала Бриджет. – А то еще под огород землю возьмем.

Бриджет, похоже, все время пыталась приободрить Кларенса. По мнению Урсулы, так она готовилась к семейной жизни.

– А в самом деле, почему бы и нет? – проговорил Кларенс без особой радости.

Он подобрал с земли маленькое кислое яблоко-паданец и метнул его, как мяч для игры в крикет при верхней подаче. Яблоко угодило в оранжерею и выбило одно из последних стекол.

– Твою ж мать! – вырвалось у Кларенса; Бриджет замахала на него рукой и зашикала:

– Не при детях.

(«„Прекрасное пленяет навсегда“, – благоговейно произнесла Памела, когда они в тот вечер умывались перед сном едким карболовым мылом. – Кларенс – настоящий поэт».) По дороге домой Урсула все еще чувствовала аромат душистого горошка, хотя букет остался в кухне у миссис Доддс. Жаль, что такая красота пропадала неоцененной. К этому времени Урсула совершенно забыла о готовящемся домашнем празднике и удивилась не меньше Тедди, когда оказалась в украшенном флажками и лентами коридоре и увидела сияющую Сильви с нарядно упакованным подарком, в котором безошибочно угадывался игрушечный самолет.

– Сюрприз, – сказала Сильви.

11 ноября 1918 года

– Какое печальное время года, – сказала Сильви, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Лужайку толстым слоем покрывала опавшая листва. От лета опять остались одни мечтания. Урсула начала подозревать, что мечтания – это непременная часть каждого лета. Старый бук ронял последние листья и уже смахивал на скелет. Перемирие, можно было подумать, внушало Сильви еще больше уныния, чем сама война. («Сколько бедных юношей ушло навсегда. Мир их не вернет».) По случаю великой победы уроки в школе отменили. Невзирая на моросящий дождик, детей отправили гулять. Теперь у них были новые соседи, майор Шоукросс и его жена, и этим промозглым утром дети долго топтались возле живой изгороди, чтобы сквозь зазоры между кустами остролиста разглядеть соседских дочек. Других девочек их возраста в округе не было.

У Коулов были только сыновья. В отличие от Мориса, не грубияны, вели себя прилично, никогда не обижали Памелу с Урсулой.

– Кажется, в прятки играют, – доложила Памела, следившая за крыльцом Шоукроссов.

Урсула попыталась просунуть голову между кустами, но злобный остролист расцарапал ей лицо.

– Кажется, наши ровесницы, – отметила Памела. – А вот и для тебя, Тедди, подружка – младшая сестра.

Тедди вздернул брови и сказал:

– Правда?

Тедди любил девочек. Девочки любили Тедди.

– Ой, постойте-ка, там еще кто-то есть, – сказала Памела. – Откуда только они берутся?

– Помладше или постарше? – спросила Урсула.

– Помладше, и тоже девочка. Совсем крошка. На руках у старшей.

Урсула сбилась со счета.

– Пять! – У Памелы захватило дух от этого (видимо, окончательного) итога. – Пять девочек.

В этот миг Трикси умудрилась прошмыгнуть сквозь заросли остролиста, и с другой стороны живой изгороди донеслись радостные возгласы.

– Извините, – Памела повысила голос, – можно забрать нашу собаку?

На обед было отварное мясо в кляре и «королева пудингов».

– Где вы пропадали? – спросила Сильви. – Урсула, у тебя в волосах какие-то веточки. Как у язычницы.

– Это остролист, – объяснила Памела. – Мы к соседям ходили. К Шоукроссам. У них пять девочек.

– Я знаю, – сказала Сильви и начала считать по пальцам. – Герти, Винни, Милли, Нэнси и…

– Беатриса, – подсказала Памела.

– А вас туда звали? – спросила миссис Гловер, поборница приличий.

– Мы дырку в изгороди нашли, – ответила Памела.

– Вот откуда лисицы проклятые шмыгают, – проворчала миссис Гловер, – из рощи прибегают, чертовки.

От таких выражений Сильви нахмурилась, но ничего не сказала, потому что официально всем надлежало сохранять праздничное настроение. Бриджет и миссис Гловер подняли по паре стаканчиков хереса «за мир». Ни Сильви, ни миссис Гловер не проявляли особого ликования. Хью и Иззи еще не вернулись с фронта, и Сильви говорила, что не будет спокойна, пока Хью не появится на пороге. Иззи всю войну водила санитарную машину, но представить такое было трудно. Джордж Гловер проходил «реабилитацию»

в каком-то санатории близ Котсуолдса. Миссис Гловер съездила его навестить, но рассказывать об увиденном отказалась – упомянула только, что Джордж уже не тот, что прежде.

– Думаю, никто из них больше не сможет быть самим собой, – сказала Сильви.



Pages:   || 2 |
Похожие работы:

«В прошлогоднем рейтинге продаж "Фаланстера" "Сыры" заняли верхнюю строчку. Слава Богу, жизнь выучила смотреть на литературные хит-парады с юмором, а то решил бы, что лимоновский опус, похожий на упраж...»

«Провод установочный ПВС Область использования Провод соединительный ПВС предназначен для присоединения электрических машин и приборов бытового и аналогичного назначения к электрическим сетям на номинальное переменное напряжение до 380 В для систем 380/660 В...»

«VX-820 Носимая радиостанция Руководство пользователя ЗАО Техно-Арт Радиостанция Vertex Standard VX-820 Поздравляем Вас! Вы стали обладателем ценного изделия от VERTEX STANDARD устройства для двухсторонней радиосвязи. Надежная и простая в использовании радиостанция VX-820 буд...»

«ИНСТРУКЦИЯ по монтажу и эксплуатации чугунных монолитных топок TARNAVA Мы благодарим Вас за покупку каминной топки Tarnava, которая была изготовлена согласно новейших разработок из высококачественных материалов специально для Вас. Для того чтобы полностью использовать все преимущества...»

«УДК 621. 296 МЕТОД ПОСТРОЕНИЯ И ВИЗУАЛИЗАЦИИ РЕАЛИСТИЧНЫХ ЛАНДШАФТОВ ДЛЯ ТРЕНАЖЕРНЫХ КОМПЛЕКСОВ НАЗЕМНОЙ ТЕХНИКИ д.т.н. П.А. Качанов, А.А. Зуев, О.Г. Васильченков Рассмотрены различные методы построения ландшафтов, приведена сравнительная характеристика данны...»

«ОТЧЕТ САО 2006 SAO REPORT 5 SCIENTIFIC AND НАУЧНО ORGANIZATIONAL ОРГАНИЗАЦИОННАЯ ACTIVITIES ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ МЕЖДУНАРОДНОЕ INTERNATIONAL СОТРУДНИЧЕСТВО COLLABORATION Совместная научная деятельность с зарубежными The cooperative scientific activity with foreign научными учреждениями включает как совместно re...»

«:• HEINE OPTOTECHNIK юкулярные лупы Бинокулярные лупы HEINE HRНовая технология HR для равномерного увеличения поля обзора Бинокулярные лупы HR с увеличением 2х или 2.5х рекомендуются специалистам в стоматологической хирургии и эндодонтии. Самое чистое изображение. Наша эксклюзивная те...»

«www.a4format.ru Иванов Г. В., Калюжная Л. С. 100 великих писателей. — М.: Вече, 2002. — (100 великих). Л. Калюжная Андрей Платонович Платонов (1899–1951) Андрей Платонович Платонов (настоящая фамилия Климентов) родился в Ямско...»

«Н АЧ А Л Ь Н О Е П Р О Ф Е С С И О Н А Л Ь Н О Е О Б РА З О В А Н И Е И. Ю. ПЛОТНИКОВА, Т. А. ЧЕРНИЧЕНКО ТЕХНОЛОГИЯ ПАРИКМАХЕРСКИХ РАБОТ УЧЕБНИК Рекомендовано Федеральным государственным учреждением "Федеральный институт развития образования" в качестве учебника для использования в учеб...»

«н ач а л ь н о е П Р о Ф е С С И о н а л ь н о е о Б Ра З о В а н И е В. И. БОЛОТНАЯ, Н. Н. БАЙКОВА, Е. В. ТУЛУПОВА ПРОИЗВОДСТВЕННОЕ ОБУЧЕНИЕ ПРОФЕССИИ "ПОРТНОЙ" РАБОЧАЯ ТЕТРАДь В двух частях ЧАСТь 2 Рекомендовано Федеральным государственным автономным учреждением "Федеральный...»

«Глава 1. ИСХОДНЫЕ ПОНЯТИЯ И ОПРЕДЕЛЕНИЯ Введение Пожар в здании – чрезвычайное происшествие, состоящее в возникновении и развитии процесса неконтролируемого горения, при котором образуются поражающие факторы и создается угроза их воздействия на население, материальные ценности здания и на окружающ...»

«Министерство образования и науки Российской УТВЕРЖДАЮ Федерации Ректор ФГБОУ ВО "БГУ" Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "БАЙКАЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" _А.П. Суходолов (ФГБОУ ВО "БГУ") Протоколы заседания Ученого совета г. Иркутск БГУ 30...»

«ВЫПУСКАЕТСЯ ПО БЛАГОСЛОВЕНИЮ ПРЕОСВЯЩЕННЕЙШЕГО ИННОКЕНТИЯ, ЕПИСКОПА НИЖНЕТАГИЛЬСКОГО И СЕРОВСКОГО Издание Духовного центра при храме во имя апостола и евангелиста Иоанна Богослова г. Верхняя Салда № 13 (383) апрель 2017 г. СЛАВА ДОЛГОТЕРПЕНИЮ ТВОЕМУ! Живя в этом мире, мы ищем пути, которые ведут нас к ж...»

«Презентация изделия Смесители теста Смесители теста мирового уровня со стационарной или съёмной чашей Sveba-Dahlen предлагает сегодня полный ассортимент смесителей теста, куда входит множество моделей, оснащённых ши...»

«AURORA AGRICALTURAL MACHINERY HIGH QUALITY MINI-TILLERS ДВИГАТЕЛЬ БЕНЗИНОВЫЙ AURORA ИНСТРУКЦИЯ ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ Модели: AE 7 AE 7D AE 9 AE 9D AE 14 AE 14D СОДЕРЖАНИЕ 1. Инструкция по технике безопасности. 3 2. Обозначение частей двигателя. 4 3. Подключение...»

«1 1. Цели освоения дисциплины Целями освоения дисциплины "Обогащение полезных ископаемых" является формирование у студентов представления о будущей профессии, получение базовых знаний об основных принципах обогащения и переработки добываемых по...»

«Вісник ОНУ. Сер.: Географічні та геологічні науки. 2013. Т. 18, вип. 3(19) ISSN 2303-9914 УДК 631.4:631.459 СветличныйА.А., доктор геогр. наук, проф., ПятковаА.В., канд. геогр. наук, ПлотницкийС.В., доцент, ГолосовВ.Н., доктор геогр. наук, проф., Жид...»

«Птица года 2015 Союз охраны птиц России в девятнадцатый раз выбрал Птицу года. Титул Птицы года-2015 получила горихвостка. В России обитает пять видов этих птиц: обыкновенная, или садовая горихвостка, горихвосткачер...»

«чением времени происходит сближение графиков u(t) близко к указанному то независимо от начального значения скорости падения, с течением времени. Они стремятся к наклонной прямолинейной асимптоте. Для моделирования движения тел...»

«Literary criticism 255 Publishing House ANALITIKA RODIS ( analitikarodis@yandex.ru ) http://publishing-vak.ru/ УДК 821.161.1 Г. Хьетсо и К.И. Прийма – поборники творчества М.А. Шолохова: взгляд из XXI века1 Сто...»

«Министерство образования и науки Челябинской области Коркинский филиал государственного бюджетного профессионального образовательного учреждения "Челябинский государственный колледж индустрии питания и торгов...»

«Кот-ворюга Мы пришли в отчаяние. Мы не знали, как поймать этого рыжего кота. Он обворовывал нас каждую ночь. Он так ловко прятался, что никто из нас его толком не видел. Только через неделю удалось, наконец, установить, что у кота...»

«Пояснительная записка Рабочая программа по ОБЖ предназначена для учащихся основной школы. Составлена рабочая программа на основе авторской программы В. Н. Латчук, С. К. Миронов. Изд-во "Дрофа" 2013 г., учебника А. Г. Маслова, В. В. Маркова, В. Н. Латчук, М. И. К...»

«О СОВАЖ Е. Е., Н. Е. и О. К. — ПЕШКОВОЙ Е. П. СОВАЖ (урожд. Комарова) Ольга Константиновна, родилась в 1875 (отец, Комаров Константин Виссарионович, генерал-адъютант, комендант Петропавловской крепости, в 1912 — скончался; мать, Комарова Нина Герасимовна, урожд. Сумбатова) 1. В 1904 — получила музыкальное образование, пианистка. Вышла зам...»

«дешвдъ иигь и в м м а м л ь п илшьмгмьз!* з ъ ч д л ц л ф р АКАДЕМИИ НАУК А РМЯНСКОИ ССР ИЗВЕСТИ я ^"1ишгш1|ш1]ш& ^^шшрлтй&Ьр № 11э 1957 Общественные науки Г. Арутюнов Участие закавказких большевистских организаций в п о д г о т о в к е VI (Пражской) В с е р о с с и й с к о й • к о н ф е р е н ц и...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.