WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«ИВАН КОНЕВСКОЙ НОВАЯ БИБЛИОТЕКА ПОЭТА Издательство ДНК, Прогресс-Плеяда ИВАН КОНЕВСКОЙ СТИХОТВОРЕНИЯ и поэмы Санкт-Петербург, Москва ...»

-- [ Страница 1 ] --

ИВАН КОНЕВСКОЙ

НОВАЯ БИБЛИОТЕКА ПОЭТА

Издательство ДНК,

Прогресс-Плеяда

ИВАН КОНЕВСКОЙ

СТИХОТВОРЕНИЯ и поэмы

Санкт-Петербург,

Москва

Редакционная коллегия

А. С. Кушнер (главный редактор),

К. М. Азадовский, Н. А. Богомолов,

А. К. Жолковский, А. Л. Зорин, А. В. Лавров,

И. Н. Сухих, Р. Д. Тименчик

В ст упит ельная статья, составление, подготовка текста и примечания

А. В. ЛАВРОВА Издательство благодарит Российское авторское общество за помощь в осуществлении издания ISBN 978-5-901562-93-2 © А. В. Лавров, вступ. статья, состав, примеч., 2008 © Издательство ДНК, 2008 © Прогресс-Плеяда, 2008 «ЧАЮ И ЧУЮ»

Л ичност ь и поэзия И вана Коневского «Он сыграл у нас ту же роль, что Рембо в конце 60-х годов во Франции», — так в свое время обозначил место Ивана Коневского в нарождающемся русском символизме Е. В. Аничков1 Кому-то, воз­.

можно, соположение этих фигур покажется не вполне корректным, и тем не менее, если вынести за скобки вкусовые в значительной мере, индивидуальные представления о масштабе той или иной творческой личности, имеются достаточные основания для проведенной паралле­ ли. Оба поэта были отверженцами по отношению к широкой литера­ турной среде, оба были наделены творческим даром исключительной силы и своеобразия, духовной зрелостью, обретенной ими в ранней юности; наконец, оба писали на протяжении всего лишь нескольких лет. И если Артюр Рембо сам оставил творчество в 1873 г., в девят­ надцатилетнем возрасте, стал авантюристом-негоциантом и дожил до 37 лет, то Иван Коневской (настоящее имя — Иван Иванович Ореус;



1877—1901) последнее стихотворение сочинил за три дня до гибели:

он утонул, купаясь в лифляндской реке, не достигнув 24-х лет.

Кардинально различной, однако, оказалась судьба творческого на­ следия французского и русского поэтов. До Рембо, уже в «постлитера­ турный» период его жизни, доходили известия о пришедшей к нему славе, к которым он относился с полным равнодушием; ныне он — общепризнанный классик мирового значения. Ивана Коневского се­ годня знают лишь немногие ценители русской поэзии символистской эпохи. Показательно, что выступление 3. Г. Минц о нем на тартуской Блоковской конференции 1975 года было упомянуто в хроникальном отчете как доклад «о забытом поэте И. Коневском»2*Но таким же забы­.

тым казался этот поэт и для его младших современников. Видевший в Коневском «чудесного Святогора слова», Сергей Бобров заявлял: «Мы не можем скрыть нашей крайней скорби о том,чтопоэтсей теперь, че­ рез какие-нибудь 11 лет после смерти своей — забыт, забыт совершен­ но. Знать пару стихотворений его из старых альманахов — это редкая 1Аничков Е. Новая русская поэзия. Берлин, 1923. С. 10.

2 Паперный 3. Блоковская конференция в Тарту / / Вопросы литерату­ ры. 1975. № 9. С. 309.

Работа 3. Г. Минц о Коневском, представлявшая собой общий обзор его жизни и творчества, к сожалению, не была оформлена автором в текст статьи и доведена до печати.

утонченность. А между тем на поэтическом горизонте нашем после Тютчева не было столь огромной фигуры»1 Слова о полном забвении.

в данном случае не совсем соответствуют действительности: имеет­ ся немало прямых свидетельств, подкрепленных специальными ис­ следовательским изысканиями, о том, что Коневской оказал заметное воздействие и на других символистов, и на поэтов постсимволистской эпохи2*— однако того места в истории русской литературы и в чита­, тельском сознании, которое ему по праву принадлежит, он не занял и по сей день\ В статье «Иван Коневской.





Поэт мысли», написанной в середине 1930-х гг., но опубликованной в извлечениях лишь в новейшее время, Н. Л. Степанов дал краткую общую характеристику этого мастера, ко­ торая остается исключительно точной и емкой в своих наблюдениях и выводах:

«Коневской не был организатором новой поэтической школы, как Брюсов, он не был реформатором, ниспровергавшим все поэтические принципы, как Хлебников или Маяковский, или “прбклятым поэтом” вроде Рембо. Он был отъединенным мечтателем на рубеже двух эпох, творчество которого с почти хрестоматийной ясностью предсказыва­ ло дальнейшее развитие русского символизма. Вместе с тем его твор­ чество являлось звеном, связывавшим символизм с русской поэзией XIX в., с Баратынским, Тютчевым, Кольцовым, Ал. Толстым.

Коневской являлся одним из наиболее последовательных “поэтов мысли”. Поиски смысловой поэзии, философской лирики, отличающие творческий метод Коневского, представляют не только исторический интерес для современной поэзии. Многие поэты сейчас также пыта­ ются найти путь к философской лирике, к смысловому обогащению слова. В этом отношении поэзия Коневского представляет поучитель­ ный эксперимент, не удавшуюся до конца, но тем не менее чрезвычай­ но интересную попытку создания “мыслительной” поэзии.

Коневской пришел слишком рано для того, чтобы стать одним из признанных вождей символизма, а его поэзия оказалась слиш­ 1Бобров С. О лирической теме // Труды и Дни на 1913 год. Тетрадь 1 и

2. С. 135.

2 Наиболее развернутый обзор сведений об этом представлен в обсто­ ятельной статье В. Я. Мордерер «Блок и Иван Коневской» (Литератур­ ное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследова­ ния. М., 1987. Кн. 4. С. 151 — 178).

' В частности, в новейшем издании Института мировой литературы РАН «Русская литература рубежа веков (1890-е — начало 1920-х го­ дов)» (Кн. 1—2. М., 2000—2001) нет даже краткой общей характери­ стики творчества Коневского, а имя поэта упоминается лишь попутно.

По-прежнему отражают действительное положение дел слова о Коневском Д. П. Святополк-Мирского, произнесенные еще в 1920 г. (ста­ тья «Русское письмо. Символисты»): «Он один из классиков русской поэзии, известный лишь посвященным...» (Святопопк-Мирский Д. П. Поэты и Россия: Статьи. Рецензии. Портреты. Некрологи. СПб.,

2002. С 29).

ком несвоевременно сложной для 90-х годов. Тем не менее значение Консвского для развития русского символизма (для Брюсова, Блока, Вяч. Иванова) и для послесимволистских группировок (от Гумилева до Асеева) весьма существенно. Дело не только в прямом влиянии Коневского на Брюсова и Блока,хотя это влияние также имело место, а в создании новых поэтических принципов, которые определили пере­ ход от поэзии 80-х годов к символизму. В творчестве Коневского, как в фокусе, видны основные линии этого перехода»1.

Иван Ореус родился в Петербурге 19 сентября 1877 г. в семье полковника Ивана Ивановича Ореуса (1830—1909). Род Ореусов — шведского происхождения; на протяжении нескольких поколений Ореусы находились на русской государственной службе в весьма вы­ соких чинах. Прадед Ивана Коневского Максим Ореус, принадлежав­ ший к числу дворян С.-Петербургской губернии, занимал должность Выборгского губернатора, дед Иван Максимович Ореус «после сотруд­ ничества с министром финансов гр. Канкриным, при котором он был товарищем министра, назначен сенатором, а затем первоприсутствую­ щим в 3-м Департаменте Сената»23В автобиографии отца поэта сооб­ *.

щается: «Ореус Иван Иванович (сын скончавшегося в 1863 г.); родил­ ся в С.-Петербурге И декабря 1830 г.; исповедания православного;

учился сначала во 2-й С.-Петербургской гимназии, а потом в Школе гвардейских подпрапорщиков, откуда 26 мая 1849 г. выпущен прапор­ щиком в лейб-гвардии Преображенский полк; в 1853 г. поступил в Военную Академию... в 1855 г. кончил курс по 1-му разряду;

в 1856 г. переведен в Генеральный штаб»3. Впоследствии Ореус-отец занимал ответственные служебные должности: с 1863 по 1898 г. — на­ чальник военно-исторического и топографического архива Главного управления Генерального штаба (с 1867 г. называвшегося военно­ историческим архивом Главного штаба), с 1898 г. — член военно­ учебного комитета Главного штаба. В 1881 г. он стал генерал-майором, в 1891 г. — генерал-лейтенантом, вышел в отставку уже после гибели сына — в 1906 г., после 57 лет службы, в чине генерала-от-инфантерии.

Архивную службу Ореус-отец совмещал с профессиональными за­ нятиями военной историей. Ему принадлежит книга «Описание 1Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. С. 180.

2 Памяти Ивана Ивановича Ореуса (1830—1909) / По воспоминаниям друзей и почитателей составил М. Будагов. СПб., 1910. С. 3.

3 Приведено в предисловии А. В. Лаврова, В. Я. Мордерер и А. Е. Парниса к публикации переписки В. Я. Брюсова с И. И. Ореусом-отцом (Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонден­ ты. М., 1991. Кн. 1. С. 532). См. также полный послужной список И. И.

Ореуса (1896) (ЦГИА СПб.Ф. 14. Оп. 3. Д. 33204. Л. 6—13).

Венгерской войны 1849 г.» (СПб., 1880) — поныне основной источник документальных сведений об этой кампании, в которой он в молодо­ сти лично участвовал, — в походе 100-тысячного корпуса генерала И. Ф. Паскевича против восставшей Венгрии. Многочисленные очер­ ки и исследования Ореуса, основанные по большей части на архивных документах, печатались в «Военном сборнике» и «Русской Старине»1 ;

около 250 его сгатей помещено в «Энциклопедии военных и морских наук

», в которой он состоял постоянным сотрудником, более 500 его статей — в «Энциклопедическом словаре» Брокгауза-Ефрона.

Мать поэта, Елизавета Ивановна, урожденная Аничкова, так­ же происходила из дворянской военной семьи. Она вышла замуж за И. И. Ореуса в 1860 г. Иван был четвертым ребенком в их браке, трое детей, родившихся до него, умерли в детстве. Елизавета Ивановна скончалась 28 февраля 1891 г., когда Ивану было тринадцать лет. В семье осталось двое — 60-летний отец и сын-подросток, главный и, по сути, единственный объект его любви, заботы и попечения. Между ними сложились очень близкие и доверительные отношения. Как со­ общает в биографическом очерке М. Будагов, И. И. Ореус-отец «живо интересовался... литературою и вообще искусством. Писателей он ценил большею частью прежних; обладая огромной начитанностью, знал наизусть много стихов и охотно читал своим проникновенным голосом лучшие произведения. Сам очень недурной поэт, он глубо­ ко ценил русские народные песни, с большим вкусом и пониманием напевал их и другие музыкальные произведения в тесном семейном кругу»2. Вместе с тем рано обозначившиеся художественные и фило­ софские устремления сына, направленные в сферу новейших исканий, характерных для последних десятилетий XIX века и отмеченных пе­ чатью «декадентства», индивидуализма, психологического надлома и изощренных чувствований, оказывались для отца, с его последова­ тельным консерватизмом в общественных, нравственных и эстети­ ческих воззрениях, едва ли близкими или даже понятными. С другой стороны, очень многое, воспринятое от отцовского консерватизма, стало плотью и кровью Ивана Коневского.

В анонимном кратком биографическом очерке «Иван Коневской.

Сведения о его жизни» (в примечании указывается, что эти сведения «сообщены близким родственником покойного»), Ореус-отец писал о ранних годах жизни будущего поэта: «Выучившись на 7 году читать, он с жадностью бросился на книги, которые с тех пор стали его лю­ бимым развлечением. К игрушкам он не имел никакой склонности, да и к играм со своими сверстниками относился довольно безучастно.

Родители имели возможность дать ему порядочное образование. Еще дома он основательно выучился французскому и немецкому языку и много читал на них. Менее основательно, но достаточно, овладел он 1Перечень литературных трудов И. И. Ореуса приведен в приложении к указанной выше книжке «Памяти Ивана Ивановича Ореуса».

2 Памяти Ивана Ивановича Ореуса. С. 7.

позднее английским. Читая очень много, Коневской перечитал едва ли не всю художественную литературу на этих языках за два последних столетия. Скандинавских и итальянских писателей он читал в немец­ ких переводах»1.

Говоря об отсутствии у сына-подростка интереса к игрушкам и к обычным в отроческом возрасте увлечениям, генерал Ореус не упо­ мянул о том, что игровой стихии его сын не оставался вовсе чужд:

она воплотилась для него в области активно развитого воображения, питавшегося, безусловно, главным образом познаниями и впечатле­ ниями книжного происхождения. Наглядное тому подтверждение — сохранившаяся среди бумаг Коневского объемистая тетрадь, оза­ главленная «Краткие сведения о великих людях Росамунтии XIX века.

В виде словаря» и датированная 1893 годом: автору «словаря» — 16 лет2 Налицо — по всем параметрам еще детская игра уединенного.

творческого сознания: создание параллельного мира, по аналогии с миром, воспринимаемым в реальности, и попытка очертить конту­ ры его истории и культуры, проецируемые на новейшую историю и культуру России. И вместе с тем — уже вполне «взрослая» по затра­ чиваемым усилиям и серьезности подхода установка на тотальность и фактографическую точность описания воображаемой действитель­ ности, на всеобъемлющий энциклопедизм в реконструкции никогда не бывших событий и никогда не существовавших лиц. «Краткие све­ дения...» включают «Адрес-календарь города Ванчуковска» — список названий учреждений и их адресов, «Алфавитный список великих лю­ дей Росамунтии XIX века», свод справочных сведений об этих «великих людях», запечатленных в карандашных рисунках — профильных портре­ тах (две сотни имен): «43. Граф Петр Алексеевич Габушин. Родился в 1852 г. в г. Татанцах на Муклясе (Новая-Литва)»; «97. Роман Иванович Клювский. Родился в 1810 г. в Николаинске (Зеленоморье), t в 1874 г.

в усадьбе Лядвонском (Светозарщина, Ров-Ровенского провинца)» и т. д. В 1896 г. в России стараниями многих ученых было начато изда­ ние многотомного «Русского биографического словаря»; за три года до этого начинания юный Иван Ореус пытался усилиями своей неуем­ ной фантазии создать нечто подобное применительно к Росамунтии.

Большинство измышленных фантомов фигурирует в «словаре»

без развернутой биографии, однако таковой удостоился Алексей Жданомирович Авизов: «Родился 16 мая 1832 г. в Ванчуковске. Один из величайших росамунтских романистов. Считается основателем “бытовой” или “естествоиспытательской”школы в росамунтской пись­ менности, школы, которая, по выражению Сахарина, служит соединя­ ющим звеном между “государственно-мудролюбским” направлением Ванцовского кружка годины Великого Возрождения Росамунтии и романистами-душесловами восьмидесятых годов. Сущность направ­ 1 Коневской Иван. Стихи и проза. Посмертное собрание сочинений.

М., 1904. С. VII.

2 РГАЛИ. Ф. 259. On. 1. Ед. хр. 3.

ления авизовской школы заключается в том, чтобы рисовать в романах точное воспроизведение быта той или другой среды общества, причем отдельные члены этого общества рассматриваются исключительно как произведения этой среды, и потому рисуется только общий характер среды, а ни в каком случае характеры отдельных ее членов, которые интереса представлять не могут, по отсутствию в них разнообразия и тождественности их с общим характером среды.... Эта школа “бы­ товая” или “естествоиспытательская” во Франции имеет главным сво­ им представителем Золй, но не следует думать, чтобы Авизов был его рабским последователем, напротив, он скорее является его предше­ ственником, потому что наибольшей славы Зол достиг в семидесятых годах, Авизов же — в шестидесятых. Между прочим, у Авизова почти вполне отсутствуют знаменитые цинично-грязные описания романов Зола. Если сцены, поддающиеся такому описанию, и не особенно редко встречаются в романах Авизова, то он их всегда описывает для всех понятными, но прикрытыми дымкой выражениями, никогда обна­ женными и непристойными, потому что у Авизова есть художествен­ ное чутье, часто отсутствующее у позднейших романистов, называю­ щих себя “авизовцами” — графа П. А. Габушина, О. Г. Наволосова и др.». Далее следует развернутая характеристика повествовательной манеры росамунтского предшественника-антагониста Эмиля Золя, называются десять главнейших его романов с обозначением годов на­ писания, приводятся и «библиографические» справки: «(См. об этом у Сахарина “Течения росамунтской письменности XIX века”, гл. V)».

Очерчивая биографию росамунтского классика, составитель словаря предается неумеренной фантазии, замыкаемой, однако, в строгие рам­ ки надлежащего энциклопедического стиля: «Его отец был какой-то загадочной личностью, вероятнее всего какой-нибудь еврей. Он неве­ домо откуда пришел в 1827 г. в Ванчуковск, называл себя Жданомиром Авизовым, неизвестно к какой народности принадлежал, а по рели­ гии — был из последователей сведенборгианской секты. По-видимому, он был совсем беден; но в Ванчуковске он завел букинистическую тор­ говлю, где он продавал по высокой цене самые редкие и дорогие книги и эстампы, которых он приобретал, где только мог. Уже через три года он обладал чуть ли не миллионным состоянием.... Сыну своему, Алексею, он дал прекрасное домашнее воспитание и общее образова­ ние под руководством лучших преподавателей ванчуковских гимна­ зий. Кроме того, до 12 лет молодой Авизов не принадлежал ни к какой религии, в 12 лет отец ему начал растолковывать сведенборгианское учение, а в 15 лет Алексей окрестился по сведенборгианскому обряду, как бы из личного убеждения», и т. д.1.

Столь же серьезный, ответственный и даже педантичный под­ ход, продемонстрированный применительно к сугубо игровому на­ 1 Там же. /I. 2—1 об. См. также извлечения из биографии Авизова и другие записи из «словаря» Росамунтии в кн.: Гаспаров М. Л. Записи и выписки. М., 2000. С. 221—222.

чинанию, отличает и все другие интересы и задания, которые ставит перед собою Иван Ореус в ходе своего уединенного, планомерного и методичного самообразования. В его архиве сохранились тетради со списками прочитанных книг и статей (с сентября 1894 г. и до конца жизни)1 в которые были включены также упоминания отдельных, рассказов и стихотворений, в рубрике «Театр (с осени 1894 г.)» — перечни увиденных спектаклей и посещенных театров, а также раз­ личные регистрационные заметки («Прочитанные мною “Sonnets by Dante Gabriel Rossetti”» — перечень, «Разобранные мною стихотво­ рения Shelley» — перечень, «Впечатления в мире музыки и театра» и т. п.). Там же — объемистая тетрадь «Книга материалов (выдержки из сочинений разных авторов). Часть I. Начата зимою 1892—93 гг.»2.

В начале ее — предуведомление: «В эту книгу я записываю все, что в читаемом поражает меня. Поэтому я сюда записываю не только те мысли, которые мне симпатичны, но все вообще мысли, которые мне кажутся замечательными, оригинальными, достойными запоминания, иногда — хотя бы для того, чтобы впоследствии их опровергнуть, как главный оплот мнений, которым я не сочувствую. Вообще, эта книга недаром названа мною “книгою материалов”. Я не раз воспользуюсь записанными в ней замечательными человеческими мыслями для об­ суждения их в будущих моих сочинениях. И. Ореус»3. Записи в тетра­ ди рубрицированы по алфавиту — подобно телефонной книге, с обо­ значениями букв справа по срезу листов; они включают пространные и/или многочисленные выписки из ряда авторов: Бьёрнсон, Бодлер, Волынский, Гете, Ибсен, Фридрих Альберт Ланге («История материа­ лизма»), Метерлинк, Ницше, Сюлли-Прюдом, В. Розанов, Вл. Соловьев, Тэн, Л. Толстой, Шиллер. Завершают тетрадь указатель: «Оглавление.

Список авторов выдержек. Вопросы и мотивы, затронутые в выдерж­ ках», — а также «Добавочные страницы, присоединенные к целому за недостатком места в некоторых рубриках». Отнюдь не всякий печат­ ный компендиум оказывается составленным и организованным столь тщательно. Та же систематика выдержана в части 2-й «Книги материа­ лов», начатой летом 1894 г.4.

Приведенное предуведомление к «Книге материалов» сопро­ вождено авторским примечанием: «Начато по совету Ипполита Александровича Панаева»5. Жена И. А. Панаева была крестной мате­ рью Коневского, с семейством Панаевых юный Иван Ореус общался с самых ранних лет и подолгу гостил в их имении в селе Михайловском.

И. А. Панаев (1822—1901), двоюродный брат известного прозаика, поэта и журналиста И. И. Панаева, также оставил свой след в лите­ ратуре: в 1840—1850-е гг. был сотрудником журнала «Современник», 1РГАЛИ.Ф.259.0п. 1.Е д.хр.6.119 лл.

2Там же. Ед. хр. 1.145 лл.

3 Там же. Л. 3.

4 Там же. Ед. хр. 5.

5Там же.Ед.хр. 1. Л. 3.

напечатал там несколько рассказов и роман «Бедная девушка», а также был причастен к созданию романов Некрасова и А. Я. Панаевой «Три страны света» и, возможно, «Мертвое озеро»1 переписывался с Н. А.

, Добролюбовым, оставил воспоминания о Некрасове2*В последующие.

годы он заинтересовался философией,в результате чего появилось его двухтомное компилятивное сочинение «Разыскатели истины» (СПб., 1878), посвященное в основном изложению философских воззре­ ний Канта, Фихте и Фридриха Генриха Якоби (философия чувства и веры последнего была особенно близка ее толкователю), а затем книги «Пути к рациональному мировоззрению» (ч. 1—2. СПб., 1880), «Свет жизни. Неотразимые факты и мысли» (ч. 1—2. СПб., 1893) и др. Панаев отрицательно относился к новейшим «научным веяниям», к позити­ визму и критической философии, отдавая предпочтение христианско­ моралистическим ценностям. Рано пробудившиеся у Коневского интересы к области отвлеченного умозрения были в значительной мере стимулированы общением с Панаевым и, определенно, форми­ ровались под влиянием взглядов и оценок наставника. Любопытно, что в числе источников, по которым он знакомился с философией Спинозы и Фихте, Коневской указывает книгу Г. Гейне «К истории ре­ лигии и философии в Германии»: именно эту книгу называет Панаев как давшую первотолчок к его философским штудиям'; что же каса­ ется Фихте, то, помимо названной книги Гейне, Коневской отмечает, что «знаком с ним: 1) по беседам Ип. А. Панаева»4. Беседы с Панаевым и, возможно, чтение его книг могли отразиться на той убежденной и последовательной апологии христианства, которую Коневской разви­ вал в гимназические годы: именно в христианском мировоззрении и вероучении он видел исходный творческий импульс для личностного и общественного совершенствования5* 2.

1 См. статью Л. Ф. Гучковой об И. А. Панаеве в кн.: Русские писатели.

1800—1917. Биографический словарь. Т. 4. М., 1999. С. 519—520.

2 См.: Воспоминания Ипполита Панаева / Публикация С. Рейсера // Литературное наследство. Т. 49—50. Н. А. Некрасов. I. М., 1946.

С. 535—548.

' Разыскатели истины / Составил Ипполит Панаев. СПб., 1878. Т. 1.

C.V—VI.

4 Коневской И. Записная книжка № 4. 1896—1897 // РГАЛИ. Ф. 259.

On. 1. Ед. хр.17. Л. 59 об. В тетради, озаглавленной «Дума, сердце и размахи. Некоторые размышления» («Начато 27 августа 1893 г., в гимна­ зии. Писано в продолжении зимы 1893—94 гг.») Коневской также на­ зывает указанную книгу Гейне как один из источников почерпнутых сведений о философии Канта (Там же. Ед. хр. 2. Л. 1).

5Ср. его рассуждения, вынесенные под рубрику «Мысли»: «Высшая пе­ ред всеми прочими религиозными учениями спасительность и благо­ творность христианского учения, по-истинне бесконечная и неисчер­ паемая, открывается в том, что оно одно обусловливает непрерывный и бесконечный нравственный прогресс, рост, движение вперед чело­ вечества, происходящий от вечно неудовлетворенного стремления к идеалу нравственного совершенства, поставленного нам Христом, как единственное руководство нашего нравственного поведения, вечной С осени 1890 г. тринадцатилетний Иван Ореус, получавший перво­ начальное образование дома, был зачислен в 3-й класс 1-й петербург­ ской гимназии1 которую закончил в 1896 г., выказав, как было зафик­, сировано в его аттестате зрелости, любознательность, «особенно вы­ дающуюся по занятию словесными науками, в которых он приобрел самостоятельным в значительной степени трудом замечательный для его возраста запас знаний»2. В гимназическую пору уединенный об­ раз жизни, который вел будущий поэт в ранние отроческие годы, вос­ полнился дружескими контактами в среде сверстников-гимназистов.

В этот дружеский круг входили Алексей Веселов, Николай Беккер, Сергей Розанов, Алексей Каль — в будущем известный музыковед, братья Билибины — старший, Иван, впоследствии прославленный художник, окончивший 1-ю гимназию в один год с Коневским, и млад­ ший, Александр, окончивший ее двумя годами позднее, — наиболее близкий друг Коневского и в университетские годы.

На почве этих связей возник неформальный кружок гимназистов, объединившийся вокруг Ф. А. Лютера, преподавателя древних языков в 1-й гимназии, который оказал на формирование личности Коневского существен­ ное влияние (ему поэт посвятил четыре стихотворения). Видимо, и Лютер выделял из общей среды пытливого и начитанного гимназиста (Коневской зафиксировал 29 октября 1893 г. — уже на второй месяц обучения — его слова: «Ф. А. Лютер мне: Вы сознательнее остальных относитесь к своим поступкам»1).

«Что касается правдивости, то она составляла существенную чер­ ту в душе юноши, — в унисон со словами Лютера пишет Ореус-отец в биографическом очерке о сыне. — Он просто не умел лгать: всякая ложь возбуждала его к протесту. В гимназии это повело его ко многим выходкам, напоминающим подвиги Дон-Кихота. Сохранилась карика­ погони за ним; но в этой вечной неудовлетворенности христианина степенью своего нравственного совершенства, в этом вечном отсут­ ствии в нем полного довольства собою лежит высший залог или при­ знак жизненности и благотворности учения, которое он исповедует, потому что эта вечная неудовлетворенность вечно и беспрестанно же мешает развиться в христианине косности, нравственному усыпле­ нию и происходящему отсюда нравственному застою или даже нрав­ ственной беспечности, вечно она держит христианина в бдительном состоянии, так сказать, настороже над своею душой, не дает ему ни одной минуты, так сказать, прикорнуть над своим нравственным со­ вершенством», и т. д. (Коневской И. Записная книжка № 1.1893—1895 // РГАЛИ. Ф. 259. On. 1. Ед. хр. 4. Л. 14 об.— 15).

1В его гимназическом деле имеется прошение Ореуса-отца директору 1-й гимназии (август 1890 г.) разрешить сыну «держать вступитель­ ный экзамен в последних числах текущего месяца», поскольку он «находится при матери, серьезная болезнь которой препятствует ее возвращению с юга России ранее конца августа» (ЦГИА СПб. Ф. 114.

Он. 1.Д. 7784. Л. 10—10 об.).

2Там же. Л. 1.

1 РГАЛИ. Ф. 259. Он. 1. Ед. хр. 4. Л. 4 об.

тура, нарисованная одним из гимназических товарищей Коневского.

Он изображен в виде жреца, сжигающего на жертвеннике разные под­ строчники, шпаргалки и другие приспособления для обмана учителей.

В гимназии Коневской скоро был ознакомлен товарищами с теорией эротических наслаждений, но на деле сохранил целомудрие духа и тела и до конца недолгих своих дней остался девственником»1.

Резко контрастировавший с большинством своих сверстников буквально по всем личностным параметрам, гимназист Ореус,однако, пользовался симпатией и уважением, по крайней мере, в том сравни­ тельно узком кругу, который был обозначен выше. Братья Билибины и другие друзья его юности отдавали должное незаурядности таланта и ума влекущегося к серьезному творческому самоопределению начи­ нающего поэта-мыслителя, и сам он ценил эти контакты, позволявшие преодолеть замкнутость, отрешенность и почти болезненную застен­ чивость, неприспособленность к нормам «светской» жизни. «В обще­ стве малознакомых или малосимпатичных ему людей был он большею частью молчалив, — вспоминает Ореу с-отец. — К житейским условно­ стям и так называемым приличиям он относился весьма равнодушно.

Надо было всегда, чтобы чья-нибудь дружеская рука заботилась о его туалете. Когда он занят был своими мыслями, иногда он, по-видимому, забывал, где находится. Даже на улице начинал он рассуждать сам с со­ бой, смеялся, жестикулировал. В большом обществе ему случалось быть очень неловким и почти смешным»2. Именно неловкость и внутрен­ няя скованность юного Ореуса обращали на себя основное внимание при первых встречах с ним. Один из характерных в этом отношении эпизодов обрисовывает в своих воспоминаниях О. В. Яфа-Синакевич, близкая подруга Марии Станюкович, одной из дочерей писателя К. М.

Станюковича (дочери Станюковича были троюродными сестрами бра­ тьев Билибиных). В ноябре 1896 г. Билибины «прихвагили с собой сво­ его друга студента-поэта И. И. Ореуса, пояснив нам, что они никогда с ним не расстаются: “Иван Иванович, как, впрочем, и полагается поэту, гак рассеян и так не приспособлен к практической жизни, что ни на минуту не может быть оставлен без самой бдительной опеки: предо­ ставленный самому себе, он, наверное, натворил бы всяких бед*’.

Смущенный такой рекомендацией, Иван Иванович вошел в гости­ ную в галошах. Его приятели были, разумеется, очень довольны тем, что он не замедлил подтвердить их характеристику.

— Иван Иванович! — сказал наставительно Александр Яковлевич Билибин. — Калоши принято оставлять в прихожей.

Переконфуженный Ореус бросился обратно и, вернувшись уже без галош, направился в угол к печке, не оглядываясь по сторонам и словно никого не замечая. Может быть, он надеялся таким образом и сам остаться незамеченным. Но, конечно, взоры всех присутствующих были с любопытством обращены на него.

1Коневской Иван. Стихи и проза. С. VIII.

2Т ам же. С. VIII—IX.

— Иван Иванович, — вступился на этот раз Иван Яковлевич, — когда входят в дом, здороваются с хозяевами... — И он подвел вконец смущенного и растерянного Ореуса — сначала к бабушке, сидевшей в кресле у лампы и от души смеявшейся над комическим entr6e трех приятелей, затем к маме и ко всем остальным»1.

Домашние собрания зимой 1896—1897 г. в гостиной семьи Яфа на Захарьевской улице, на которых подруги-барышни (О. В. Яфа, сестры Станюкович, Ольга Пассек, Ирина Шохор-Троцкая и др.) весело и не­ принужденно общались с «синклитом беснующихся» (как аттестова­ ли себя Билибины, А. Каль и Иван Ореус в подписи к их групповой фотографии2), стали местом обретения поэтом Иваном Коневским своей аудитории. «Он никогда не начинал сам, — вспоминает ЯфаСинакевич, — но и не отговаривался, когда его друзья... заявляли, что у Ивана Ивановича есть новые стихи. Судорожно охватив паль­ цами одно колено и ни на кого не глядя, он читал со странным на­ пряжением, как бы выталкивая из себя слова (это и вообще была его манера говорить), — иногда повышая голос до пафоса.

Эта необычная манера казалась нам забавной, и, каюсь, мы зачастую, переставая вни­ кать в смысл и содержание его стихов, — всегда глубоких и тонких, всегда искренних и далеких от всякой приторной банальщины, — с трудом сдерживали смех. А между тем, все мы и тогда уже не могли не чувствовать и не ценить в нем совсем особенного большого человека, отмеченного печатью крупного, своеобразного таланта и одаренного красивой, благородной и кристально чистой душой»3.

По свидетельству отца, «наклонность к литературному творчеству стала проявляться у Коневского с ранних отроческих лет. Сохранились его тетради оттого времени, когда ему было лет 10—12, наполненные стихами и размышлениями в прозе»4. Ныне существующий архивный фонд Коневского, сложившийся в основном из рукописных мате­ 1 Синакевич О. В. Жили-были. Воспоминания. Тетрадь 10-я. Ч. III.

Юность 1894—1900 гг. Зима 1896—97 // РНБ. Ф. 163. Ед. хр. 324.

Л. 20—20 об.

2 Фотография поднесена О. В. Яфа, текст записан рукой А. Я. Били­ бина: «Радушной и мудросердой настоятельнице братства Св. Заха­ рия и Елисаветы от синклита беснующихся. Декабрь 1899». Подписи:

«Ив. Билибин. Иван Ореус. А. Билибин. Florestan absens» (последний — А. Ф. Каль) (РНБ. Ф. 163. Ед.хр. 521). Употребленное обозначение име­ ло хождение в их дружеской среде; ср. письмо А. Я. Билибина к И. С.

Шохор-Троцкой от 8 января 1900 г.: «Из всего “синклита беснующих­ ся*^ Питере в настоящую минуту обретаюсь один я... оба,т.е. мой брат и Гермагор, находятся в Москве» (Гермагор — прозвище Конев­ ского); подпись под письмом: «один из цикла беснующихся Асканий»

(Там же. Ед. хр. 490).

1Яфа-Синакевич О. В. 3ахарьевские собраниях Зима 1896—1897 гг. // Иван Яковлевич Билибин: Статьи. Письма. Воспоминания о художни­ ке / Редактор-составитель С. В. Голынец. Л., 1970. С. 130. Исправлено по автографу: РНБ. Ф. 163.Ед.хр. 324. Л. 22 об.

4 Коневской Иван. Стихи и проза. С. IX.

риалов, которые были востребованы в ходе подготовки посмертных изданий его сочинений, не содержит опытов, относящихся к концу 1880-х гг.; видимо, эти автографы остались в собрании Ореуса-отца и после его кончины (22 мая 1909 г.) были утрачены1 Самые ранние.

из сохранившихся опусов сосредоточены в тетради «Стихотворения И. Ореуса, написанные им с августа 1890 г.»2 Наряду с оригинальны­ ми, его стихотворные произведения первой половины 1890-х гг. вклю­ чают переводы из Гете, Ибсена, из «Стихов философа» французского мыслителя Жана Мари Гюйо, оказавшего значительное воздействие на идейное формирование начинающего автора. Особенно активно Коневской стал предаваться стихотворчеству в университетские годы, именно тогда он вполне определился как поэт, выработал свою ори­ гинальную стилевую манеру и очертил круг волнующих его тем и мо­ тивов.

Иван Ореус поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета осенью 1896 г. — на классическое отде­ ление (определенно, под влиянием общения с Ф. А. Лютером), затем перешел с него на славяно-русское, которое и закончил весной 1901 г.

Он слушает лекции крупнейших ученых того времени — универси­ тетских профессоров С. Ф. Платонова (русская история), Н. И. Кареева (средняя и новая история), А. И. Введенского (история древней фило­ софии, логика, психология), И. И. Холодняка («Энеида», Юлий Цезарь, Овидий, «Анналы» Тацита), В. К. Ернштедта (Аристофан, Пиндар, Платон, Аристотель), С. К. Булича (введение в сравнительное языкоз­ нание), И. Н. Жданова (история русской литературы), Ф. Ф. Зелинского (Цицерон, Гораций, римские древности), Ф. А. Брауна (история запад­ ноевропейских литератур), В. И. Ламанского (введение в славяноведе­ ние) и дрА В филологических штудиях студента Ореуса отражается его общая устремленность к разработке философских проблем; в рус­ ской литературе его влекут к себе всего более поэты-мыслители: соот­ ветственно темы его университетских зачетных сочинений — «Судьба Баратынского в истории русской поэзии» и «А. В. Кольцов (личная его природа и строй мыслей)». Примечательно, что эти — по своему на­ значению экзаменационные — работы по стилю и строю рассуждений существенно не отличаются от тех аналитических этюдов и заметок на философские темы, в которых юный поэт пытался определить конту­ ры собственного миросозерцания.

Дополнительный стимул этим философическим устремлениям могло дать его участие в «Литературно-мыслительном кружке», куда он был введен новообретенным старшим другом С. П. Семеновым — 1 В статье «Иван Коневской. Поэт мысли» Н. Л. Степанов сообщает, что архив Коневского был передан И. И. Ореусом-отцом В. Я. Брюсову и Н. М. Соколову «за исключением чистовых альбомов со стихами»

(Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. С. 188).

2 РГАЛИ. Ф. 259. Оп. 3. Ед.хр. 1.

4ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3.Д. 33204. Л. 22,23,29,30,44.

студентом юридического факультета Петербургского университета, погруженным в философскую проблематику (Коневской познако­ мился с ним в имении Панаевых летом 1896 г.). Как сообщает в своей работе о Коневском Н. Л. Степанов (консультировавшийся при ее под­ готовке с еще здравствовавшими друзьями покойного поэта), «наибо­ лее активное участие Коневского в кружке относится к 1896—1897 гг., когда он был его секретарем. Членами кружка состояли: Г. Л. Борейша, М. А. и С. А. Елачич, И. Я. Билибин, В. Р. Менжинский, Б. Э. Нольде, Ф. Д. Попов, С. П. Семенов, Н. М. Соколов, П. Ц. Дорф (Зимницкий), П. П. Конради, А. М. Рыкачев, Ф. А.Лютер и др.,заседания происходили поочередно на квартирах участников кружка»1 В записях Коневского.

0 заседаниях кружка в сезон 1896—1897 г. зафиксированы три его соб­ ственных реферата («О красоте в движении» — 14 октября, «О совре­ менной русской лирике» — 17 и 25 февраля), а также 13 выступлений его товарищей по этому объединению2. В собрании Н. Л. Степанова отложились сделанные им записи рассказов С. П. Семенова о деятель­ ности кружка; в них, в частности, отмечается: «У Ореуса была видна аполитичность, чтб было чуждо некоторым участникам; был чужд сперва своеобразный стиль его изложения и подчеркивание значении эстетического момента. Ореус относился ко всем занятиям кружка с полным интересом, споры вел исключительно на идейной почве»;

«Во время спора И. И. всегда с полным вниманием относился к вы­ сказываниям собеседника (противника) и интересовался малейшими оттенками его мысли, стремился вполне понять и усвоить противо­ положные мнения. И затем (по окончании спора) останавливался на этих противоположных воззрениях, стараясь детально определить отношение их к своим взглядам, к проверке их». Среди большинства участников «Литературно-мыслительного кружка» преобладали исто­ рические и социологические интересы, Коневской же больше тяготел к отвлеченному философствованию и эстетическому анализу. Этим его склонностям, видимо, в большей мере удовлетворяли собрания, кото­ рые организовывал Я. И. Эрлих, студент историко-филологического факультета в 1894—1899 г. и мыслитель мистического склада3.

1Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. С. 183.

2 РГАЛИ. Ф. 259. On. 1. Ед. хр. 17. Л. 63 об.—64.

3 См. об этом в указанной статье Н. Л. Степанова (Литературное на­ следство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования.

Кн. 4. С. 184). Ср. фрагмент из письма Н. М. Соколова, друга Конев­ ского и товарища по «Литературно-мыслительному кружку», к И. И.

Ореусу-отцу: «18-летним юношей он будил в других такое же уваже­ ние к себе, какого иной не удостоивается и в 30 лет. Но его не только уважали, его любили, любили крепко, беззаветно за его живую душу.

Он не только честно, серьезно относился к своим идеям, но и давал им плоть и кровь.... Идеалист во всем — он не считал того, что давал»

(Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонден­ ты. Кн. 1. С. 535).

Расширение круга общения в университетские годы и переход к ранней духовной зрелости существенным образом не изменили ин­ дивидуальность Коневского, какой она определилась в гимназиче­ ские годы. Его однокашник по университету С. К. Маковский (впо­ следствии поэт и видный художественный критик, редактор журнала «Аполлон») вспоминал: «Товарищ он был на редкость обаятельный.

Правдив, отзывчив, добр, деликатен. Понравился мне сразу и манера­ ми, и всей внешностью...» И он же отмечает те черты, на которые было обращено внимание в простосердечных, но, по всей видимости, точ­ ных по существу записях О. В. Яфа: «Среди студентов за ним устано­ вилась репутация необычайно одаренного чудака. Какой-то уж очень особенный. И образован неправдоподобно, и застенчив до обмороч­ ной растерянности, и дерзостно смел в самоутверждении, и целому­ дрен, как красная девица.... Конфузливость его и рассеянность вы­ зывали насмешки, но не делали его беззащитно-ручным. Ласковый к людям, внимательный ко всякой чужой боли, в то же время он никого не подпускал к себе на слишком короткое расстояние, даже ближай­ ших друзей: ограждал пуще всего свое умозрительное одиночество»1.

Уединенная духовная работа Коневского шла с той же методич­ ностью и с тем же стремлением к освоению и истолкованию всего доступного ему культурного универсума, с какими он ранее пытал­ ся описать лица и события в воображаемой Росамунтии. В любой возникающей совокупности разрозненных историко-культурных реалий он пытается обнаружить системное, объединяющее и регу­ лирующее начало, в рамках каждой темы или проблемы, на которую оказывается обращено его внимание, тяготеет к обзорной всеохватности. Так, выступлениям в «Литературно-мыслительном кружке»

соответствует большая обзорная статья «Стихотворная лирика в со­ временной России» (1897), посвященная разбору поэтических книг, появившихся за последнее десятилетие и позволяющих, с точки зрения автора, создать наиболее адекватное представление об эсте­ тических достижениях и философских устремлениях новейшей рус­ ской поэзии, — сборников Н. Минского, К. Фофанова, Ф. Сологуба, А. Добролюбова, Д. Мережковского и Вл. Соловьева23 Аналогичный.

опыт — «Стихотворная лирика в современной французской поэзии», обширная статья, писавшаяся осенью 1897 г.: в ней давалась суммар­ ная аналитическая характеристика творческих индивидуальностей Жюля Лафорга, Эмиля Верхарна, Анри де Ренье (эти авторы почти не были тогда известны в России даже по именам)4. Общий план за­ 1 Маковский Сергей. Портреты современников. М., 2000. С. 410, 412-413.

2 См.: Писатели символистского круга: Новые материалы. СПб., 2003.

С. 89-149.

3 РГАЛИ. Ф. 259. Оп. 3. Ед. хр. 6.63 лл. Рукописи этих статей Коневской раздавал знакомым для прочтения (ср. его письмо к Вл. В. Гиппиусу от 29 мая 1898 г.: «С сегодняшнего вечера при мне будет мой очерк о “Со­ временных французских лириках” (первые две части: Лафорг, Вергэдуманного обзорного сочинения «Современная французская поэзия»

предполагал развертывание гораздо более широкой панорамы — по рубрикам «Лирики и драматурги» (10 имен), «Эпики (прозаики)»

(10 имен), «Критики» (7 имен)1 Сходный по широте привлекаемого.

материала замысел — «Борьба между христианством и язычеством в современной Европе»; раскрытие темы намечалось в трех разделах:

«I. Достоевский и Л. Толстой. II. Ибсен и Ницше. — Мережковский.

III. Метерлинк, Ростан и др. — Тютчев, Алексей Толстой и Фет» (сокра­ щение «и др.» проясняется в подстрочном примечании: «Французские язычники-парнасцы: Флобер, Мопассан, Леконт де Лиль, Эредиа, Ренан, Тэн, Баррес; Бодлэр, Сюлли-Прюдомм»)23.

В этих и в ряде других творческих проектов, реализовавшихся лишь в малой мере, фигурируют десятки имен писателей, филосо­ фов, композиторов, живописцев, о каждом из которых у Коневского, безусловно, была выработана своя точка зрения, сформулирована своя концепция или, но меньшей мере, ожидала своей формулировки.

Изобилие привлекаемых имен отнюдь не означает, что Коневской в своих опытах освоения культурного пространства был всеяден; ана­ литические характеристики у него очень часто дополнялись оценоч­ ными, притом весьма пристрастными. При всей изначальной толе­ рантности^ какою он подходил к восприятию разнородных идей, кон­ цепций и эстетических явлений, неизменно сказывалась его привер­ женность постулатам идеалистической философии и ее многообраз­ ным преломлениям в художественном творчестве'. Соответственно, материализм, позитивизм, «научный» мессианизм второй половины XIX века вызывали у него неприятие и отторжение. В одной из его рабочих тетрадей («Мысли, заметки (на память), наброски») зафик­ сирован любопытный хронологический перечень, озаглавленный рен), так что, если хотите, зайдите на этих днях ко мне на квартиру и возьмите его с собой на все лето. А “Современных русских лириков” я от Лаппо-Данилевского не достал» (ИРЛ И. Ф. 77. Ед. хр. 217). Алек­ сандр Сергеевич Лаппо-Данилевский (1863—1918) — историк, архео­ граф, академик (с 1899 г.); секретарь Исторического общества при Пе­ тербургском университете).

1РГАЛ И. Ф. 259. Он. 3. Ед. хр. 6. Л. 19 об.

2 РГАЛ И. Ф. 259. Он. 1. Ед. хр. 12. Л. 8.

3В воспоминаниях Вл. В. Гиппиуса о Коневском, записанных в 1930-е it.

Н. Л Степановым, сообщается: «Ореус был гегельянцем. Над его кро­ ватью висело изображение Гегеля (вырезал его портрет из коллекции гравюр)» (приведено в статье В.Я.Мордерер «Блок и Иван Коневской»

в кн.: Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материа­ лы и исследования. Кн. 4. С. 176). Мы не располагаем, однако, ни пря­ мыми авторскими указаниями, ни косвенными аргументами, которые свидетельствовали бы о том, что Коневской выделял этого немецкого философа из ряда многих, им воспринятых, как главного властителя своих дум. О круге философских интересов Коневского см.: Grossman Joan Delaney. Neo-Kantianism, Pantheism, and the Ego: Symbolist Debates in the 1890’ // Studies in East European Thought. 1995. Vol. 47. № 3/4.

s P. 183—188.

«Мыслители, разрушившие для меня материализм и утвердившие во мне уверенность в бессмертии души»; открывается он записью, от­ несенной к 1892—1893 гг.: «Naville1и вообще — рассуждения Ип. Ал.

Панаева»; далее следует: 1893—1894 гг. — Шиллер, Кант, 1894—95 г. — Л. Толстой, Достоевский, Ибсен. Затем список расширяется: весна и лето 1895 г. — Сюлли-Прюдом, проф. Н. И. Кареев, К. Фламмарион, Ж.

М. Пойо; осень и зима 1895 г. — поэты Н. Ленау, Тютчев, А. К. Толстой, Н. Ф. Щербина, Д. Г. Россетти, К. Д. Бальмонт, П. Б. Шелли, норвежский прозаик А. Гарборг, спиритизм (журнал «Ребус»); наконец, зима 1896 г. — А. Л. Волынский (и В. Вундт в его изложении), Д. С. Мережковский, Вл. Соловьев, М. Метерлинк, Э. По, философ Л. М. Лопатин и привер­ женец спиритизма К. Дю Прель2*«Разночинная» эпоха в русской ли­.

тературе и общественной мысли XIX века с ее прямым или опосре­ дованным утверждением материализма осмысляется Коневским как провал и в идейном, и в эстетическом планах, как время торжества ложных ценностей. В той же тетради содержатся его записи, в которых русские писатели XIX века разделены на три поколения. Классики раз­ личного калибра, от Тургенева, Л. Толстого и Некрасова до Щербины, Мея и Плещеева, безусловно им почитаемые, — «всё люди, родившие­ ся около 1820 г. или между 1820 и 1830 годом». «Любопытно, — за­ ключает Коневской, — что поколение, родившееся в России между 1830 и 1850 г. (это, значит, именно люди 60-ых гг. и 70-ых гг.), не дало России ни одного великого поэта или прозаика... Типичные пред­ ставители поколения, родившегося между 1830 и 1850 гг.: Добролюбов, Писарев, Чернышевский (хотя он родился в 1828 г.), Михайловский, Скабичевский, Гл. Успенский, Златовратский, Помяловский, Шеллер, Засодимский и др. Единственные проблески истинной художествен­ ности среди ровесников этого сброда явил' родившийся в 1840 году Апухтин (поэтому и молчавший в течение всего периода 60-ых, а поч­ ти что и всех 70-ых гг.). Только в самом конце этого периода в 1848 г.

рождается тоже истинный поэт Голенищев-Кутузов. Зато в периоде между 1850 и 1870 гг. рождаются уже такие поэты, как Короленко (1853), Гаршин (1855), Минский (1855), Надсон (1862), Фофанов (1862), Мережковский (1865), Бальмонт ( 1868)»4. Последнее, третье поколение русских писателей, по убеждению Коневского, с большей или меньшей устремленностью и сознательностью возрождает прерванную тради­ цию художественного идеализма, и среди своих старших современни­ ков он выделяет именно их, хотя и не всех оценивает в равной мере высоко.

1 Жюль Эрнест Навиль (1816—1909) — швейцарский писатель, ре­ форматский богослов; автор книг «Вечная жизнь» («La vie eternelle», 1861), «Отец небесный» («Le рёге с ё ^ е », 1865), «Проблема зла» («Le ргоЫёте du mal», 1868) и др.

5РГАЛИ. Ф. 259. Оп. 3. Ед. хр. 4. Л. 14.

' В автографе описка: «явился».

4 РГАЛИ. Ф. 259. Оп. 3. Ед.хр. 4. Л. 25—25 об. Год рождения К. Д. Баль­ монта указан неверно; в действительности — 1867.

Книжные штудии восполнились у Ореуса-студента в летние ка­ никулярные месяцы 1897 и 1898 года чрезвычайно яркими и позна­ вательными впечатлениями, почерпнутыми в ходе двух продолжи­ тельных заграничных путешествий: в июне—июле 1897 г. он посетил Австрию, Баварию и Германию (побывал в Вене, Зальцбурге, Мюнхене, Нюрнберге, обошел пешком несколько областей ТЪорингии), в июне­ июле следующего года приплыл на пароходе из Петербурга в Любек, осмотрел Кёльн, совершил путешествие вверх по Рейну, ознакомил­ ся с горной Швейцарией и Северной Италией. Свои переживания и размышления, вдохновленные знакомством с Западной Европой, он отразил в целом ряде стихотворений, а также в прозаических этюдах и набросках, значительная часть которых вошла в разделы «Видения странствий» и «Умозрения странствий» его книги «Мечты и Думы».

Эмоционально насыщенные описания увиденного и прочитанного сочетаются в этих текстах с аналитическими пассажами, в которых сказывается попытка распознать за явлениями сущность, увидеть в частном и случайном отображение общего и закономерного.

Дебют поэта в печати состоялся в 1896 г.: в ноябрьском номере жур­ нала «Книжки Недели» за подписью «И. Ореус» был опубликован его сонет «Снаряды». Но полноправного вхождения девятнадцатилетнего автора в литературу тогда не произошло. Еще ранее, 31 июля 1896 г., он отправил в редакцию журнала «Северный Вестник» (для Н. Минского) два стихотворения («На лету» и «Меж нив»)1 последствий это не, возымело. Определенным препятствием на пути Коневского в ли­ тературные сферы была его пресловутая некоммуникабельность, оказывавшаяся непреодолимой при попытках наладить даже самые формальные литературные связи. «Какое же чудило ваш протеже Коневской», — передает С. Маковский слова Дягилева, рассказавшего ему о курьезном появлении в редакции «Мира Искусства» поэта, ко­ торый умудрился сесть мимо стула на пол и тут же ретировался, так и не произнеся ни слова и не оставив рукописей2. Сходный эпизод при­ поминает П. П. Перцов: «Застенчив Коневской был до того, что, придя ко мне... переговорить об издании его сборника, он от смущения не мог ничего сказать, не закрывая лица руками, как красная девица, — и, наконец, повернулся ко мне спиной, потому что только в такой позе мог еще поддерживать связную речь». «В то же время, — продолжает Перцов, — он был абсолютно уверен в каждой своей строке, в каждом своем слове и не допускал никакого разговора о возможных переменах в написанном им». В Коневском, по мысли Перцова, ярчайшим обра­ зом воплотился «тип самозамкнутых и самовлюбленных одиночек»3 — весьма характерный для ранних приверженцев индивидуалистического символизма в России. Болезненная неконтактность в сочетании с глуИРЛИ.Ф. 39. Ед. хр. 302.

2Маковский Сергей. Портреты современников. С. 413.

3 Перцов П. П. Литературные воспоминания. 1890—1902 гг. М., 2002.

С. 188.

боной и упорной внутренней самоуверенностью — эти психологиче­ ские особенности, конечно, не способствовали адаптации поэта к той среде, в которой могли по достоинству оценить его дарование.

Литературные знакомства Коневского стали завязываться лишь после встречи и сближения с Владимиром Васильевичем Гиппиусом, также студентом историко-филологического факультета и начи­ нающим поэтом, исповедовавшим эстетизм и «декадентское» миро­ созерцание наряду со своим другом и гимназическим товарищем Александром Добролюбовым, выпустившим в свет в 1895 г. одиозный сборник «Natura naturans. Natura naturata»1 Осенью 1898 г. Гиппиус.

стал приводить Коневского на поэтические собрания у Ф. Сологуба. К этой поре относится сообщение в письме О. В.Яфа к М. К. Станюкович:

«Ореус преуспевает... говорят, недавно он читал свои стихи пред лицом Бальмонта, Минского и других поэтов, и был ими признан большим талантом»2. Тогда же Коневской стал устраивать по втор­ никам аналогичные собрания у себя на квартире. По свидетельству Маковского, «посещала их по преимуществу молодежь с писательским зудом, но приходил кое-кто и из литераторов постарше: вспоминают­ ся постоянно бывавшие Федор Кузьмич Тетерников (Сологуб), Д. Н.

Фридберг и Владимир Гиппиус. Сам хозяин (на этих собраниях вижу его за столом — на председательском месте — в узенькой столовой) читал нам свои статьи, затрагивавшие всевозможные литературные и философские вопросы, но чаще — стихи»3.

На квартире у Сологуба 12 декабря 1898 г. впервые увидел Коневского и услышал его стихи Валерий Брюсов. «Самым замеча­ тельным было чтение Ореуса, ибо он прекрасный поэт», — записал он тогда в дневнике4. После возвращения Брюсова в Москву между ним и Коневским завязалась интенсивная переписка. Брюсов выказал себя горячим, убежденным поклонником творчества молодого петер­ бургского автора, которое стал всячески пропагандировать в своем московском окружении5. В лице Брюсова Коневской обрел не только 1 См.: Иван Коневской. Письма к Вл. Гиппиусу / Публикация И. Г. Ям­ польского // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1977 год. Л., 1979. С. 79—98.

2 РНБ. Ф. 163. Ед. хр. 328. Л. 5.

3 Маковский Сергей. Портреты современников. С. 410. Одно из доку­ ментальных свидетельств об этих собраниях — записка Коневского к Вл. Гиппиусу (6 марта 1899 г.): «Прошу Вас, милый Владимир Василье­ вич, не отказать мне в посещении в этот вторник вечером. Быть мо­ жет, будет и Сологуб, и другие лица» (ИРЛИ. Ф. 77. Ед. хр. 217). Среди начинающих поэтов, приобретших впоследствии литературную из­ вестность, в числе знакомых Коневского был и Ю. Н. Верховский (в 1898—1902 гг. — студент историко-филологического факультета Пе­ тербургского университета); ср. замечание в письме Н. М. Соколова к В. Н. Верховскому (брату поэта) от 30 мая 1901 г.: «Юрию Никандровичу передайте, что Ореус скрывается где-то в Павловске, но где — не­ известно...» (РГАЛИ.Ф.427.0п. 1. Ед.хр.2087).

4 Брюсов Валерий. Дневники. 1891—1910. М., 1927. С. 57.

5 Подробнее см. в нашей статье «Брюсов и Иван Коневской» (Лавров благодарного читателя и интересного собеседника-корреспондента, но и деятельного, инициативного литератора, который готов был по мере собственных сил содействовать публикации и распространению его произведений. Вместе с Брюсовым Коневской работал над фор­ мированием «Собрания стихов» Александра Добролюбова (весной 1898 г. покинувшего Петербург и начавшего странническую жизнь в народной среде); книга вышла в свет в только что основанном симво­ листском издательстве «Скорпион» (М., 1900) с двумя предисловия­ ми — Брюсова и Коневского («К исследованию личности Александра Добролюбова»). В основном благодаря энергичному содействию Брюсова Коневской вписался в круг писателей-символистов, к кото­ рому влекли его собственные эстетические склонности уже в течение ряда лет. Н. Л. Степанов приводит его подробную регистрационную запись (1896—1897), начинающуюся фразой: «История моего знаком­ ства с сущностью символизма: 1893 г. летом в Павловске» — и далее следуют перечни произведений Ибсена, Метерлинка, Россетти и кри­ тических интерпретаций 3. Венгеровой, Минского, Мережковского, Бальмонта, Брюсова и др.1 О том, что «сущность символизма» не.

сводилась для Коневского к литературно-художественным явлени­ ям, народившимся и возобладавшим в конце XIX века, а осмыслялась расширительно, свидетельствует упоминание в этом перечне поэтов более раннего времени — Шелли, Ленау, Тютчева, Фета, Щербины.

Малый круг имен новейших писателей и обновителей художественно­ го слова вписывался для него в гораздо более широкий круг, который был представлен поэтами минувших эпох, обогатившими литературу своими опытами подлинно символистского мировидения.

Приобщение сына уважаемого в общественных верхах генераллейтенанта Ореуса к «декадентскому» сонмищу, которое вызывало A. В. Русские символисты: Этюды и разыскания. М., 2007. С. 81-108), а также: Переписка В. Я. Брюсова с Ив. Коневским (1898—1901) / Вс гуп. статья А. В. Лаврова. Публикация и комментарии А. В. Лаврова, B. Я. Мордерер, А. Е. Парниса // Литературное наследство. Т. 98. Вале­ рий Брюсов и его корреспонденты. Кн. 1. С. 424—532. Благодаря Брю­ сову стихи Коневского высоко оценили в кругу символистского изда­ тельства «Скорпион», а близкий друг юности Брюсова поэт А. А. Ланг (А. Л. Миропольский) вступил с их автором в деятельную переписку.

12 октября 1899 г. он признавался Коневскому: «Из нашего кратко­ го знакомства я вынес самое теплое чувство к Вам», — а в письме от 20 февраля 1900 г. давал чрезвычайно высокую оценку его творчеству:

«Я вижу по Вашим стихотворениям, что Вам предстоит широкий художест венный путь. Ваша поэзия — поэзия великого чаяния, поэзия духа человека, и я первый зажигаю перед образом Вашего творчества священные лампады.... Вы завоевываете у Вечности территории и безвозмездно отдаете их слепым людям» (Ямпольский И. Г. Письма А. Миронольского к И. Коневскому // Памятники культуры. Новые от­ крытия. Ежегодник 1988. М., 1989. С. 23,25).

1См.: Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материа­ лы и исследования. Кн. 4. С. 185.

тогда едва ли не повсеместное отторжение и негодование, побужда­ ло скрыть эту «компрометирующую» связь под литературным псев­ донимом. В словаре великих людей Росамунтии зафиксирована фа­ милия «Коневецкий»1 она же занесена в записную книжку за 1897 г.

, как псевдоним автора упоминавшейся выше обзорной статьи: «Иван Коневецкий. Современная русская лирика»2* В письме к Брюсову от.

23 июня 1899 г. фигурирует заглавие подготавливаемой книги «Мечты и Думы Ивана Коневского»\однако десять дней спустя, в письме к А. Я.

Билибину от 2 июля, указывается другой псевдоним: «Мечты и Думы Ивана Езерского»4 В конце концов Иван Ореус решил выступать в пе­.

чати под именем Ивана Коневского, хотя, по свидетельству Брюсова, он впоследствии сожалел, что не предпочел личину Ивана Езерского5.

Псевдоним восходит к названию острова Коневец на Ладожском озере, известного находящимся на нем мужским монастырем. Остров распо­ лагается в географической сфере пересечения и взаимодействия скан­ динавских и русских влияний; для поэта — исконного петербуржца с родовыми шведскими корнями — его название соотносилось с пред­ ставлением о собственной национальной и культурно-исторической идентичности.

В стихотворении «С Коневца» (1898) он писал:

–  –  –

Поэт Иван Коневской предстал перед читающей публикой, когда почти одновременно, в конце 1899 г., увидели свет его сборник стихов и медитативной прозы «Мечты и Думы», отпечатанный тиражом 400 эк­ 1РГАЛИ.Ф. 259. On. 1. Ед. хр. 3. Л. 54 об.

2Там же. Ед. хр. 18. Л. 29 об.

' Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонден­ ты. Кн. 1.С.464.

4 Писатели символистского круга. С. 177. Иван Езерский, герой неза­ конченной поэмы Пушкина, привлекал внимание Коневского своей «варяжской» родословной: «...мой Езерский // Происходил от тех вож­ дей, // Чей дух воинственный и зверский // Был древле ужасом морей»

(«Езерский», строфа II).

5 Брюсов Валерий. Среди стихов. 1894—1924: Манифесты. Статьи. Ре­ цензии. М., 1990. С. 483 («Иван Коневской (1877—1901 гг.)», 1916). В этой же статье Брюсов сообщает, что поэт воспользовался псевдони­ мом по требованию отца: «...он не позволил сыну выступать в литера­ туре под своим именем... Даже после безвременной кончины юно­ ши Коневского генерал Ореус не разрешил назвать в печати настоящее имя поэта. Оно стало общеизвестно лишь по смерти генерала» (Там же. С. 485). Требование «не пропечатывать настоящей фамилии Вани»

было выдвинуто в письме Ореуса-отца к Брюсову от 22 июля 1903 г.

(см.: Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспон­ денты. Кн. 1. С. 546—547).

земпляров, и коллективный сборник «Книга раздумий», составленный из стихотворных циклов К. Д. Бальмонта, Валерия Брюсова, Модеста Дурнова и Ив. Коневского. Авторская книга Коневского заметного резонанса в печати не вызвала, можно было бы даже сказать — про­ шла незамеченной, если бы не появились два весьма критических от­ клика, один из них принадлежал былому сподвижнику, Вл. Гиппиусу1.

«Книга раздумий», в которой был помещен цикл Коневского «От солнца к солнцу», удостоилась целого ряда рецензий, в основном вы­ держанных в характерном для тогдашней журналистики негативно­ насмешливом тоне по отношению к писаниям «декадентов»; стихам Коневского соответственно досталось также по полной мере2. В кни­ гу «Мечты и Думы» Коневскому не удалось включить (по недостат­ ку средств, отпущенных на издание) объемный раздел, которому он придавал большое значение, — «Переводы стихов в прозе». Задача, которую ставил перед собой поэт, перелагая прозой на русском язы­ ке стихи и фрагменты из философских произведений, — «наиболее полная и яркая формула философского смысла главных современных настроений; весь выбор стихотворений и отрывков производился в виду этой цели»3.

Цикл переводов составили отрывки из произведе­ ний Алджернона Чарлза Суинберна, сонеты Данте Габриэля Россетти, фрагменты из книг Фридриха Ницше («Так говорил Заратустра», «Дионисовские дифирамбы») и Мориса Метерлинка («Сокровищница Смирения», «Мудрость и Судьбина»), стихотворения Анри де Ренье, Франсиса Вьеле-Гриффена, Эмиля Верхарна, а также отдельные вещи Ральфа Уолдо Эмерсона, Новалиса (из «Гимнов к ночи»), Гуго фон Гофмансталя, Гете; о каждом авторе давалась краткая общая справка с указанием библиографических источников4. В 1900г.Коневской пред­ 1Подробнее см. в примечаниях (с. 225—226 наст. изд.).

2 См.: Летопись литературных событий в России конца XIX — начала XX в. (1891—октябрь 1917).Вып. 1.1891 — 1900/Редактор-составитель М. Г. Петрова. М., 2002. С. 406. Брюсов в очерке о Коневском отмечал, что газетная критика «Книги раздумий» поэта ни в малой мере не раз­ досадовала: «...он уверял даже, что приятно “попасть на зубок* улично­ му гаеру, ибо такова неизбежная стадия, через которую проходят все истинные таланты» (Брюсов Валерий. Среди стихов. С. 487).

3 Письмо к А. Я. Билибину от 2 июля 1899 г. // Писатели символистско­ го круга. С. 177.

4 РГАЛИ. Ф. 259. On. 1. Ед. хр. 9. 236 лл. В очерке «Иван Коневской»

Брюсов сообщает о покойном поэте, что тот — «вероятно, в 1896-м или 1897 г.» — «писал во Францию своим любимым поэтам, Верхарну, Анри де Ренье и Фр. Вьеле-Гриффену, прося их сообщить некоторые подробности их биографии и рекомендуя себя как русского писате­ ля, намеревающегося ознакомить, в переводах, русскую литературу с творчеством французских символистов. Я видел ответные письма, и, судя по ним,вопрос был составлен в выражениях, не оставляющих со­ мнения, что автор имеет все возможности исполнить свое намерение.

Вероятно, французским поэтам не могло прийти в голову, что им пи­ шет гимназист, не печатавший ни одной строки.... Позднее Конев­ ской не раз говорил, как его смущает и тревожит, что он “все еще” не ложил издательству «Скорпион» опубликовать эти переводы отдель­ ной книгой, но благоприятного ответа не получил1.

После появления сборника «Мечты и Думы» литературные связи Коневского замкнулись исключительно на московском «Скорпионе», в котором ведущую роль исполнял Брюсов. В первом «скорпионовском» альманахе «Северные Цветы на 1901 год» (М., 1901) были на­ печатаны новые стихотворения Коневского, а также его полемическая статья «Об отпевании новой русской поэзии», содержавшая возра­ жения на критическое выступление 3. Гиппиус в «Мире Искусства».

В следующем альманахе, «Северных Цветах на 1902 год», увидев­ шем свет в марте 1902 г., произведения Коневского — стихи и статья «Мировоззрение поэзии Н. Ф. Щербины» — появились уже посмертно.

Безвременная кончина настигла поэта 8 июля 1901 г., в ходе очередно­ го летнего путешествия, которое он предпринял вскоре по окончании Петербургского университета.

В записной книжке Коневского за 1897 г. зафиксировано предпола­ гаемое заглавие задуманной им книги: «Чаю и чую. Гласы и напевы»2.

Позднее он предпочел вынести на титульный лист менее индивидуа­ лизированную, «объективную» формулировку: «Мечты и Думы», — однако сочетание двух фонетически близких глаголов в первом лице единственного числа также отображало содержание поэтического мира автора с исключительной точностью и лаконической полнотой.

исполнил обещаний, данных Верхарну и др.» (.Брюсов Валерий. Среди стихов. С. 486-487). Никаких следов этой переписки в сохранившейся части архива Коневского не обнаружено.

1Руководитель «Скорпиона» С. А. Поляков в письме к нему от 23 авгу­ ста 1900 г. сообщал: «К сожалению, наше издательство не сможет вос­ пользоваться Вашим предложением вполне и вот по каким причинам.

У нас имеется намерение издать ряд небольших томиков переводов из новых поэтов, но так, чтобы каждый томик был посвящен одному писателю. Мы полагаем, что это будет иметь больший успех, чем тот род хрестоматии, который Вы предлагаете. Одним из таких томиков должен быть уже обещанный в наших объявлениях Verhaeren в пере­ воде Валерия Яковлевича. Кроме того, в этот же ряд войдет третий том Эдгара По в переводе К. Д. Бальмонта. Если бы Вы могли представить нам целый томик переводов из Свинбёрна или Россетти, мы могли бы напечатать в виде одной из частей предполагаемого ряда» (ИРЛИ.

Ф. 444. Ед. хр. 95).

2 РГАЛИ. Ф. 259. On. 1. Ед.хр. 18. Л. 29 об. То же словосочетание Коневской использует в статье «Мистическое чувство в русской лирике»

(1900), характеризуя «настроения сокровенные» у Тютчева: «...это — настроения непостижимые и восторгающие, чувства предвидения, предвкушения, предсказания, прозрения и прорицания, минуты ожи­ дания и гадания, чаяния и чуяния...» (Коневской Иван.Стихи и про­ за. С. 202).

Стихи Коневского — это прежде всего опыт личностного самовы­ ражения, регистрация в ритмизованной форме раздумий на различ­ ные темы, как правило, самого общего характера и неизменно под от­ влеченным, метафизическим углом зрения. «Коневской вовсе не был литератором в душе, — писал в статье «Мудрое дитя» Брюсов, сумев­ ший узнать поэта при его жизни достаточно полно и глубоко.

— Для него поэзия была тем самым, чем и должна быть по своей сущности:

уяснением для самого поэта его дум и чувствований. Блуждая по тро­ пам жизни, юноша Коневской останавливался на ее распутьях, вечно удивляясь дням и встречам, вечно умиляясь на каждый час, на откро­ вения утренние и вечерние, и силясь понять, что за бездна таится за каждым мигом. Эти усилия у него обращались в стихи. Вот почему у него совсем нет баллад и поэм. Его поэзия дневник, он не умел писать ни о ком, кроме как о себе — да, в сущности говоря, и не для кого, как только для самого себя. Коневскому было важно не столько то, чтобы его поняли, сколько, — чтобы понять самого себя»1.

Второй глагол в формуле «Чаю и чую» аккумулирует в себе все те многоразличные формы эмоциональных и рациональных медитаций, посредством которых Коневской воспринимает и отображает в слове открывающийся ему мир. Но вместе с тем поэт и «чает» — пытает­ ся волевым усилием рефлектирующего сознания постичь этот мир в его целостности и внутренней противоречивости, провидеть за яв­ лениями сущность, влечется к слиянию с всеединством. Внутренний драматизм, пронизывающий творческое самосознание Коневского, не связан непосредственным образом с обстоятельствами времени и места, обусловившими существование поэта, но продиктован самы­ ми общими и непреходящими условиями метафизического свойства, осмысление которых составляло главное содержание его внутреннего мира.

Тот же Брюсов правомерно усматривал в этой метафизической доминанте исключительную особенность творческой индивидуаль­ ности Коневского, отличавшую его от всех других поэтов его поко­ ления, находившихся в орбите становящегося русского символизма:

«Философские вопросы, которыми неотступно занята была его душа, не оставались для него отвлеченными проблемами, но просочились в его “мечты и думы”, и его стихи просвечивают ими, как стебельки трав своим жизненным соком. Подобно всем своим сверстникам, деятелям нового искусства, Коневской искал двух вещей: свободы и силы. Но в то время как другие искали их в “преступлении границ”, в разреше­ нии себе всего, что почему-либо считается запретным, будь то в об­ ласти морали или просто в стихосложении, — Коневской взял вопрос глубже. Он усмотрел рабство и бессилие человека не в условностях общежития, а в тех изначала навязанных нам отношениях к внешнему миру, с которыми мы приходим в бытие: в силе наследственности, в за­ конах восприятия и мышления, в зависимости духа от тела»2. И далее 'Там же. С. XIII.

2Там же.

Брюсов приводит фрагменты одного из стихотворений Коневского, в котором внутреннее «я» автора раскрывается со всей наглядностью:

–  –  –

Это стихотворение написано в 1899 г. Но сходное по сути своей сочетание поэтических смыслов мы встречаем и во фрагменте, от­ носящемся к 1894 г. — начальной поре творческого самоопределения

Коневского:

Я с жаждой ширины, с полнообразья жаждой

Умом обнять весь мир желал бы в миг один:

Представить себе вдруг род, вид, оттенок каждый Всех чувств людских, и дел, и мысленных глубин.

Рано сформировавшийся мир поэтических образов Коневского в дальнейшем не обнаруживает отчетливо выраженных признаков вну­ тренней эволюции — и это особенно наглядно проявляется на фоне других мастеров, заявивших о себе в 1890-е гг.: каждая новая книга Бальмонта или Брюсова, изданная в это десятилетие, манифестирует собой новый этап творческого развития автора, преемственно связан­ ный с предыдущим, но в то же время отмеченный именно ему одно­ му присущими особенностями; даже Александр Добролюбов, ушед­ ший в 1898 г.

из прежней обиходной и литературной жизни, в своем «Собрании стихов» (1900), составленном из текстов, написанных до «ухода», обнаруживает существенно иные черты поэтической образ­ ности, чем те, которые были заявлены в его дебютной книге «Natura naturans. Natura naturata» (1895)1 У Коневского же все стихи, написан­.

ные после выхода в свет книги «Мечты и Думы», могли бы органич­ но вписаться в ее состав, войти в нее в виде дополнительного раздела или нескольких разделов. Безгранично расширив пространство свое­ го поэтического мира до метафизической беспредельности и вместе с тем ограничив его параметрами рефлектирующего сознания, обра­ щенного к самому себе, Коневской оставил для себя лишь одну воз­ можность творческой самореализации — погружения в глубину соб­ ственной индивидуальности. Ранняя гибель поэта, сделавшего лишь первые шаги на поприще литературной деятельности, дает основания для сожалений о том, чему не суждено было воплотиться: «...когда заново знакомишься со стихами и прозаическими размышлениями Коневского..., чувствуешь, какой творческой силой сделался бы он, живи еще — ну хотя бы лет десять!»2 «Какое направление приняло бы его творчество впоследствии — это тайна, унесенная с собой смер­ тью», — осторожно замечает его отец3. Разумеется, нельзя отрицать возможности, роковым образом нереализованной, движения от себя самого, воплотившегося в «Мечтах и Думах», к себе другому; и вместе с тем нельзя не констатировать, что в единственной книге Коневского и в последующих опытах его творческая личность нашла законченное и многостороннее воплощение, предстала как определившаяся и чет­ ко очерченная система философско-эстетического мировосприятия.

Трудно предугадать, повторим вслед за отцом поэта, какими суще­ ственно новыми сторонами она могла бы развернуться.

Цельность «чающей и чующей» натуры Коневского сказывается не только в том, что каждое из его стихотворных произведений являет ту или иную грань единой поэтической системы, но и в заведомо несуве­ ренном статусе этой системы по отношению к более универсальной общности — всему комплексу творческих опытов автора. Все, что вы­ ходит из-под его пера, — это в конечном счете «думы»: стихотворения в той же мере «думы», что и прозаические этюды, философские изыска­ ния, заметки о литературе, критико-аналитические обзоры, дневнико­ вые записи и даже письма, адресованные духовно и житейски близким людям. Сочетание стихотворений и прозаических произведений в одной книге имело и до Коневского целый ряд прецедентов (ближай­ ший по времени образчик — сборник Ф. Сологуба «Рассказы и стихи, кн. 2», изданный в 1896 г.), но именно в «Мечтах и Думах» оно предста­ ет как форма реализации выстроенного в согласии с хронологическим принципом творческого дневника, воплощающегося в различных ли­ тературных формах. Центральный раздел книги, «Умозрения стран­ ствий», составлен из прозаических этюдов, распределенных по двум 1 См.: Кобринский А. А. «Жил на свете рыцарь бедный...» (Александр Добролюбов: слово и молчание) // Минский Николай, Добролюбов Александр. Стихотворения и поэмы. СПб., 2005. С. 444—445 («Новая Библиотека поэта»).

2Маковский Сергей. Портреты современников. С. 414.

3Коневской Иван. Стихи и проза. С. X.

частям — соответственно, 1897 и 1898 год, с примыкающей ко второй части статьей «Живопись Бёклина (Лирическая характеристика)», — в которых разворачиваются в различных формах медитативной прозы впечатления и размышления автора, вдохновленные двумя его летни­ ми путешествиями: природоописания соседствуют с эстетическими рефлексиями, порожденными современной нидерландской живопи­ сью, картинами Швинда, Бёрн-Джонса, Уоттса, Бёклина, росписями Владимирского собора в Киеве. Этот раздел книги еще обладает от­ носительной самостоятельностью — рассекает на две неравные части раздел «Мельком», состоящий преимущественно из стихотворных текстов: подразделы I—V этого раздела предшествуют «Умозрениям странствий», подраздел VI замыкает книгу. Сдвоенный же («III. IV») подраздел в «Мельком», озаглавленный «Видения странствий» и столь же симметричный с «Умозрениями странствий» по содержанию и хро­ нологическому членению (ч. 1 — «1897. Лето», ч. 2 — «1898. Весна и лето»), включает в себя стихотворения наряду с прозаическими этю­ дами; в их расположении друг за другом соб/поден дневниковый прин­ цип: последовательность отображенных в стихах и прозе «видений странствий» соответствует хронологическим вехам летних переездов автора. Если же принять во внимание, что в опубликованном варианте книга «Мечты и Думы» не вполне отвечала исходному замыслу, что из нее исключен раздел переводов в прозе, то можно говорить уже о трех составляющих этого единства, и по праву: переводы для Коневского — полноценные формы воплощения его собственных «дум», изложенные им на русском языке стихотворения и фрагменты иноязычных поэтов и мыслителей — такие же неотчуждаемые элементы его творчества, какими являются его оригинальные сочинения. Как провозглашал он сам в «Предисловии переводчика», «венца сподобится тот один, кто в своем единичном и личном бытии возмог обращаться в неисчислимое множество иных сущностей, но в каждой сущности ощущал заодно с вновь и впервые приятным все, что исстари с первых дней и от века ему было присуще, что был он сам»1.

О том, что для Коневского не существовало средостений между текстами различной жанровой природы и целевого назначения, писал И. Г. Ямпольский; он сопоставил опубликованное им письмо к Вл. В.

Гиппиусу (Люцерн, 2 июля 1898 г.), включавшее подробный рассказ 0 заграничном путешествии, с прозаическими этюдами из «Видений странствий» и «Умозрений странствий» и пришел к выводу о сход­ стве многих мотивов, манеры описания, деталей, фразовых конструк­ ций2 Весьма любопытны и показательны в этом отношении записные.

книжки Коневского, в которых аккумулирована та первичная творче­ ская плазма, которая позднее обретает свои индивидуальные очертаЦитируется по копии, восходящей к собранию Н. Л. Степанова.

2 См. предисловие И. Г. Ямпольского к публикации писем Коневского к Вл. В. Гиппиусу (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1977 год. С. 82—83).

ния в форме различных жанровых образований. Наряду с заметками деловыми и справочными в этих книжках фиксируются — и преоб­ ладают — записи творческого характера: наброски и полные тексты стихотворений, черновые и беловые, отвлеченные размышления и дневниковые заметки, содержащие более или менее развернутые опи­ сания впечатлений от произведений искусства и увиденных городов и местностей. Записная книжка осознается Коневским как прототекст для последующей работы, ведущей к оформлению исходного мате­ риала в соответствии с жанровыми, композиционными, стилевыми заданиями. Иногда записная книжка и внешне оказывается у него подобием внутренне организованного и тематически определенного текста. Так, записная книжка № 6 (нумерация обладателя) имеет загла­ вие «Лето 1897 г. Летопись странствия. II» (т. е. продолжение предыду­ щей книжки, озаглавленной «Летопись странствия. 1.4—28 июня»), а также эпиграф из Вордсворта, позднее предпосланный 1-й части раз­ дела «Видения странствий», и обозначение хронологических рамок содержащихся записей («28 июня — 20 июля»)1 Совокупность этих.

записей может быть осмыслена как дневник, разнородный в жанрово­ тематическом отношении. Стихотворные автографы чередуются с ре­ гистрационными записями, фиксирующими программы музыкальных вечеров и экспонаты музеев, путевые заметки, иногда посредством за­ главий («Выход в долину Лихты и Шварцы», «Возвращение по нижней долине Шварцы» и т. п.) отделяемые от других записей в относительно самостоятельные и законченные прозаические микроэтюды, переме­ жаются «Мыслями» — отвлеченными рассуждениями, также вычле­ няемыми автором в особую рубрику (в 6-й записной книжке так оза­ главлены семь пронумерованных им фрагментов). Некоторые из этих и подобных им фрагментов, содержащихся в других записных книж­ ках, были впоследствии опубликованы в составе посмертного сборни­ ка Коневского (например, набросок в 7-й записной книжке, озаглав­ ленный автором «Западная Европа и русский мир», был напечатан как раздел I цикла «Русь (Из летописи странствий)»2), некоторые вошли в «Мечты и Думы», иногда в переработанном и расширенном виде (как набросок без заглавия «Вся жизнь и знакомый нам мир...» в 5-й запис­ ной книжке, в печатной редакции под заглавием «Предательская хра­ мина» открывающий цикл «Умозрения странствий»3), но зачастую без существенных изменений: так, разделы «Рейнский край», «Lore-Ley», «Гейдельбергский “Schloss”» во 2-й части «Умозрений странствий»

восходят к столь же развернутым и литературно оформленным рас­ суждениям в 7-й записной книжке4.

1РГАЛИ. Ф. 259. On. 1. Ед.хр. 19. Л. 1.

2 Там же. Ед. хр. 25. Л. 17—18; Коневской Иван. Стихи и проза.

С. 190—191.

3Там же. Ед.хр. 18.Л.25 об. — 2 6 об.; Мечты и Думы Ивана Коневского.

СПб., 1900. С. 93.

4 См.: Там же. С. 136—139; РГАЛИ.Ф. 259. On. 1. Ед.хр. 25. Л. 19 об. — 27 об.

Стихи являются равноправным, но отнюдь не главенствующим компонентом этого многосоставного дневникового целого. Вообще случаи противопоставления стихотворных и прозаических составных частей в корпусе текстов Коневского единичны: очевидный пример — относительно ранняя «небольшая поэма» (согласно авторскому обо­ значению) «Землетрясение», первая половина которой излагается сти­ хами (регулярными четверостишиями пятистопного ямба), а вторая — прозой: сначала — благостные картины («день солнечный, сияющий и яркий»), впечатления от созерцаемого «сброда костюмов, лиц», затем, уже прозой, — собственно землетрясение, разверзающиеся бездны, образ гибели мира; в стихах воссоздается гармонический строй бы­ тия, в прозе — сметающий его хаос. В общей же системе творчества Коневского стихи и проза дополняют друг друга, одна форма самовы­ ражения оказывается естественным продолжением, разворачиванием другой. В стихах «думы» Коневского облекаются, как правило, в более концентрированные и интегрированные, по сравнению с его же про­ зой, образные построения и способы высказывания, в прозаических этюдах логически-дискурсивныеходы мысли более наглядны, подроб­ нее прочерчены, дают более определенное представление о специфике авторского индивидуального сознания.

Небольшой прозаический этюд «Гейдельбергский “Schloss”» может быть привлечен в качестве иллюстрации, демонстрирующей механиз­ мы творческого мышления Коневского. Текст разделен на три абзаца.

Первый абзац содержит описание возвышающегося над Гейдельбергом феодального замка с фиксацией отдельных деталей и резюмирую­ щей характеристикой: «...во всей этой пестроте и лепных украшени­ ях явно сохранена четвероугольная, светлая и светская стройность общего построения дворца. Нас обступило зодчество Возрождения, роскошное, изнеженное, игривое и внутренно-стройное»; это — пер­ вичный слой постижения объекта, описание видимого и введение его в обозначенную культурно-историческую орбиту. Следующий абзац представляет собой попытку перейти от видимого к воображаемому, реконструировать в общих чертах умопостигаемую картину минув­ шего, слагающуюся из сочетания усвоенного посредством книжных источников и музейных экспонатов с аналитической авторской фан­ тазией: «Здесь жил блестящий двор германских владетелей прирейнских краев во время германского “гуманизма”.... Богатые достояния древних культур и их прямых наследников — южноевропейских наро­ дов здесь с жадностью присваивались тяжеловесными дебелыми кня­ зьями Германии с их меховыми мантиями и пушистыми бородами; и пиршественная утварь чистого итальянского изделия увивалась рейн­ скими виноградными лозами, и пфальцские вина лились рекой. Это было широкое роскошное время в этом светлом, живом краю мягких холмов, зеленеющих виноградниками и рощами, и долин, пестреющих богатыми городами. Много в треске и блеске его празднеств таилось странных смесей; с придворной манерностью и нарядным лоском неразрывно мешалось зверство и скотская порочность», и т. д. Наконец, все эти обобщенно очерченные, но насыщенные конкретными дета­ лями образы прозреваемого исторического прошлого сменяются — в третьем, заключительном абзаце — переходом от заявленной частной темы, порожденной созерцанием Гейдельбергского замка, к синтези­ рующим умозаключениям, для которых ранее развернутые первич­ ные впечатления и картины, возникавшие в авторском воображении, служили лишь необходимым первотолчком: «Так — всегда изо всех памятников Возрождения веет самой прихотливой разноцветностью тонов и составных частей.... Этот быт обаятелен, для вкусившего от всех образов человечества, своим небывалым ароматом, вышедшим из тонкого химического соединения между знаниями, созданиями и вымыслами самых разноличных племен и веков. В этом пряном вкусе совершается волшебная мечта — ощутить их всех не по-прежнему, по­ рознь, а в единой совокупности»1.

Все опыты творческой самореализации Коневского вдохновлены, по сути, одним импульсом — восприятия любого частного явления под знаком всеединства. Все его созерцания и «умозрения», отображенные в стихах и прозе, представляют собой апологию воспринимаемой ре­ альности как совокупности отблесков мирового единства, в которых отображается предвечная Красота. «Ilav, Единство — безвидный водо­ ем бытия, — провозглашает он в записи, датированной 30 мая 1897 г. — Силы разделительные, силы множественности действуют на него, по­ добно солнечным лучам на поверхность океана. Они высасывают из него влагу и отделяют ее от водного лона в виде постоянно располо­ женных смешаться, но уже в некоторой мере имеющих очертания ис­ парений. Потом уже испарения эти еще более уплотняются в несколько обособленных друг от друга облачных клубов. Это — первые тени мно­ жественной жизни. Но великий Водоем бытия никогда не оскудевает, потому что он беспределен. Каждое испарение его вознаграждается но­ вым притоком из беспредельности»2 Переживания предустановленной.

мировой гармонии, раскрывающейся Коневскому в творческих меди­ тациях, обретают торжественную, одическую тональность, подобную ломоносовским размышлениям о «Божием величестве»:

–  –  –

1Мечты и Думы Ивана Коневского. С. 138—139.

2 РГАЛИ. Ф. 259. On. 1. Ед. хр. 13. Л. 32 об.

Коневской убежден в том, что (как формулирует в заметках к ста­ тье о нем его друг Н. М. Соколов) «человек должен уподобляться от­ решенной красоте, т. е. представлять в высшем согласии соединение сознания своей личности с безграничным простором всех своих ду­ шевных качеств»1 И в то же время почти экстатические порывания к.

слиянию с всеединством сочетаются у поэта с осознанием своей инди­ видуальной отверженности от благой абсолютной субстанции, рождая разлады и противоречия в его душе. Стихийные, хаотические начала будоражат его внутренний мир, пытаются овладеть им, но встречают сопротивление и отпор:

–  –  –

В конечном счете поэт, взыскующий полноты бытия и одновре­ менно из этой полноты исходящий во всех своих жизненных восприя­ тиях, приемлет и деструктивные, земные, плотские формы как необхо­ димую составляющую динамического равновесия мировой гармонии.

Эти начала окрашивают его мировосприятие в драматические тона, но вместе с тем обладают стимулирующей силой для роста и становления самосознания, для обретения духовной свободы.

Многие произведе­ ния Коневского представляют собой диалог между различными голо­ сами, звучащими внутри единого авторского «я», нескончаемый мета­ физический спор, как в одноименном стихотворении, в котором «вся толща вещественного бытия» (по формулировке Брюсова) осмысля­ ется как необходимое условие постижения духовной субстанции:

–  –  –

Метафизическое содержание в корпусе текстов Коневского не просто преобладает — оно главенствует, подчиняя себе любые кон­ кретно определенные творческие задания. Как отмечал в уже цитиро­ вавшихся заметках Н. М. Соколов, «отличие Ореуса от поэтов старого времени — Тютчева, Фета и др. — в том, что он сознал и провел чрез научно-философскую рефлексию свое художественное созерцание, усиленно развил в себе чувство “бездны”... и стремился поддер­ живать его в себе непрерывно... При этом он насильно вводил в пределы своей личности разные настроения и старался проникаться всякими... во имя расширения личности...»1 Вбирая в себя «раз­.

ные настроения», воспринятые благодаря освоению широчайшего круга литературных и иных источников, Коневской, однако, не вы­ страивал из них эклектическую совокупность^ неизменно пропускал сквозь реторту собственного «я». В своих стихах он, как справедливо подмечено, «создавал новый тип поэтического творчества, своеобраз­ ную “метапоэзию” — поэтическое философствование, в качестве глав­ нейшего компонента включающее в себя “поэтическую рефлексию” о самой природе творчества на примере раскрывающего диалога с пред­ шествующими поэтическими системами и образами»2. Те же начала «метапоэзии» Коневской стремился уловить и осмыслить в стихах своих старших современников, о чем свидетельствует, например, его статья «Стихотворная лирика в современной России»; «метапоэти­ ческие», мировоззрительные критерии были для него исходными и главенствующими при вынесении собственных критических вердик­ тов. В своих оценках творческих достижений Фофанова, Минского, Мережковского и других мастеров Коневской старается сохранять безупречную объективность и толерантность — и вместе с тем он не­ изменно остается верен собственным критериям, собственному «я», которое для него не может не быть на первом плане. Разные поэти­ ческие лики, воссоздаваемые им в этой обзорной статье, обладают — при всей глубине и тонкости отдельных наблюдений — очевидным сходством между собой, и это неудивительно: все они — прежде всего феномены, рождаемые аналитическим сознанием автора. В представ­ ленной галерее литературных портретов, в характеристиках «чужих»

стихов, в цитатах из них, влившихся в текст статьи, отображаются, как в зеркале, собственные стихи Коневского, насыщенные возвышенно­ риторическими размышлениями и признаниями о разладах и проти­ воречиях души, понимаемых и освящаемых как необходимая состав­ ляющая мировой динамической гармонии.

1Там же. Л. 2.

2 Грякалов А. А., Дорохов Ю. Ю. От структурализма к деконструкции (Западные эстетические теории 70—80-х годов XX века) // Русская ли­ тература. 1990. № 1. С. 244.

«Мировоззрение поэзии» — главное и едва ли не единственное, что привлекает внимание Коневского к поэзии вообще. Его статья о Н. Ф. Щербине, ярче всего выразившем себя как автор антологических стихотворений, вариаций на античные темы, а также как сатирик, юморист и эпиграмматист, озаглавлена «Мировоззрение поэзии Н. Ф.

Щербины»; эстетические влечения и достижения поэта трактуются в ней как отблески целостного философского миропонимания, им са­ мим, видимо, не осознанного и не обоснованного, но реконструиро­ ванного его пытливым интерпретатором: «В кругозоре Щербины поэ­ зия и пластика классической древности были наиболее совершенным образом такого мировоззрения, в котором — с одной стороны — вся стихийная вселенная представляется мирозданием, в самом полном смысле этого слова, целокупной красотой, необъятным живым су­ ществом, а с другой стороны — идеальные человеческие облики, все устроенные, отчетливые оболочки, изъявляют все необъятное вели­ чие внешнего мира. По этому мировоззрению — во всякой части есть целое, всё, бесконечность, и в бесконечности, во всем, в целом есть всякая часть»1 Чей облик отчетливее проступает за этими предельно.

обобщенными аттестациями — Щербины или самого Коневского?

А. К. Толстой, творческая личность еще более широкого диапазона, чем у Щербины, опять же, близок Коневскому прежде всего «мировоззрительными» элементами, сосредоточенными наиболее интенсивно в драматической поэме «Дон Жуан».

Прорицания Духов из этого произ­ ведения могли бы стать эпиграфом ко всей поэзии Коневского, акку­ мулируя в себе основной ее смысл и пафос:

Едино, цельно, неделимо, Полно созданья своего, Над ним и в нем невозмутимо, Царит от века божество.

Осуществилося в нем ясно,

Чего постичь не мог никто:

Несогласимое согласно, С грядущим прошлое слито, Совместно творчество с покоем, С невозмутимостью любовь, И возникают вечным строем Ее созданья вновь и вновь2.

1 Северные Цветы на 1902 год. М., 1902. С. 195. В этой посмертной публикации статья «Мировоззрение поэзии Н. Ф. Щербины» дана в сокращении, полный ее текст — в архиве Коневского (РГАЛИ. Ф. 259.

Оп. З.Ед.хр. 16).

2 Толстой А. К. Собр. соч.: В 4 т. М., 1963. Т. 2. С. 88. Приводя слова небесных духов из «Дон Жуана» Толстого, О. Ронен справедливо ука­ зывает, что историко-литературное значение этой драматической поэмы «определяется не ее генезисом, а ролью, которую она сыграла в поэзии позднейшего времени», и проводит непосредственные паралКоневской приводит эти строки в философском этюде «Общие космологические основы моего мировоззрения» (октябрь 1896 г.)1 В.

набросках аналитической статьи об А. К. Толстом (один из вариантов заглавия: «Поэзия Алексея Толстого — ее положение в ходе русской стихотворной мысли») он рассуждает о проявлениях индивидуализма у Толстого и о близости его метафизики к учению Платона, об отра­ жении в его самосознании «любви мировой» и об иных отвлеченных материях: «...этот поэт полон борьбы за личность и неудовлетворен­ ных порывов ее в состоянии несовершенном. Тем большей восполненности и удовлетворения достигает он в идеале. Его откровения сущ­ ности, божества, это — такие состояния, в которых нет больше жела­ ний дальнейшего, будущего, иного неизвестного, полное безразличие, равнодушие воли, и в то же время — “творчество”, “пыл”, значит — развитие, значит — развитие, движение, открытие новых составов и форм»23Аналогичным образом интерпретируется поэтический облик.

Кольцова, в стихотворчестве которого Коневскому ближе и ценнее всего то, чем он в наименьшей мере запечатлелся в читательском со­ знании, — философские «думы»: «В Думах Кольцова кругозор степи развертывается вольным размахом в поднебесную ширь горизонта вечных тайн.... Под оглушительным дыханием вечного неведомого вихря его обуял трепет ужаса перед новыми исполинскими силами, которые ему угрожали, и ничтожеством своего человеческого тела, воли, мысли и чувства. Мироздание предстало перед ним как лютый враг и противник, как неведомое чудовище, как бездушная громада, которая оказывает на человека уничтожающее давление. И так лучше всего загорелся он мечтой самому померяться своими частными сила­ ми с сокрушительными могуществами мировых сил в незапамятных и нескончаемых их порядках и расположениях» («А. В. Кольцов (личная его природа и строй мыслей)», 1900)\ Во всех подобных случаях эсте­ тическая конкретика, позволяющая судить о «лица необщем выраже­ нье» каждой поэтической индивидуальности, не занимает Коневского сама по себе, она привлекает его внимание прежде всего открываю­ щейся возможностью перенестись от нее в область универсальных понятий и абстрактных категорий, отображающихся в веренице воз­ водимых им условных метафорических построений.

Среди русских авторов Коневского прежде всего влекут к себе, разумеется, те поэты, для которых философская проблематика со­ ставляет основу и главный внутренний смысл творчества. Самое по­ читаемое имя — Тютчев: анализом его поэтического мировидения открывается статья Коневского «Мистическое чувство в русской лели с Вл. Соловьевым и Вяч. Ивановым (Ронен Омри. Литературно­ историческое значение драмы гр. А. К. Толстого «Дон Жуан» // Ши­ повник. Историко-филологический сборник к 60-летию Романа Давидовича Тименчика. М., 2005. С. 385—386).

1РГАЛИ. Ф. 259. On. 1. Ед. хр. 13. Л. 31.

2 РГАЛИ. Ф. 259. Оп. 3. Ед. хр. 11. Л. 3 об.

3Там же. Ед. хр. 15. Л. 26.

лирике» (1900). Наряду с Пушкиным Тютчев осмысляется в ней как «первоначальный русский поэт», отважившийся погрузиться в «без­ дну» — «бытие безначальное и бесконечное» — и тем самым постичь и передать глубочайшие тайны ищущего духа: «Тютчев ощущал веч­ ность движения, движение вечности, то есть вечность, переходящую из точки в точку и из мига в миг, вечность, сущую в пространстве и во времени. Его прозрящее созерцание мироздания не разрешилось ни во что иное, как в это зияющее из века в век внутреннее противомыслие»1.

В очередной раз нам предоставляется возможность убедиться, как, погружаясь в Тютчева, Коневской познает самого себя. Н. К. Гудзий, исследовавший влияния Тютчева на поэзию конца XIX — начала XX века, пришел к выводу, что из ранних русских символистов наиболее органически связан с ним был именно Коневской2 он указывает на ;

очевидные заимствования тютчевских тем, образов и фразеологии в стихотворении «Природа...»:

–  –  –

1Коневской Иван. Стихи и проза. С. 199,203,204.

2 См.: Гудзий Н. К. Тютчев в поэтической культуре русского символиз­ ма // Известия по русскому языку и словесности АН СССР. 1930. Т. III.

№ 2. С. 480—488. См. также: Grossman Joan Delaney. Ivan Konevskoi’s Tiutchevan Pilgrimage // О Rus! Studia litteraria slavica in honorem Hugh McLean. Berkeley Slavic Specialties, 1995. P. 398—405.

Запах брожения плоти, Дикий, смолисто-сухой.

Млеет во влажной дремоте Мир сладострастно-глухой. — прослеживает целый ряд других параллелей, включающих формы по­ вторений и анафоры, ораторские приемы речи, составные эпитеты идр.

Вровень с Тютчевым для Коневского встает другой поэт-мысли­ тель — Баратынский. В эпоху, когда подлинный масштаб творчества этого мастера был осознан еще очень немногими, Коневской расце­ нивал его стихи в ряду наивысших достижений русского поэтиче­ ского слова. Баратынский в его восприятии — гениальная личность, опередившая свое время, не понятая Белинским — «апостолом зем­ ного благоденствия, основанного на разумной энергии»1 — а также и, его последователями, критиками-утилитаристами, длительное время определявшими и ограничивавшими кругозор читающей публики. В 1900 г. в связи с юбилеем Баратынского Коневской попытался обозна­ чить, опять же в своем привычном абстрактно-умозрительном ключе, основные черты «мировоззрения поэзии» любимого автора, которые в очередной раз оказываются зеркальным отображением его собствен­ ного мировоззрения — если не во всей полноте, то по крайней мере во многих существенных аспектах, и прежде всего в осмыслении тра­ гического диссонанса между самосознанием индивидуального «я» и надличностным мировым началом: «19-го февраля нынешнего года исполнилось 100 лет со дня рождения одного из величайших русских поэтов Е. А. Баратынского. В русской поэзии это — первый по времени и по силе таланта поэт, который сознал в своем творчестве безысходное состояние человеческой природы. Он пережил всю скорбь этого со­ знания и вместе с тем нашел некоторый исход не из самого сознания, но из скорби, которая им внушается. Живее и прежде всего он ощу­ щал ограниченность человека во всех его ощущениях, как в деятель­ ности познания, так и в деятельности инстинктов. Первоначальным источником душевной боли была для него зависимость всех предме­ тов восприятия и желания от не им установленных порядков. Тоска Баратынского — это жажда бесконечного бытия, бесконечного счастья и свободы и сознание ограниченности и конечности всех предметов ощущения — воли и разума»2.

Баратынский чрезвычайно близок Коневскому в равной мере как содержанием и тональностью поэтических медитаций, так и самим творческим методом, в котором главенствующую роль играло реф­ лектирующее начало:

1Коневской И. Судьбы Баратынского в истории русской поэзии // РГАЛИ. Ф. 259. Оп. 3. Ед. хр. 12. Л. 9 об.

2Там же. Л. 33.

Всё мысль да мысль! Художник бедный слова!

О жрец ее! тебе забвенья нет;

Всё тут, да тут и человек, и свет, И смерть, и жизнь, и правда без покрова.

Резец, орган, кисть! счастлив, кто влеком К ним чувственным, за грань их не ступая!

Есть хмель ему на празднике мирском!

Но пред тобой, как пред нагим мечом, Мысль, острый луч! бледнеет жизнь земная.

Апология мысли, провозглашаемая в этом стихотворении Баратынского, всецело отвечает магистральным и сокровеннейшим творческим идеалам Коневского.

Столь же привлекательна для моло­ дого поэта-символиста явленная здесь словесная фактура с ее четко обозначенными семантическими контурами в прямых номинациях и в метафорических уподоблениях; отвечает его личным предпочтени­ ям и утяжеленный стих: пятистопный ямб у Баратынского интенсивно дополняется сверхсхемными ударениями — спондеями (выше соот­ ветствующие лексемы выделены курсивом), и Коневской в собствен­ ных поэтических опытах продемонстрирует аналогичную склонность:

«Ты слово знал. В нем свет, в нем жар, в нем — влаги бой» («Старшие богатыри», И) — к шести ударным слогам строки шестистопного ямба добавляются три сверхсхемных ударения. Н. Л. Степанов справедли­ во заключает: «От Баратынского у Коневского подчеркнутая точность словоупотребления и образа, сочетающаяся с некоторой риторич­ ностью стиха, которая отличает такие “раздумья” Баратынского, как “Последняя смерть” или “Осень” с их архаическим словарем и торже­ ственностью одической интонации. Такие стихи Коневского, как, на­ пример, “По дням”:

–  –  –

кажутся как бы написанными современником Баратынского. Даже са­ мая строфическая форма и размер этого стихотворения Коневского воспроизводит аналогичную систему стихотворения Баратынского (чередование пятистопного и трехстопного ямба):

–  –  –

Точно так же и словарь Коневского (“юдоль”, “селянин”, “дебри”, “краса”, “злак” и т.д.) восходит к стихам Баратынского»1.

1 Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. С. 192.

Как и для Баратынского, поэтическое слово значимо для Коневского прежде всего в силу своей способности быть вместили­ щем мысли и формой ее развития и углубления. Мыслью охватыва­ ется все многообразие явлений и человеческих представлений о них, фиксируемое в слове, которому Коневской вознес свою осанну в не­ большом прозаическом этюде (1900): «Слова речей и языков — они измышлены прорицателями, вещунами и чародеями. В слове беско­ нечно великое совмещено с бесконечно малым. Вся полнота и широ­ та мыслей, стремлений, побуждений, расположений, образов, звуков, вкусов, запахов, прикосновений, ощущений напряжения мышц, тепла и холода — сосредоточена, сжата в этих крупицах, условных звуковых значках. Волшебная власть их в том именно, что у каждого из них есть значение вещественное, вполне твердое и устойчивое; они не расплыв­ чаты, как звуки музыки, и вместе с тем в этом твердом составе скрыты неисчислимые и неисследимые, призрачные глубины, оттенки, тени и дымки: эти твердые печатки, монетки и слепки бесконечно сжимаемы и растяжимы, то есть упруги. В этих вещественных, замкнутых подо­ биях, идолах (еТбсоХа) — вся необъятная полнота духа и Бога»1.

Забота о возможно более точном, веском, семантически емком словесном воплощении мысли в творческих опытах Коневского всегда присутствует на первом плане. Многие беловые рукописи его стихот­ ворных и прозаических произведений содержат незачеркнутые вари­ анты — приписанные над словами основного текста слова-дубликаты, отражающие колебания автора относительно того, какому нюансу смысла следует отдать предпочтение при выборе одной из двух близ­ ких или сходных по значению лексических единиц. В этом смысле весьма любопытны вариативные элементы в автографах стихотворе­ ний Коневского. Такие варианты относительно немногочисленны — в особенности при сопоставлении с творческим наследием тех поэтов, которые были склонны радикально перерабатывать свои произведе­ ния, — но весьма характерны отразившимся в них стремлением под­ ыскать слово или высказывание, наиболее точно формулирующее вы­ нашиваемую поэтическую мысль.

Так, черновой автограф стихотво­ рения, опубликованного под заглавием «Недоумение»2, содержит три варианта заглавия — первоначальное, зачеркнутое («Тревога») и еще два незачеркнутых, записанных в один ряд («Боязнь» и «Смущение»):

автор колеблется между двумя словами, по-разному передающими общий, синтезирующий смысл текста; предпочтение же было отдано четвертому варианту. Собственно в тексте того же стихотворения — сходные колебания, отражающие поиск наиболее адекватного слова. В двустишии «И нет всего, что дух лишь заклинает, // Проникнутый со­ бой?» вторая строка заменяется в черновом автографе на «Влекомый лишь собой?», а в печатной редакции — на «Заворожен собой?».

Заключительные строки в первоначальной записи: «Предстанет ли 1Коневской Иван. Стихи и проза. С. 226—227.

2 РГАЛИ. Ф. 259. On. 1. Ед. хр. 28. Л. 21.

природы откровенье, // Иль снова дни пойдут?»; первая из этих строк исправляется: «Настанет ли кончины откровенье»; окончательная версия: «Настанет ли навеки откровенье, // Иль снова дни уйдут?»

Черновых текстов стихотворений Коневского сохранилось не слиш­ ком много (в основном те, которые содержатся в его записных книж­ ках), однако и представленные в большем объеме беловые автографы свидетельствуют о том, что автор при подготовке их к печати часто вносил правку — заменял отдельные слова и фразы, не нарушая об­ щей изначально сложившейся художественной структуры и руковод­ ствуясь лишь стремлением к предельной образно-семантической от­ четливости, филигранности поэтического высказывания.

Д. П. Святополк-Мирский относит Коневского к тому типу по­ этов, чье творчество «складывается не из переживаний и настрое­ ний, а из объективированных образов и мыслительных обобщений»;

по мнению критика, в русской поэзии этот тин мало представлен:

до Коневского — Ломоносовым и Случевским, после Коневского — Хлебниковым1 Такое соединение упомянутых четырех поэтов может.

показаться произвольным, но едва ли опровержима мысль о том, что стихам Коневского трудно подыскать аналогии в творческих опытах его сверстников. И в своем понимании задач, стоящих перед поэти­ ческим творчеством, Коневской занимал особую позицию в кругу русских символистов. Брюсов отмечает: «Коневской был совершенно чужд того культа формы в поэзии, которому мы, москвичи, служи­ ли тогда до самозабвения. В последнем счете для Коневского поэзия все же была только средство, а никак не “самоцель”. В каком бы то ни было смысле формула “искусство для искусства” была для Коневского неприемлема и даже нестерпима»23 В своей мистической устремлен­.

ности к постижению мирового всеединства Коневской также стоял особняком среди деятелей «нового» искусства, сформировавшихся в 1890-е гг., во многом предвосхищая творческие искания символи­ стов «второй волны», заявивших о себе в литературе в первые годы XX века, — Александра Блока, Андрея Белого, Вячеслава Иванова.

Поэтические дерзания, не исполненные высшего смысла, не вписы­ вающиеся в обобщающую философскую перспективу, представля­ ются ему ненужными, не имеющими никакой серьезной значимости, и с этой ригористической точки зрения он пристрастно оценивает произведения других приверженцев символистского направления.

Глубокого содержания для него исполнены творческие устремления А. Добролюбова: «...Создано им было особое творчество — не художе­ ственное и не научное, а составленное из отражений и теней, с одной стороны — от внешних впечатлений и настроений воображения, с другой стороны — от понятий и обобщений отвлеченной мысли»

(«К исследованию личности Александра Добролюбова», 1899)\ Самой 1 Святополк-Мирский Д. Я. Поэты и Россия. С. 202 («Велимир Хлеб­ ников», 1935).

2 Брюсов Валерий. Среди стихов. С. 483.

3Коневской Иван. Стихи и проза. С. 197.

высокой оценки удостаивается Федор Сологуб, мастер точного и не­ изукрашенного поэтического слова (в письме к нему Коневской при­ знается: «Я верую в святость Вашего творчества»1 Стихи Брюсова ).

Коневской принимает строго избирательно: наряду с высокими оцен­ ками высказывает — нередко в непререкаемом тоне — критические замечания; таковых в его письмах к Брюсову имеется множество.

Сугубо формальные искания, благодаря которым стараниями симво­ листов на рубеже XIX—XX веков произошло радикальное обновление русской поэзии, чужды Коневскому именно в силу своего панэстетиз­ ма, провозглашающего взамен «мировоззрения поэзии» самоценные художественные цели, и поэт, наиболее ярко и полно отразивший эти тенденции в своем творчестве, — К. Д. Бальмонт, — со временем на­ чинает вызывать у него все более резкое неприятие. Для альманаха «Северные Цветы» Коневской предложил в ноябре 1900 г. «краткую эпиграмму» (которая тогда осталась неопубликованной), содержащую отзыв о книге Бальмонта «Горящие здания»: «Поэт говорит во всту­ пительном стихотворении к сборнику: я хочу кричащих бурь. В этом обозначении исчерпана сущность его новой поэзии. Бури г. Бальмонта не воют, не ропщут, не бушуют, а кричат, визжат, орут “благим матом”, как теленок, которого режут, или “караул!”, как прохожий, на которого напали мазурики... визг не умолкает на протяжении нескольких со­ тен страниц, и критику остается поплотнее заткнуть уши»2*.

В том же году Коневской занес в записную книжку несколько за­ меток с обозначением «К размышлению», среди них — фраза: «Поэзии не подобает иметь тяготения к иному центру тяжести — ей подобает иметь центр тяжести в самой себе»3. Этот «центр тяжести», однако, в понимании Коневского должен был быть метафизическим, «тайнозри­ тельным» по своей природе, и какие-либо отклонения от него влек­ ли — в частности, по его убеждению, автора «Горящих зданий» — к ложным, «мишурным» целям. Бальмонт был для него далеко не един­ ственным мастером слова, соблазнившимся праздными эстетически­ ми эффектами; аналогичный счет Коневской предъявлял и писателям, обладавшим к тому времени в литературе самой высокой репутаци­ ей, — например, Виктору Гюго, «мишурному пророку» («весь запас его художественных орудий — ослепительная мишура»), Альфреду де Мюссе («этот ничего не видит кругом себя, и умеет только, сидя в своем парижском будуаре, то плаксиво, то игриво копаться в своих амурных чувствицах и словоохотливо болтать о них»)4, а также Гейне, Гофману, Шамиссо и Уланду, совокупно аттестованным как «дешевые, внешние и даже поддельные выразители»5. Все эти решительные и, 1Письмо от 7 июня 1901 г. // ИРЛ И. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 509.

2Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонден­ ты. Кн. 1. С. 520.

' РГАЛИ. Ф. 259. On. I. Ед. хр. 29. Л. 43 об.

4 РГАЛИ. Ф. 259. Он. 3. Ед. хр. 4. Л. 18 об., 67.

5 РГАЛИ. Ф. 259. Он. 1. Ед. хр. 30.

безусловно, самонадеянные приговоры, свидетельствующие в иных случаях о способности к метким (но не точным и уж никак не вер­ ным) обобщающим характеристикам, позволяют заключить, что и в отношении к современной русской литературной жизни Коневской ощущал себя совершенно независимым и не собирался считаться с ее условностями, традициями и приоритетами.

По эмоциональной тональности и общей колористической гамме поэзия Коневского резко контрастирует с доминировавшими в рус­ ском стихотворчестве последней трети XIX века темами и настрое­ ниями. Надсоновские ламентации, в которых преобладали мотивы отчаяния, уныния, усталости, еще звучали в полный голос и имели свою благодарную аудиторию читателей и подражателей; стихи же не­ признанных «декадентов» в большинстве своем также отражали тот тип мироощущения, который по существу не диссонировал с «меч­ тами и звуками» эпохи «безвременья». Избрав заглавие «От солнца к солнцу» для своего первого поэтического цикла, опубликованного в «Книге раздумий», Коневской заявлял о приверженности к карди­ нально иному философско-эстетическому мировоззрению, одновре­ менно предвосхищая те тенденции, которые возобладают и у других представителей «нового» искусства в самом скором времени (книга Бальмонта «Будем как Солнце» выйдет в свет в конце 1902 г.). Пафос оптимистического приятия мира пронизывает все поэтическое твор­ чество Коневского. Один из критиков справедливо видит его основной импульс в «панкосмической жажде существования», которая создает из Коневского «настоящего, призванного, стихийного поэта», способ­ ного передавать «самые мельчайшие вибрации мирового дыхания»: «В его поэзии играет и бьется нерв чисто-растительной радости, слышен пульс какого-то органического восторга перед величьем и красотой мироздания. Более цельного, экстатического отношения к природе я не запомню в нашей молодой поэзии»1.

В резкой оппозиции по отношению к старшим современни­ кам Коневской выступает и в аспекте поэтической стилистики.

Деградацию традиционного русского стиха, который в массовой эпи­ гонской продукции конца XIX века стал вместилищем отработанного словесного шлака, живо ощущали многие представители «нового» ис­ кусства и в своих исканиях, зачастую радикально-дерзновенных, осва­ ивали новую поэтическую семантику, новую звукопись, новые формы метрико-ритмической организации. Коневской в стихотворных опы­ тах также был радикален, но опять же на свой особенный лад: его но­ вое слово — в реставрации, воскрешении с лов, выражений, синтакси­ ческих конструкций очень старых, в большинстве своем вышедших из 1Крымский С. Неизвестный поэт // Семья. 1904. № 6,8 февраля. С. 10,

11. Убедительно предположение о том, что под этим псевдонимом вы­ ступал журналист С. Г. Кара-Мурза (см.: Мордерер В. Я. Блок и Иван Коневской // Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. С. 174).

живого употребления и не востребованных современной ему поэзией;

словесная «пыль веков» для него — родная и стимулирующая твор­ ческая аура. Н. Л. Степанов, анализируя язык и стиль Коневского, ха­ рактеризует его как последовательного архаиста1 Столь однозначная.

аттестация вполне закономерна для автора, работавшего в 1930-е it., безусловно, под обаянием концепций, обоснованных Тыняновым в «Архаистах и новаторах» (1929), она недооценивает значимость тех живительных токов, которыми обогащали поэзию Коневского новей­ шие мастера, и прежде всего французские и бельгийские символисты, оказавшие на него исключительно сильное воздействие. Но в целом интерпретация Коневского как убежденного архаиста соответству­ ет действительности. В этом отношении примечательно, что именно «архаические» черты и вообще затрудненная речь были главным пре­ пятствием для установления контактов между его творчеством и чи­ тательской средой.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
Похожие работы:

«Annotation Борис Ямщик, писатель, работающий в жанре "литературы ужасов", однажды произносит: "Свет мой, зеркальце! Скажи." — и зеркало отвечает ему. С этой минуты жизнь Ямщика делает крутой поворот. Отражен...»

«Малиновская О. Н.УРОВНИ И СПОСОБЫ ВЛИЯНИЯ МУЗЫКАЛЬНОГО МЫШЛЕНИЯ НА ФИЛОСОФСКОЕ ТВОРЧЕСТВО Адрес статьи: www.gramota.net/materials/1/2008/6-1/54.html Статья опубликована в авторской редакции и отражает точку зрения автора(ов) по рассматриваемому вопросу. Источник Альманах современной науки и образования Тамбов:...»

«О.Ф. Кравченко Особенности перевода публицистического текста Своеобразие публицистического стиля требует определённого подхода при переводе текстов с русского языка на английский. В тексте перевода необходимо соблюдать равновесие между отрицательными и утвердительными оборотами, а там, где это возможно, заменять отрицание на утверждение, испо...»

«Бюро развития электросвязи (БРЭ) Осн.: Циркуляр BDT/TDAG/08 Женева, 10 ноября 2016 года Администрациям Государств Членов МСЭ Резолюция 99 (Пересм. Пусан, 2014 г.) Членам Сектора МСЭ-D Членам Бюро КГРЭ Предмет: Третье собрание работающей по переписке Группы КГРЭ по упорядоч...»

«Наталья Покатилова Рожденная желать. Женская сила в реализации желаний Серия "Рожденная женщиной" Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6694850 Рожденная желать. Женская сила в реализации желаний: АСТ; М.; 2014 ISBN 978-5-17-084893-5 Аннотация Книга для вас,...»

«Эта книга принадлежит Контакты владельца http://www.mann-ivanov-ferber.ru/books/paperbook/self-promotion_for_introverts/ Максимально полезные книги от издательства "Манн, Иванов и Фербер" Заходите в гости: http://www...»

«Алексей Алексеевич Шеховцов Чёрный властелин текст предоставлен издательством Центрполиграф http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3118555 Алексей Шеховцов. Черный властелин: Центрполиграф; Москва; 2012 ISBN 978-5-227-03490-8 Аннотация Когда царь царей Абиссинии сетовал на то, что его с...»

«ПРАВИЛА ПОВЕДЕНИЯ И МЕРЫ БЕЗОПАСНОСТИ НА ВОДОЁМАХ В ОСЕННЕ ЗИМНИЙ ПЕРИОД С наступлением первых осенних заморозков вода в водоёмах покрывается льдом. Начинается период ледостава. С образованием первого льда люди выходят на водоём по различным причинам. Можно значительно сократить маршрут при переходе...»

«МВД России Федеральное государственное казенное образовательное учреждение дополнительного профессионального образования "Всероссийский институт повышения квалификации сотрудников МВД России" Начальник ВИПК...»

«СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ ГЛАВА 1. ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ТЕМАТИКЕ ШАГОВЫХ ЭЛЕКТРОПРИВОДОВ ДРОССЕЛЬНОЙ ЗАСЛОНКИ 1.1. Практические и научные достижения в области моделирования и исследования динамических режимов работы шагового электропривода.. 3 1.2. Шаговый электропривод 1.2.1. Конструкция и применение шаговых двигателей. 1.2.2. Основные типы шаговых электродвигателей.Ошибка! Закладка не определена. 1.3. Режимы работ...»

«А.Ледяев, Выбросите старое ради нового, 09.01.11. Выбросите старое ради нового • Расстанься со старым ради нового. • В религиозных системах потеряно • К ветхой одежде не приставляют Божье присутствие. заплаты из новой ткани. • Не латание дыр, а обновление!• Старые заповеди отменяются по • "И увидел я новое небо и новую причине их...»

«Новогоднее Меню. Откройте Ворота в Ваш Мир Здоровья и Красоты! Для Всех Девушек и Женщин Знающих, Что Красота Спасет Мир @2013 Танец Живой Пищи DanceWithLivingFood.Ru 1 Новогоднее Меню. Откройте Ворота в Ваш Мир Здоровья и Красоты! Приветствую Вас на страницах книги "Новогоднее Меню от Танца Живой Пи...»

«РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ и паспорт изделия ВИБРОТРАМБОВКА MR60H / MR68H / MR75R ВНИМАНИЕ! С целью уменьшения риска возникновения несчастных случаев все операторы и обслуживающий персонал, прежде чем начинать эксплуатацию, выполнять замену запчастей или техобслуживание оборудования Masalta, должн...»

«ТАМБОВСКІЯ П Ш І Ш Ы 9 ІІЦ ІО С Т І М НЮ ІМЕ1ШІ0 " № 111. О№ ЧАСТЬ ОФФИЦІАЛЬНАЯ. 1895 года. 4-го марта № 9-й. ОПРЕДЪЛЕНІЕ СВЯТЙШАГО СНОДА. Отъ 1 1 1 3 января 1895 года № 37, объ увковченіи па­ мяти въ Боз почившаго Императора Александра I I I за явл...»

«КАТАЛОГ МУЛЬТИМЕДИЙНЫХ ДОКУМЕНТОВ МЕДИАЦЕНТРА № НосиКол-во ББК Название Инв. № п/п тель экз. 2 ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ 1. 20 Занимательная наука. Основы естествознаCD 1 798/0912 1. ния: интерактивная энциклопедия –M.: Новый диск, 2007. 2. 20 Концепция современного естествознания: инCD 1 414/073...»

«Аналитический отчет DISCOVERY RESEARCH GROUP Анализ рынка охлажденного филе из рыбы тилапии, сома, карпа, угря в России Анализ рынка охлажденного филе из рыбы тилапии, сома, карпа, угря в России Агентство DISCOVERY Research Group было создан...»

«ДЕПАРТАМЕНТ ОБРАЗОВАНИЯ КИРОВСКОЙ ОБЛАСТИ ЦЕНТР ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ОДАРЕННЫХ ШКОЛЬНИКОВ ПРАВИЛА И ЗАДАНИЯ СЕДЬМОГО КИРОВСКОГО ТУРНИРА ЮНЫХ БИОЛОГОВ Киров 2013 ОГЛАВЛЕНИЕ ОРИЕНТИРОВОЧНАЯ ПРОГРАММА ПРОВЕДЕНИЯ ТУРНИРА ПРАВИЛА КИРОВСКОГО ТУРНИРА ЮНЫХ БИОЛОГОВ 1. Общие положения о Турнире юных биологов (ТЮБ)...»

«А вы знаете, что сладости – это маленькие радости, от которых совсем не обязательно отказываться при похудении! В этом сборнике вы найдете рецепты вкусных и полезных диетических сладостей! Инна Зорина ПОЛЕЗНЫ...»

«Приложение 3 к приказу № 38/о от 29.01.2016г. РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ТЕМ ДИПЛОМНЫХ РАБОТ И РУКОВОДИТЕЛЕЙ НА 2015/2016 УЧЕБНЫЙ ГОД специальность 34.02.01 Сестринское дело Коломенский филиал группа 492 № Ф.И.О. Тема дипломной работы Ф.И.О. п/п обучающегося руководителя Витшас Екатерина Ревматоидный артрит, роль 1. Головин Анатолий Андреев...»

«ДЕПАРТАМЕНТ ОБРАЗОВАНИЯ Белгородской области ПРИКАЗ "03" марта 2017 года № 558 Об утверждении Положения о пункте проведения экзаменов в период проведения государственной итоговой аттестации по образовательным программам осн...»

«СОДЕРЖАНИЕ с. 1 Цели освоения дисциплины. 4 2 Перечень планируемых результатов обучения по дисциплине, соотнесенными с планируемыми результатами освоения образовательной программы.. 4 3 Место дисциплины в структуре основной профессиональной образовательной программы. 4 Объем дисциплины в зачетных единицах с указани...»

«"Согласовано" "Утверждаю" "Рассмотрено" на заседании МБОУ Заместитель директора по Директор МБОУ Новосильской СОШ УВР Новосильской СОШ Т.П. Улакина. _Е.В. Либерова. Протокол № _ от ""2015г. ""2015 г. Приказ № _ от ""_2015 г. РАБОЧАЯ ПРОГРАММА Предмет Технология 2 класс ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Настоящая рабочая программа составлена д...»

«Депутатский ВЕСТНИК Совета муниципального образования Темрюкский район ВЫПУСК № 4, март 2013 года Уважаемые избиратели! Продолжаем информировать вас о деятельности Совета муниципаль...»

«4 УДК 658.382.3:622.691.4 + 622.692.4 СИСТЕМА УПРЕЖДЕНИЯ НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫХ ВРЕЗОК НА ОСНОВЕ ГЕОЛОКАЦИИ ОХРАННЫХ ЗОН ТРУБОПРОВОДОВ Рогоцкий Г.В. ООО "НПЦ "Элком", г. Оренбург Ягудина Л.В. 1, Клейменов...»

«Инструкция к Pandora DXL 3210 Монтаж системы Общая информация Требования к монтажу Требования по безопасности Расположение блоков системы Базовый блок Модуль приемо-передатчика (RF-модуль) Индикатор состояния...»

«Электронный архив УГЛТУ В. Н. Данилик ПЕРСПЕКТИВЫ УВЕЛИЧЕНИЯ ЛЕСОПОЛЬЗОВАНИЯ В ЛЕСАХ I ГРУППЫ С СОХРАНЕНИЕМ ИХ ОСНОВНОГО ЦЕЛЕВОГО НАЗНАЧЕНИЯ Одним из путей увеличения поставок древесины народно­ му хозяйству является вовлечение в эксплуатацию лесов 1 группы в размерах, обеспечивающих неистощительное лесо­ пользование при об...»

«Симеонов Симеон Закаленные крылья Проект Военная литература: militera.lib.ru Издание: Симеонов С. Закаленные крылья. — М.: Воениздат, 1976. Оригинал: Симеонов С. Закалени криле. — София: Държавно военно издателство, 1974. OCR, правка: Андрей Мятишкин (amyatishkin@mail.ru) [1] Так обозначены страницы. Номер страницы предшествует странице. {1}Так...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.