WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«№ 1(8)/2012 Российская Академия Наук Институт Философии ФИЛОСОФСКИЙ журнал Москва Научно-теоретический журнал Основан в 2008 г. Выходит 2 ...»

-- [ Страница 1 ] --

№ 1(8)/2012

Российская Академия Наук

Институт Философии

ФИЛОСОФСКИЙ

журнал

Москва

Научно-теоретический журнал

Основан в 2008 г.

Выходит 2 раза в год

ISSN 2072–0726

Редакционная коллегия:

академик РАН А.А. Гусейнов (главный редактор),

доктор филос. наук В.И. Аршинов, доктор филос. наук В.Д. Губин,

доктор филос. наук А.А. Кара-Мурза, чл.-корр. РАН И.Т. Касавин,

чл.-корр. РАН Н.И. Лапин, академик РАН В.А. Лекторский, чл.-корр. РАН В.В. Миронов, доктор филос. наук В.И. Маркин, доктор филос. наук Н.В. Мотрошилова, кандидат филос. наук Б.О. Николаичев, доктор филос. наук С.А. Никольский, чл.-корр. РАН А.В. Смирнов (зам. главного редактора), доктор филос. наук Ю.Н. Солонин, кандидат филос. наук Н.Н. Сосна (отв. секретарь), академик РАН В.С. Степин, чл.-корр. РАН Б.Г. Юдин Зав. редакцией – Ю.Г. Россиус © Институт философии РАН, 2012 В НОМЕРЕ

ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ

М.А.Солопова. Vita brevis: к толкованию первого афоризма Гиппократа

В.П.Визгин. Философия французская и философия немецкая: заметки к теме........ 26

ФИЛОСОФИЯ И НАУЧНОЕ ПОЗНАНИЕ

А.В.Смирнов. Философия перевода и перевод философии

В.Г.Горохов. Галилео Галилей как философ техники (социокультурный подвиг, который изменил мир)

ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ И ТЕОРИИ КУЛЬТУРЫ



Н.Н.Селезнев. Средневековый восточнохристианский экуменизм как следствие исламского универсализма

Го Сяоли. Бинарность и тернарность: сравнительный анализ принципов мышления двух культур через призму произведений Достоевского, Конфуция и Лао-Цзы

А.В.Смирнов. Как можно говорить о логиках мышления разных культур?

(Послесловие к статье Го Сяоли)

Г.Б.Шамилли. Классическая музыка исламского мира в аспекте проблемы части и целого

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ ИНСТИТУТА

С.Н.Корсаков. Политические репрессии в Институте философии (1930–1940-е годы)

О НОВЫХ ИЗДАНИЯХ

А.А.Россиус. Рецензия на книгу: Орлов Е.В. Философский язык Аристотеля....... 171 Аннотации

Summary

Об авторах

TA B L E O F C O N T E N T S

HISTORY OF PHILOSOPHY

M.A.Solopova. Vita brevis: an interpretation of Hippocrates’ first Aphorism

V.P.Vizguin. Philosophy the French and the German way: some notes

PHILOSOPHY AND SCIENTIFIC KNOWLEDGE

A.V.Smirnov. The philosophy of translation and translating philosophy

V.G.Gorokhov. Galileo as philosopher of technology (socio-cultural achievement that changed the world)

THEORY AND HISTORY OF CULTURE

N.N.Seleznev. Ecumenism in Eastern Christendom of the Middle Ages as a consequence of Islamic universalism

Guo Xiaoli. Binary vs. ternary: a comparative analysis of the principles of thought between two cultures through the prism of Dostoevsky’s works, Confucius and Lao-Tzu

A.V.Smirnov. Can one speake of the modes of thinking in different cultures (a postword to the article by Go SiaoLing)

G.B.Shamilli. Classical music of the Islamic world from the viewpoint of the relation between the part and the whole

THE INSTITUTE OF PHILOSOPHY: PAGES OF HISTORY





S.N.Korsakov. Political persecution in the Institute of Philosophy in 1930s and 1940s

RECENT BOOKS ON PHILOSOPHY

E.V.Orlov. “Aristotle’s philosophical language” (Reviewed by A.A.Rossius)................ 171 Summary

About authors

ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ

–  –  –

«Афоризмы» Гиппократа Косского (460–377 до н. э.), прославленного греческого врача, «отца медицины», – самое известное из обширного собрания медицинских сочинений, сохранившихся под его именем. В Corpus Hippocraticum вошли произведения, написанные в период со второй половины по III вв. до н. э. Как правило, они не содержат указания имени автора, представляя достижения школы в целом, поэтому вопрос об их аутентичности – предмет давних дискуссий. «Афоризмы», как считается, принадлежат самому Гиппократу и были написаны, предположительно, после 390 г. Со времен Галена текст имеет разделение на семь отделов и включает более четырехсот афоризмов. Первый из них звучит так: «Жизнь коротка, путь искусства долог, удобный случай скоропреходящ, опыт обманчив, суждение трудно. Поэтому не только сам врач должен употреблять в дело все, что необходимо, но и больной, и окружающие, и все внешние обстоятельства должны способствовать врачу в его деятельности»

(перевод В.И.Руднева)1.

В примечаниях В.П.Карпова к переводу книги «Афоризмов» говорится, что в отделе первом (афоризмы со 2-го по 25-й) собраны «диэтетические правила для больных и здоровых». Таким образом, Карпов, изымая из состава первого отдела первый афоризм, исходит из того, что этот афоризм не относится к пациенту (раз не относится к правилам ни «для больных», ни «для здоровых»), как все последующие афоризмы этого отдела, но к врачу. В таком случае, смысл начальных слов о «краткости жизни», – в согласии со старой экзегетической и новой издательской традицией, – заключается в следующем: чтобы овладеть искусством медицины, врачу требуется много времени и даже вся его жизнь, на протяжении которой врач совершенствует свое мастерство и становится более искусным. По крайней мере, со времен Галена в противопоставлении краткости жизни и длительности искусства принято усматривать один и тот же субъект: кто овладевает искусством, тот и сетует на краткость жизни. Таким образом, в первом вводном афоризме автор книги высказывает общее суждение о профессии врача; остальные афоризмы, в отличие от первого, имеют специальное содержание и касаются симптомов, терапии и прогностических оценок различных заболеваний.

Сочинения Гиппократа в русском переводе цитируются по изд.: Гиппократ. Избранные книги / Пер. В.И.Руднева. Ред., вступ. ст. и примеч. В.П.Карпова. М.: Сварог, 1994 (репр.

воспроизведение изд.: М.: Биомедгиз, 1936).

6 История философии Обратимся к греческому тексту первого афоризма Гиппократа: `O boj bracj, d tcnh makr, d kairj xj, d pera sfaler, d krsij calep. De d o mnon wutn parcein t donta poienta, ll ka tn nosonta, ka toj parontaj, ka t xwqen (Aphorismi I, 1)2.

Текст афоризма в латинском переводе: ita brevis, ars vero longa, occasio autem praeceps, experimentum periculosum, judicium difficile. Nec solum seipsum praestare oportet opportuna facientem, sed et aegrum, et assidentes et exteriora3.

Коротко поясним значение греческих терминов, которые встречаются в этом высказывании.

Boj (bios, vita) – жизнь в разнообразных смыслах этого слова. Гиппократ имеет в виду, конечно, время человеческой жизни. Для обозначения понятия «жизнь» в греческом языке существует еще одно слово: zw (dz), – от него и образовано zon, живое существо, животное. Разница может быть показана через собственные антонимы для каждого: жизниdz противоположна смерть, но жизни-bios противоположна скорее другая жизнь, другой образ жизни, а не смерть. Значение dz может быть максимально широко и применимо ко всем формам жизни, от низших природных (био-зоо-логия) до высших уровней (поздние платоники говорили о жизни ума и т. п.). Правда, во времена Гиппократа и Аристотеля bios и dz часто синонимы. В трактате Аристотеля «О долготе и краткости жизни»

впервые обсуждалась тема краткости срока жизни человека по сравнению с жизнью некоторых животных, здесь мы встречаем термины bracbioi, живущие короткое время, и makrbioi – долгожители. Собственно, эта пара прилагательных – длинный/короткий – чаще употребима вместе со словами «жизнь», «время», «день» и «ночь», «речь», но искусство назвал длинным (makr) едва ли не один Гиппократ.

Tcnh (tekhn, ars) – в данном контексте имеется в виду искусство врачевания, медицина. В русском литературном переводе получилось несколько более многословно «путь искусства долог», тогда как по-гречески сказано «искусство долго». Греческое искусство-tcnh – понятие, не сводимое к современному русскому «искусство». Греки называли «искусством»

всякую полезную деятельность, для которой требуется как ручная сноровка (синоним для искусства здесь – ремесло), так и умственная работа (синоним был бы – наука), направленная на поиск причин наблюдаемых явлений.

Диапазон этих деятельностей исключительно широк: от виноделия, ткачества, мореплавания, гимнастики, игры в шашки до медицины, арифметики, риторики, мантики и т. д.4 В медицинских текстах технэ, как правило, употребляется без уточняющих эпитетов – подразумевается, что речь идет об одном искусстве – медицине. Таково значение технэ в «Клятве» Гиппократа, в сочинении «Об искусстве» из Гиппократовского сборника и др.

произведениях.

Kairj (kairos, occasio) – надлежащая пора, подходящее время, удобный (благоприятный) момент, с соответствующими предлогами в наречном значении: своевременно, кстати, или наоборот, преждевременно, не вовреЦитируется по критическому изданию Эмиля Литтре: Oeuvres compltes d’Hippocrate / Ed.

.Littr. ol. 4. Paris, 1844 (repr. Amsterdam, 1962). P. 458–608.

Текст цит. по изд.: Hippocratis Aphorismi cum Galeni Commentariis, Nicolao Leoniceno icentino interprete. Paris, 1526.

4 Открыв древнегреческо-русский словарь на соответствующих страницах, можно прочитать:

riqmetik (scilicet tcnh) – арифметика, искусство счета, gumnastik (sc. tcnh) – гимнастика, atrik (sc. tcnh) – медицина, искусство врачевания, kubernhtik (sc. tcnh) искусство управления, и т. д.

М.А. Солопова. Vita brevis: к толкованию первого афоризма Гиппократа мя, некстати. Переведено В.И.Рудневым «удобный случай» (хотя «случай»

было бы tch). У греков была поговорка: «удобный момент короток», kairos  brakhy metron ekhei, т. е. надо успеть сделать вовремя. В контексте обсуждаемого высказывания означает благоприятный момент для лечения конкретного заболевания.

Pera (peira, experimentum) – опыт, приобретаемый с помощью чувств, врачебного наблюдения и вообще врачебных действий. Собственно, это проба: пробуем сделать так, сделали – получили удачный или неудачный опыт.

Krsij (krisis, judicium) – суждение, высказывание своего мнения, а в специальных контекстах также судебный приговор; в медицинских сочинениях в сочетании со словом «болезнь» – кризис, переломный момент в течении заболевания. В контексте первого афоризма означает суждение в смысле постановки правильного диагноза. Фраза содержит противопоставление ранее упомянутого чувственного опыта и разумного суждения, с приложением соответствующих устойчивых эпитетов: первый «обманчив» (не достоин безусловного доверия), второе же дается «нелегко», как нелегко открывается всякая истина.

Во второй половине афоризма количество участников процесса лечения возрастает: не только сам врач должен делать все необходимое, «но и пациент», и «окружающие», и «внешние обстоятельства» должны врачу способствовать. Слова о внешних обстоятельствах (ta exthen, exteriora) можно понять по-разному. Согласно Галену, под внешними обстоятельствами надо разуметь все, что может повлиять на психологическое состояние пациента, на его переживания, плохой сон и пр. (In Aphor. comm. 356, 6–13). Сам ГиппоIn..

крат неоднократно говорил о важности для успеха лечения учитывать условия окружающей среды. Этой теме посвящен его трактат «О воздухах, водах и местностях»5, а третий отдел «Афоризмов» содержит сводку болезней, возникающих в связи со сменой времен года и переменой погоды.

Принимая во внимание эти уточнения, содержание высказывания Гиппократа можно изложить следующим образом (курсивом отмечаем добавления в текст): жизнь человеческая коротка, искусство врачевания длинно, благоприятный момент для успешного лечения болезни краток, чувственный опыт обманчив, так что правильное суждение разума, основанное на опыте  дается трудно. Поэтому не только сам врач должен делать все необходимое, но все  необходимое  должен  делать  и больной, и все окружающие лица, и внешние обстоятельства должны способствовать лечению.

На данном этапе чтения наша попытка «вписать» в текст Гиппократа слова, привносящие определенную установку толкования, сродни известному древним комментаторам упражнению в пересказе краткого и оттого неясного оригинала более пространным и понятным образом.

Мнение о том, что текст Гиппократа труден и требует разъяснений, сложилось рано, приблизительно в то же время, когда появился сам сборник и первые комментарии к отдельным его произведениям. Во всяком случае, когда Гален в свое время затрагивал хронически острый вопрос о критериях аутентичности сочинений Гиппократа, он упоминал отмеченную прежними поколениями ученых сжатость и краткость слога как особенность сочинений отца 5 В трактате «О воздухах, водах и местностях» говорится, что приезжий врач для успеха лечения должен изучить географию населенного пункта (расположение города по отношению к розе ветров, восходу светил, источникам вод и т. п.), экологию (качество питьевой воды и т. п.), климат и метеорологические явления согласно временам года, и т. п.

(см.: Гиппократ. Избр. кн. С. 278–306).

8 История философии медицины6. Любопытно, что за сто лет до Галена один эллинистический филолог, автор трактата «О стиле», изданного под именем Деметрия Фалерского7, привел афоризм Гиппократа как пример стилистически неудачного построения фразы вследствие злоупотребления колонами (знак пунктуации, приблизительно соответствующий точке с запятой), что сделало слог досадно «сухим» (xhr):

«Вследствие отсутствия меры непригодны в речи и слишком длинные колоны, и слишком короткие, ибо в последнем случае получается так называемый “сухой” слог.

Вот пример такого слога: “Жизнь коротка; искусство длинно; удобный момент мимолетен”. Речь здесь кажется как бы разрубленной, искромсанной на куски и производит досадное впечатление, так как все части ее очень кратки» (De elocut. 4, 7–10)8.

Чтобы лучше понять смысл «сухо» сказанного Гиппократом, обратимся к истории толкования его слов. В каком ключе разъясняли этот афоризм в античности? Что тогда казалось ясным, а что неясным, что спорным, а что общепринятым? При этом нас будут интересовать все возможные интерпретации слов о «краткости жизни».

2. Комментаторы «Афоризмов» Гиппократа:

Гален и Феофил Протоспафарий На книгу «Афоризмов» был написан не один десяток комментариев. Известно, что ее комментировали Аполлоний из Кития, Зевксид, Гераклид Тарентский, Соран, Руф Эфесский, Сабин, Асклепий, Юлиан из Александрии и др. Учитель Галена Пелопс составил комментарий и перевел «Афоризмы»

на латынь. Венцом медико-экзегетической традиции стали комментарии Галена, и только благодаря упоминаниям в его сочинениях мы знаем нечто содержательное о трудах его предшественников.

Гиппократа продолжали комментировать, разумеется, и после Галена, но из комментариев на «Афоризмы» сохранился только византийский комментарий, носящий титульное авторство Феофила Протоспафария, на самом деле представляющий собой компиляцию произведений трех разных авторов.

6 Гален по своему обыкновению не упускает случая отметить немногословие Гиппократа, об этом он говорит, напр., также в: De placitis Hippocratis et Platonis II, 4, 9; De elementis ex Hippocratis, 483, 7; 501, 8; 507, 4. И современная оценка аутентичности сохранила признание темноты и лаконичности немногих подлинных сочинений Гиппократа. Так, Э.Литтре в предисловии к сочинению «О благоприличном поведении» писал: «Оно начинается длинным куском, трудность которого приводит в совершенное отчаяние. Кроме неточности и неисправности текста, на который наши рукописи проливают мало света, последовательность идей сама по себе темна и, по крайней мере для нас, бессвязна» (Oeuvres compltes d’Hippocrate / Trad. par E.Littr. 1839–1861. ol. IX. P. 222, пер. В.И.Руднева).

7 Перипатетик Деметрий Фалерский (III в. до н. э.) не мог быть автором этого сочинения, датируемого рубежом I в. до н. э. – I в. н. э. Текст Псевдо-Деметрия см.: Demetrii Phalerei qui dicitur de elocutione libellus / Ed. L.Radermacher. Leipzig, 1901 (repr. Stuttgart, 1967). P. 3–62.

8 Перевод Н.А.Старостиной и О.В.Смыки (с изменениями) цит. по кн.: Античные риторики / Под ред. А.А.Тахо-Годи. М., 1978. Из текста Псевдо-Деметрия следует, что в древних рукописях афоризм был поделен на части колонами, а не запятыми.

М.А. Солопова. Vita brevis: к толкованию первого афоризма Гиппократа Гален из Пергама Знаменитый римский врач и философ Гален (II в. н. э.) составил подробные комментарии ко всем основным сочинениям Гиппократовского корпуса.

Из них, как водится с античными текстами, до нас дошла лишь часть, но семь книг комментариев к «Афоризмам» сохранились полностью. Комментарий Галена построен традиционно: цитируется фрагмент, к нему пишется пространный комментарий, во много раз превосходящий объем комментируемого текста, при этом комментатор затрагивает разнообразные экзегетические и герменевтические вопросы от проблем авторства, сохранности текста, прочтения тех или иных букв и слов, до разъяснения смысла неясных выражений и оценки высказанных ранее точек зрения. Прежде всего, отметим, что Гален справедливо понимает слова о краткости жизни в связи со словами о долготе искусства. Это немаловажно, поскольку позднейшие расхожие интерпретации афоризма, делая его смысл максимально широким, иной раз утрачивали исходную связь слов в предложении.

Гален. Комментарий к «Афоризмам» Гиппократа: «В том, что это высказывание, – представляет ли оно один афоризм или два, – является введением ко всему сочинению, согласны почти все комментаторы. Что же Гиппократ хотел сказать своим введением, в чем здесь затруднение? Мы скорее поймем это, если сначала рассмотрим по отдельности все части, составляющие это высказывание. Всем комментаторам этой книги ясно, что он говорит о краткости жизни в сопоставлении ее с искусством. Искусство же он потому, на мой взгляд, считает длинным, что удобный момент – вещь наиболее скоротечная для всего, что связано с деятельностью, направленной на отдельные части, и на этом основании трудноуловима, так что медицинское искусство требует долгой практики, дабы научиться распознавать этот удобный момент.

У искусства есть два орудия нахождения истины: во-первых, опыт, который ненадежен, и, во-вторых, суждение разума, которое дается нелегко и едва ли не труднее всего. А удобный момент назван скоротечным по причине текучести материи, с которой имеет дело медицина. В самом деле, наше тело подвержено переменам, причем легко изменяется не только от внешних причин, но и от внутренних.

Опыт же ненадежен в силу указанной особенности материи, ведь лечение не всегда осуществимо из-за телесной изменчивости, оно еще связано и со скоротечностью удобного момента» (XII.b, 346,1–347,3 Khn)9.

«Но почему все-таки он в начале книги написал, что жизнь коротка относительно величины искусства? Это его изначальный тезис. Некоторые толкуют в том смысле, что он хотел побудить тех, кто овладевает этим искусством к достойному продолжению своих занятий, другие – что он хотел отвратить от искусства, третьи – что он сказал это не поощрения или предостережения ради, но ради некоего испытания и распознания, кто из начавших занятия искусством медицины достоин его, а кто нет»

(Ibid., 348, 7–16).

Слова о краткости человеческой жизни в сравнении с продолжительностью искусства могут допускать двоякую интерпретацию: возможно, Гиппократ говорит о краткости жизни врача, возможно – о краткости жизни пациента. Первое толкование оказалось единственно распространенным.

О возможности второго не следует забывать, как не следует забывать о подчеркнутом внимании к роли пациента в процессе лечения, характерном для Гиппократовской медицины. По Гиппократу, у медицины три «начала»: боIn Hippocratis aphorismos commentarii vii / Ed. C.G.Khn // Claudii Galeni opera omnia.

ol. XII.b. Leipzig, 1829 (repr. Hildesheim, 1965).

10 История философии лезнь, больной и врач, причем не врач, а больной борется с болезнью – при помощи врача. Внимание к больному на самом деле подчеркивает роль природы, способность организма больного сопротивляться болезни (а врач, как знаток искусства, следует природе в излечении). Итак, если Гиппократ в первом афоризме суммировал свой опыт занятий медициной, то жизнь пациента могла бы входить в значимое поле нашего чтения. Это пока не аргумент, это лишь гипотеза. Основным аргументом в пользу указанного понимания слов «краткость жизни» будет интерпретация второй части афоризма, где Гиппократом вводится идея сотрудничества пациента и врача.

Итак, Гален принимает толкование, согласно которому отец медицины имеет в виду краткость жизни врача. Так полагали и многие – если не сказать все – его предшественники: в самом деле, таково должно было быть мнение и тех, кто считал эти слова побуждающими к продолжению занятиями медициной (раз жизнь коротка – не следует терять время даром), и те, кто считал их предостерегающими и отвращающими от занятий медициной (какой смысл ею всерьез заниматься, если не хватит жизни выучить), и те, кто считал их испытывающими (что-то вроде: быть или не быть врачом – вот в чем вопрос).

Феофил Протоспафарий О личности Феофила Протоспафария (жил, вероятно, в IX в.), под именем которого издан второй сохранившийся комментарий на «Афоризмы», никаких сведений нет. В его текст инкорпорированы фрагменты комментариев еще двух авторов – Дамаския и Стефана Афинского10. Иными словами, Феофил скомпилировал более ранние комментарии, дополнив их своими толкованиями. Мы обратимся к тексту Феофила в поиске его ответа на вопрос о краткости жизни: о чьей жизни говорит Гиппократ?

Из византийского комментария следует, что его автор был солидарен с

Галеном в понимании краткости жизни в смысле краткости жизни врача. Размышляя, почему искусство названо Гиппократом «длинным», он пишет:

«Итак, искусство длинно, ибо долго его искать, долго учиться, долго совершенствоваться в его частях. В самом деле, как может один человек и отыскать все, и выучить, и достичь совершенства? И свидетель тому сам Гиппократ, сказавший, что обучение медицинскому искусству весьма долго, и я не достиг его предела, хоть и  состарился» (Comm. In Hippocratis aphor. 247,7–12 Dietz)11 Где у Гиппократа сказано, что он состарился, не достигнув вершин мастерства, установить сегодня затруднительно, – видимо, это произведение не сохранилось, если оно было. Возможно, однако, что мы имеем дело с отголоДамаский (462–538), неоплатоник Афинской школы, в данном случае упомянут как автор неверно атрибуированного ему медицинского комментария. Стефана Афинского, согласно современной точке зрения, следует отождествить с философомнеоплатоником, астрологом и математиком Стефаном Александрийским (ок. 550 – ок.

622). Следовательно, его ныне утраченный комментарий на «Афоризмы» был составлен не позднее первой четверти II в. н. э. См.: Papathanassiou  M.K. Stephanus of Alexandria // Dictionary of Scientific Biographies. ol. 13; Wolska-Conus W. Stphanos d’Athnes et Stphanos d’Alexandrie. Essai d’identification et de biographie // Revue des tudes byzantines 47. 1989. P. 5–89; Eadem. Stphanos d’Athnes (Stphanos d’Alexandrie) et Thophile le Prtospathaire, commentateurs des Aphorismes d’Hippocrate sont-ils indtospathaire, tospathaire, pendents l’un de l’autre? // Ibid. 52. 1994. P. 5–68.

Theophilus Protospatharius, Damascius et Stephanus. Commentarii in Hippocratis aphorismos / Ed.

F.R.Dietz // Scolia in Hippocratis et Galenum. ol. 2. Knigsberg, 1834 (repr. Amsterdam. 1966).

М.А. Солопова. Vita brevis: к толкованию первого афоризма Гиппократа ском старинной традиции считать «Афоризмы» книгой, написанной Гиппократом в старости12. В самом деле, автор книги обращается с немногословными афоризмами к коллегам-врачам с высоты богатого профессионального опыта, описывая разнообразные случаи болезней. Как бы то ни было, представление о том, что искусству медицины нужно учиться долго и учение это трудно, не раз обсуждалось классиками медицины и философии.

3. Ars longa: Гален, Платон и Гиппократ

В комментарии Галена слова о долгом пути искусства толкуются в том духе, что искусству нужно долго учиться, оно трудно для усвоения, и эти трудности возникают в связи, по меньшей мере, с двумя обстоятельствами:

1) медицина наука – эмпирическая и 2) применение ее ситуативно.

1) Медицина не сводится только к теоретическим познаниям (которыми можно было бы овладеть побыстрее), она требует практических навыков, накопления профессионального опыта, а его невозможно приобрести быстро, но только с годами. Сам по себе этот конкретный характер медицинского знания проясняет, почему в классический век античной философии медицину охотнее именовали искусством, а не наукой. Все, что неразрывно связано с чувственным опытом восприятия, конкретным пониманием состояния вот этого человека, а не человека вообще, и тем более навыками ручного труда (собственно, «хирургия», ceirourga, буквально значит «ручная работа», «рукоделие»), – все это в тот период формирования базового языка европейской науки и философии оставляло медицину в ранге искусства – благородного, жизненно важного, но все же искусства, т. е. конкретно-эмпирического знания. Не будем забывать, что формирование медицинской теории на протяжении – начала I вв. до н. э., в частности, в сочинениях Косской школы, шло в русле противопоставления медицины и отвлеченной «философии», под которой авторы-медики разумели известные тогда теории представителей ранней натурфилософской (досократической) мысли, бравшихся не только рассуждать на медицинские темы, но и заниматься целительством, как Эмпедокл. Отвлеченная философия о предметах «небесных или лежащих под землею» была в их глазах сомнительным занятием, требующим принятия гипотез, проверить которые опытным путем не представлялось возможным и в которых медицина к тому же нисколько не нуждалась (об этом: [Hippocr.] De prisc. med. 1–2).

2) В комментарии к словам про долгий путь искусства Гален также рассуждает о трудности овладения ремеслом врачевания в связи с краткостью удобного момента (kairos) и подчеркивает, как нелегко даже опытному врачу не пропустить этот мимолетный удобный момент, от которого зависит успех лечения. Это не более чем продолжение мысли об эмпирическом характере медицины, но с усилением акцента на существенную зависимость успеха лечения от постоянной изменчивости предмета (болезни и больного тела).

Эти идеи были заявлены самим Гиппократом, слова которого толкует Гален. Гиппократ говорил об опытном характере медицинского знания, предупреждал о скоротечности удобного момента для лечения и сложности его установления – все это обозначено «кратко» в первом афоризме, а конкретный профессиональный разговор о трудностях подобного рода составляет Ср. Introduction // Hippocrates / With an English translation by W.H.S.Jones. ol. I. L.; Camb.

(Mass.), 1959. P. xxxiv. С этим связана признанная датировка произведения первой четверMass.),.),..

тью I в. до н. э., поскольку умер Гиппократ в 377 до н. э.

12 История философии содержание целых трактатов. Но Гиппократ ввел еще один мотив в понимание слов об ars longa, сказав, что медицине следует обучаться с детских лет и не оставлять учение всю жизнь.

Гиппократ. Закон, 2: «Тому, кто захочет приобрести себе действительное познание медицины, необходимо иметь: природные задатки, обучение, удобное место, наставление с детства, трудолюбие и время… Сюда же необходимо еще присоединить многолетнее прилежание, чтобы учение, укоренившись прочно и глубоко, приносило зрелые плоды».

Скорее всего, «Закон» был написан не Гиппократом, но ритором из медицинских кругов – «иатрософистом». Однако тема обучения с детства, без сомнения, близка Гиппократу. Так должен был учиться он сам, так в большинстве случаев учились все врачи, поскольку древнегреческая медицина представляла собой закрытую для профанов профессию, передаваемую преимущественно внутри семьи: от отца к сыну и внуку, от тестя зятю и т. п.

Если человек волею судьбы приходил обучаться врачеванию со стороны, он становился членом семьи учителя, о чем и сказано в начале «Клятвы» Гиппократа: (клянусь) «считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора» (Jusjurandum, 4–8). Сам Гиппократ считался в 18 колене потомком бога медицины Асклепия, из чего следует, что все его предки были врачами. Автор «Наставлений», сочинения из Гиппократовского сборника, упрекает бывших «поздних студентов» в невежестве и непрофессионализме и выдвигает требование вовсе запретить позднее обучение (yimaqh) в медицине: «Нужно приветствовать такой порядок, при котором не имеет места позднее обучение» (гл. 13).

На тему раннего профессионального образования известны высказывания не только врачей. Платон в «Государстве» пишет о том, что медицину следует начинать изучать с детства.

Платон. Государство III, 408e: «Искуснейшими врачами стали бы те, кто, наe:

:

чиная с малолетства (k padwn rxmenoi), кроме изучения своей науки (tcnhn) имел бы дело по возможности с большим числом совсем безнадежных больных, да и сам перенес бы всякие болезни и от природы был бы не слишком здоровым» (пер.

А.Н.Егунова).

Странное, на первый взгляд, пожелание переболеть всякими болезнями, быть не слишком здоровым и пораньше практиковать со сложными больными (у Платона – «телами»), философ обосновывает вовсе не тем, что врач, переболевши, приобретет таким путем собственный иммунитет, т. е. укрепит свое тело, но тем, что благодаря этому он подготовит свою душу, которая и будет лечить больные тела, умея сострадать больным. Понять чужую боль, согласно этой мысли, можно только испытав свою.

Итак, и Платон и Гиппократ согласно говорят о том, что медицине следует обучаться с детства, чтобы стать более искусным врачом. Тем самым более наглядно становится сопоставление длительности обучения с длительностью самой жизни. Гален подчеркивает вслед за Гиппократом, что только благодаря трудолюбию можно за короткий срок жизни как бы «вместить»

больше искусства. Искусство длинно, потому что учиться ему нужно долго и М.А. Солопова. Vita brevis: к толкованию первого афоризма Гиппократа начинать с детских лет, чтобы стать более опытным. Заметим, индивидуальный опыт никогда не может быть полон, ибо болезней бесчисленное множество, и очевидно, больше, чем на свете живет людей.

4. Чья жизнь коротка – врача или пациента?

Однако вернемся к полному тексту афоризма Гиппократа, полагая, что его текст включал и вторую часть (со слов «поэтому не только сам врач...»), и вспомним обозначенное выше толкование о краткости жизни пациента. В самом деле, вторая часть содержит вывод о том, что не только врач должен делать все необходимое, но и пациент. А что должен и может сделать пациент? Вероятно, он должен верно свидетельствовать о своем заболевании. Врач помимо жалоб больного может судить лишь по ограниченному количеству признаков – если болезнь не имеет видимых на теле проявлений. В гиппократовской медицине основу диагноза составляли наблюдения за температурой, пульсом, голосом и дыханием, а также внешним видом кожных покровов, цветом и консистенцией крови и мочи. А далее, как говорится, «то, что ускользает от зрения глаз, постигается умственным зрением»13. Но тут возникает вопрос: следует ли пациенту стараться помогать врачу, потому что жизнь врача коротка для овладения его (врача) искусством? Или все-таки потому, что сам больной хочет выздороветь и не хочет свою жизнь сделать короче?

Вторая часть афоризма ставит под вопрос традиционное толкование vita  brevis, согласно которому получается, что Гиппократ сетует: врач в силу краткости своей жизни не в состоянии овладеть своим искусством, значит, ему должны все помогать: 1) пациент, 2) окружающие люди (помощники? слуги?

родные пациента? друзья?), 3) внешние обстоятельства (время года? климат?

время суток?) и т. п. – иначе врач, будучи сам смертен, не успеет вылечить.

Однако, как представляется, в данном контексте под угрозой находится жизнь не врача, а больного, и именно жизнь больного может оказаться коротка: пока врач думает, как лучше лечить, пациент может скончаться – vita brevis.

В первом варианте толкования краткость жизни врача тождественна краткости жизни человека. Но эта мысль, по меньшей мере, не нова для конца в. до н. э. и в устах Гиппократа звучит тривиально. Речь должна идти о краткости сопоставимой, вернее, меньшей, чем природная краткость человеческого века. Разумно предположить, что это краткость жизни больного человека. Поэтому склоняемся ко второму толкованию: в афоризме Гиппократа имеется в виду краткость жизни пациента, поэтому он сам и должен по мере сил помогать врачу.

Ars brevis, vita longa: из полемики Галена с методистами Рассуждение об известных в античности толкованиях слов ars longa из первого афоризма Гиппократа будет неполным, если мы оставим без внимания один фрагмент из трактата Галена «О школах, для начинающих». Гален критикует коллег из методической школы14 и приводит с их слов любопытГиппократ]. Об искусстве, гл. 11.

Краткое изложение взглядов представителей школы методистов см.: Hankinson R.J. Cause and Explanation in Ancient Greek Thought. Oxford. 2001 (ch. IX, § 3: Methodism), более подробно: Nutton V. Ancient Medicine. N. Y., 2004. P. 187сл. (§ 13: The Rise of Methodism).

Методическая школа, которую во времена Галена возглавлял врач Фессал, возникла в I в.

н. э., т. е. гораздо позднее школ, с которыми она полемизировала – рационалистической и эмпирической медицины.

14 История философии ную цитату – переиначенный афоризм Гиппократа. Сама по себе эта игра слов показывает исключительную популярность профессионального афоризма, но также позволяет предположить, что мысль о краткости жизни пациента в связи с толкованием первого афоризма могла иметь распространение в античные времена в самой среде медиков. Итак, у Галена читаем:

«И этим методическая школа принесла великое благо, и оттого ее представители ужасно гордятся и считают себя достойными восхищения, а сказавшего “жизнь коротка, искусство долго” – порицания. Все наоборот: искусство кратко, а жизнь длинна! Ибо отказ от всех ложных предположений будет только на пользу искусству, и если принимать во внимание одни только «общие черты», оно уже не будет ни длинным, ни трудным, а легким и ясным, и его вполне можно было бы изучить месяцев за шесть» (De sectis ad eos qui introducuntur, vol. 1, p. 82, 14–83,6 Khn).

Цитата «наоборот» из Гиппократа взята Галеном, вероятно, из комментария на «Афоризмы» врача-методиста Юлиана из Александрии, современника Галена15. Получается, если сокращается время обучения медицине, можно сказать, переделав известное изречение: искусство коротко, а жизнь длинна (atn mn bracean enai, tn d bon makrn). Однако после перестановки мы все же должны сохранить принадлежность жизни и искусства тем же субъектам, иначе цитирование будет напрасным. Жизнь «длинна» должна быть у того же, у кого она «коротка» в афоризме Гиппократа. Если имеется в виду жизнь врача, то у методистов выходит не слишком складно: в результате сокращения времени ученья мы получаем не что иное, как удлинение жизни самого врача, да и то лишь по сравнению со сроком его учения. Речь вовсе не идет о том, что врач кого-то лечит, речь идет только о том, что врач учится.

Но если речь идет о жизни пациента, то шутка методистов оказывается более осмысленной: искусство кратко, т. е. врач становится знатоком быстрее, и благодаря этому жизнь длинна – жизнь пациента, которого быстрее вылечили. Правда, на взгляд Галена, в теориях методистов по модернизации процесса обучения вообще немного смысла, так что если бы те неудачно переиначили сентенцию Гиппократа, он бы особенно не возражал.

Итак, толкование ars longa во всех вариантах его цитирования единообразно: длительность искусства связана с объемом знаний, который обязан усвоить тот, кто этим искусством овладевает.

Гиппократ о краткости жизни пациентов Нашла ли свое отражение в сочинениях Гиппократовского корпуса тема краткости жизни пациента или краткости жизни врача? Насколько часто эти темы становились предметом обсуждения? В самом деле, первый афоризм по самому своему месту в композиции сочинения не должен быть загадкой и нуждаться в новаторских разъяснениях, нет, его смысл должен соответствовать тому, что Гиппократом уже было сказано ранее.

Оказывается, о краткости жизни врача говорится едва ли не в одном этом афоризме, если принять традиционное его толкование, зато свидетельствами краткости жизни пациента переполнены страницы разных трактатов. Конечно, в этом не может быть ничего удивительного, ведь медицина имеет дело со смертельными болезнями, и этот опыт также должен был быть зафиксирован.

15 О существовании комментария Юлиана на «Афоризмы» в 48 книгах известно благодаря сообщению самого Галена, который написал против Юлиана трактат с опровержением его возражений на Гиппократа (Adversus ea quae a Juliano in Hippocratis aphorismos enuntiata sunt libellus; о комментарии в 48 книгах см.: Adv. Juliano, vol. 18, p. 248, 6 Khn).

М.А. Солопова. Vita brevis: к толкованию первого афоризма Гиппократа Весьма показательны с этой точки зрения «Эпидемии», где содержатся истории болезней десятков пациентов. Воображение читателей, и не только современных, всегда поражало большое количество летальных исходов, педантично описанных на страницах этого сочинения. Врач Асклепиад в I в. до н. э. иронически назвал «Эпидемии» «размышлением о смерти».

Для иллюстрации приведем полностью одну запись из третьей книги сборника:

Гиппократ.

Эпидемии III, 3: «В Лариссе лысый человек внезапно почувствовал боль в правом бедре; никакое из прописанных ему лекарств не помогало; 1-й день:

острая лихорадка характера жгучей; держал себя спокойно; боли продолжались. На 2-й день боли хотя уменьшились, но лихорадка усилилась; у больного было тягостное состояние; он не спал; холодные конечности; выделил в большом количестве мочу, которая не была хороша. На 3-й день боль бедра прекратилась, но появилось расстройство рассудка, волнение и большое беспокойство. На 4-й день около середины дня он умер. Острая болезнь» (пер. В.И.Руднева).

Семь книг «Эпидемий» – коллективный труд нескольких авторов, вероятно, продолжающий врачебные записки Гиппократа. По замечанию немецкого ученого В.Йегера, это произведение само по себе является наглядным подтверждением знаменитого изречения «жизнь коротка, а искусство долго».

Видимо, он имел в виду, что отдельные представители профессии передают свой опыт коллегам следующих поколений, расширяя тем самым возможный индивидуальный опыт. На наш взгляд, страницы, подобные цитированной выше, оставляют возможность и для других толкований первых слов афоризма. Они показывают, что краткость болезни пациента буквально не позволила врачу применить свое искусство, оставив ему только функцию наблюдателя.

В сочинении «Прогностика», традиционно приписываемом самому Гиппократу, факты краткости жизни (смертности) пациента не просто зафиксированы во врачебной записи, но и поставлены в контекст, задаваемый первым афоризмом: краткость жизни пациента как следствие бессилия врача и его искусства, обусловленное недостатком времени на лечение.

В начале «Прогностики» Гиппократ со знанием дела замечает, что «всех болящих сделать здоровыми, увы, невозможно», и далее пишет:

«Но так как люди умирают одни прежде, чем пригласят врача, по причине силы болезни, а другие вскоре после приглашения – одни проживши один день, другие несколько дольше, – прежде чем врач благодаря своему искусству мог бы воспротивиться каждой болезни, то должно врачу узнать природу таких страданий, именно, насколько они свыше телесных сил» (Prognostikon 1, 10–15).

Как представляется, это рассуждение дает основание признать толкование vita brevis в смысле краткости жизни пациента не просто возможным, а тем, которое сам Гиппократ мог иметь в виду.

А ведь, казалось бы, можно было сказать и о краткости жизни врача в связи с обсуждением длительности процесса лечения, – например, в описании случаев заражения врача от больного, и трудно допустить, что такие случаи бывали редки. Но эти случаи по каким-то причинам представлялись недостойными упоминания и, насколько можно судить, не были тематизированы в Гиппократовском корпусе.

16 История философии

5. Искусство общения врача с пациентом Во второй части афоризма Гиппократ приводит к мысли о сотрудничестве врача и пациента. Можно заметить, что не пациент, помощники и «воздух и вода» должны врачу способствовать, а скорее сам врач должен быть способен направить все это на пользу дела. Что касается помощников (примем традиционное толкование, согласно которому «окружающие» – это ученики и помощники врача), то не будем проблематизировать этот сюжет, оставим все наставления и пожелания врача своим собственным помощникам за закрытыми дверями в рамках сугубо профессионального разговора. Каким образом врачу использовать все привходящие «внешние обстоятельства» от направления ветров и качества воды до причин беспокойного сна больного, – это вопрос его личной профессиональной компетентности. Но как и почему больной должен способствовать врачу, или как врач должен быть способен добиться необходимой ему доли участия от пациента, – это тема, которую не обошли вниманием наши древние комментаторы, а главное, об этом высказались и сам Гиппократ, и едва ли не больше Гиппократа – Платон.

«Не только врач должен делать все необходимое»

Прежде чем мы обратимся к обсуждению слов «не только сам врач должен делать все необходимое», поставим вопрос: а что же, на взгляд Гиппократа и комментаторов «Афоризмов», должен делать врач? Чтение византийского «комментария Протоспафария» обнаруживает, что в античной экзегетической традиции по этому поводу обсуждались неожиданные темы, – если ожидать, например, что прозвучат слова о внимании и усердии врача, поиске им причин болезни и т. п. Но нет. Комментаторы считали это место поводом вспомнить о порядочности и репутации врача, его облике, правилах посещения больного, т. е. о нормах врачебной этики и этикета. Так, в комментарии

Стефана Афинского читаем:

Слова «делать все необходимое» нуждаются в разъяснении. Следует сказать, что же должен делать врач, вызванный к больному. От него требуется, как об этом сказано в шестой книге «Эпидемий», много всего. Во-первых, он должен быть человеком безупречной репутации, а ногти у него должны быть не слишком отросшими, впрочем, это не относится к хирургам. Последним ногти нужны для проведения хирургических операций, чтобы пользоваться ими по обычаю для удержания плоти. Врачу же общей практики не следует отращивать ногти прежде всего потому что в них скапливается грязь, что мерзко. Далее, что касается одежды, то одежда не должна быть маркой, но и не изысканной, так что лучше облачиться в шелковую. Врач не должен быть дерзок, своенравен и напорист, ибо это признаки заносчивости, но он не должен быть также подавлен и угрюм, ибо это говорит о нерешительности. Все это врачу следует в себе воспитывать больше поскольку он человек, а не поскольку он врач.

Врачу следует знать, когда нужно войти к больному бодро, с голосом и словами оптимистическими, а когда – в молчании, тихо и сдержанно. И подходя к больному, ему следует даже шаги делать не одинаковым образом – но сообразно характеру заболевания. Врач должен приходить для осмотра больного не без веского повода, ибо нехорошо немощного человека заставлять лишний раз подниматься, поворачивать его и осматривать, но к больному должно спешить ради постановки диагноза и лечения заболевания.

И слишком часто приходить тоже не подобает, дабы не прослыть надоедливым. Ты должен быть подобен тирану по отношению к болезням и не изменять своему ремеслу, не взирая ни на лица, ни на плату. А кроме того, следуМ.А. Солопова. Vita brevis: к толкованию первого афоризма Гиппократа ет разыскивать способы действия и природу всех причин болезни, особенно непосредственно ей предшествующих. Вот что значат слова – «делать все необходимое»

(Comm. In Hippocratis aphor. 251, 23–252, 20 Dietz).

Этот фрагмент из позднего комментария, не лишенный для современного читателя доли занимательности, построен на компиляции из Гиппократовых сочинений, посвященных поведению врача («О враче», «О благоприличии», «Наставления» и др.), где специально говорится о необходимости для врача соблюдать правила гигиены, стричь ногти, одеваться в удобные одежды, «избегать щегольства головными повязками для приобретения себе авторитета», пользоваться благовониями и т. п. приятные для пациента правила профессионального поведения.

Тем самым тема участия пациента, который в свою очередь «должен делать все необходимое», приобретает дополнительное измерение, ведь участие в собственном исцелении означает выход за пределы только потребления платных услуг, из сферы естественно-эгоистической в сферу человеческих взаимоотношений. Безусловно, названных условий недостаточно, чтобы организовать полезный для дела контакт с пациентом. Врачу мало пользоваться благовониями и эмоционально не раздражать его, с ним нужно разговаривать, а зачастую и уговаривать, ведь почти все процедуры древней медицины были связаны с болезненными или неприятными ощущениями, вдобавок к страданиям от самой болезни. Этот элемент профессии – риторика увещевания, заслужил специальное внимание Платона в его главных политических проектах – «Государстве» и «Законах».

Но прежде, чем обратиться к Платону, заглянем в старинные комментарии на Гиппократа, – что же, на взгляд их авторов, должен делать пациент, к которому пришел вызывающий доверие врач.

По мнению Дамаския, чьим именем подписаны фрагменты комментария Феофила Протоспафария, больному «нельзя ни сердиться, ни унывать, ни принимать удовольствия ради ничего, что может усугубить болезнь, а также пренебрегать врачебными средствами защиты и тому подобным». Сам Протоспафарий лаконично пишет: больной «должен слушаться».

Что касается Дамаския, его комментарий в большой степени основан на сочинении «О благоприличном поведении» из Гиппократовского сборника, автор которого говорит помимо прочего о том, каких подвохов следует ожидать врачу от пациента. В основном речь идет о естественных попытках последнего избежать болезненных и неприятных ощущений.

[Гиппократ]. О благоприличном поведении, 14: «Должно также следить, чтобы больные не допускали ошибок, из-за которых многие часто обманываются относительно приема прописанных средств: и когда они не принимали противного на вкус питья, или неприятного лекарства, или других процедур, то умирали. Но они, конечно, не признавали содеянного, и виноват оказывался врач» (пер. В.И.Руднева).

В Афинах были приняты законы, согласно которым врач, не достойно, лишь по видимости и с целью наживы выполняющий врачебные действия, подвергался гражданской адоксии, осуждению в бесчестии. Такой врач в городе, конечно, не мог дальше продолжать свою практику. В любом случае, проследить за больным, чтобы тот выполнял указания и принимал прописанные лекарственные средства, для врача было важнее, чем поначалу можно себе представить.

18 История философии Автор трактата «Об искусстве» посвящает седьмую главу своего сочинения энергичным оправданиям врачей от обвинений в неправильном лечении, по-видимому, имея в виду как раз случаи судебных тяжб. Вину за смерть пациентов врач склонен возложить на самих пациентов, которые «не делают всего того, что предписывается врачами». Он восклицает: как будто причина не может быть в «невоздержности умирающих», а не во врачебных ошибках!

Как будто врачам свойственно предписывать то, чего не следует, а больным не свойственно нарушать предписаний врача!

Итак, врач должен быть готов к работе с пациентом, а пациент должен быть готов слушаться. Врач должен приготовить и дать лекарство, а пациент должен его принимать. Можно ли представить, что какой-либо взрослый человек не будет слушаться и отказываться от лечения? Больной, который врача не слушается, – тема для медицины не новая. Но если авторы-врачи могли предусмотреть противодействие больного из-за страха боли, ощущений неприятного и разного рода заблуждений, связанных с незнанием пациентом причин болезней, действий лекарств и прочих обстоятельств, то Платон посмотрел на проблему с иной точки зрения.

Гражданин пациент: причины отказа от лечения В «Государстве» и «Законах» Платон посвятил общению врача и пациента несколько небезынтересных для истории медицинской деонтологии страниц. Конечно, пациент должен помогать врачу для собственного же блага, – если только он желает лечиться. Если он лечиться дальше не желает, то и помогать врачу не будет. Очевидно, для этого должны быть причины.

Возможно, у него кончились деньги, но возможно, он видит свое благо в чемто другом и существует некая более сильная мотивация, чем желание быть здоровым. Не исключено, что пациент окажется философом-платоником и будет мотивирован представлением о смысле жизни и своем предназначении. Платон в «Государстве» пишет: «Каждому… назначено какое-либо дело в обществе и он его обязан выполнять, а не заниматься всю жизнь праздным лечением своих болезней». Под «праздным лечением болезней» имеется в виду в основном забота о затянувшихся хронических заболеваниях, с которыми можно протянуть до старости и до старости же лечиться. В качестве образца поведения гражданина правильного государства у Платона приведен некий плотник.

Платон. Государство III, 406d: «Плотник, когда заболеет, обращается к врачу за лекарством, вызывающим рвоту или слабительное действие, а не то просит сделать ему прижигание или разрез. Если же ему назначат длительное лечение, велят кутать голову и так далее, он сразу же скажет, что ему недосуг хворать, да и ни к чему будет жить, если обращать внимание на болезнь и пренебрегать надлежащей работой. Распростившись с такого рода врачом, он возвращается к своему обычному образу жизни и, если выздоровеет, продолжает заниматься своим делом; если же его тело не способно справиться с болезнью, наступает конец и избавление от хлопот» (пер. А.Н.Егунова).

По учению Платона, душа бессмертна – только в таком контексте можно с должным спокойствием прочитать невозмутимые слова «конец и избавление от хлопот». Человек, исполнив полностью свой долг в этой жизни, получит в следующей удел более прекрасный. Самоотверженность плотника объяснима с точки зрения платонической теории спасения: сознательный гражданин спасает свою бессмертную душу, не очень заботясь о теле. Не поМ.А. Солопова. Vita brevis: к толкованию первого афоризма Гиппократа нятно лишь, как быть врачу, поскольку он тоже гражданин полиса, тоже не хочет «бесполезной жизни для себя и для окружающих» (III, 408b) и не хочет бросать свою работу, без которой «ему и жить ни к чему» (407а) и едва ли желает погубить свою душу и гражданскую честь, нарушив клятву.

Однако Гиппократ, безусловно, не был сторонником учения о бессмертии души. Приведенный выше сюжет из платоновского произведения показывает, что призыв к пациенту помогать врачу не есть нечто само собой разумеющееся одинаково для всех. В ходе комментирования Гиппократа «с помощью Гиппократа» (т. е. с помощью сказанного в других сочинениях корпуса) в качестве причин уклонения пациента от лечения мы обнаруживали у толкователей в конечном итоге слабость характера пациента, которую сам больной должен както преодолевать, а врач – учитывать. Но пациент может отказаться помогать врачу, скажем так, в силу своей добродетели, из соображений гражданского долга, сочтя долг важнее собственной болезни и больше страха смерти почитая страх «никчемной жизни». В качестве идеала – в рамках правильного государственного устройства – этот вариант поведения пациента Платон и обозначает.

Но поскольку правильное государство остается идеальным проектом, врачи продолжают убеждать своих пациентов не бросать лечение и благоразумно слушаться советов докторов, а не парадоксов философов.

Платон и Гиппократ о методах врачебного убеждения Действиям, которые необходимо совершить врачу, врач обучается и поэтому о них знает, а «необходимым действиям», которые должен совершить пациент, его должен обучить, вероятно, сам лечащий врач. Но готовы ли были врачи что-либо объяснять пациенту? Смотря какие врачи и смотря каким пациентам – у Гиппократа и Платона мы находим некоторые соображения на сей счет. Платон в «Законах» придал разговору об искусстве коммуникации врача с больным социологический оттенок и включил его в общефилософское учение о человеке (душе). Платон говорит о двух типах врачей – врачах для свободных и для рабов (последнее – реалия древнегреческой полисной демократии). В первом случае ведется равный диалог между врачом и пациентом, когда врач все объясняет и аргументирует, во втором врач ведет себя «как тиран», ничего не объясняет, а только приказывает16.

Платон. Законы IX, 857cd: «Неплохо было бы сравнить всех нынешних людей, для которых устанавливаются законы, с рабами, которых лечат такие же рабы. Надо твердо усвоить следующее: если бы какой-нибудь врач из числа тех, что врачуют по опыту, а не на основе знаний, застал свободнорожденного врача в беседе со своим, тоже свободнорожденным, больным, причем этот врач в речах своих приближался бы к философии, затрагивал самый источник болезни и, следовательно, обсуждал природу тел вообще, то врач-раб тотчас же бы расхохотался и обратился бы к другому врачу с такими словами, какие всегда бывают в подобных случаях на языке у большинства таких вот врачей: Ах ты чудак, да ты не лечишь больного, а чуть ли не обучаешь его, словно ему надо не выздороветь, а стать врачом!»

Ничего смешного в лечении и одновременно обучении (paidea) Платон не находит. Наоборот, он всерьез видит в подобном сотрудничестве единственно правильный путь успешного лечения. «Тираническая» медицина никогда не может быть уверена в успехе своего дела.

Подробнее см.: Langholf V. Nachrichten bei Platon ber die Kommunikation zwischen rzten und Patienten // Hippokratische Medizin und antike Philosophie / Hrsg. R.Wittern, P.Pellegrin.

Hildesheim, 1996. S. 113–142.

20 История философии Законы I, 720cd: «Никто из подобных врачей не дает своим пациентам-рабам отчета в их болезни да и от них этого не требует, но каждый из них, точно он все доподлинно знает, с самоуверенностью тирана предписывает те средства, что по опыту кажутся ему пригодными, вслед за чем поднимается и удаляется к другому больному рабу.

Врач же из свободных… исследует начало и природу их болезней, беседует с больным и его друзьями, так что и сам получает кое-какие сведения о тех, кого лечит; вместе с тем, насколько это в его силах, он наставляет больного и предписывает ему лечение не прежде, чем убедит в его пользе. Такой врач путем убеждения делает своего больного все более и более послушным и уж тогда пытается достичь своей цели, то есть вернуть ему здоровье. Так какой же из этих двух врачей применяет лучший способ лечения?»

Итак, послушными пациенты становятся благодаря общению с врачом. Умение лечить и общаться входит в его профессию. И прежде чем ожидать от пациента послушания, врачу необходимо добиться от него согласия на лечение и внушить ему веру в успех лечения. Между увещанием и насилием, свободой и тиранией в отношениях греки неизменно предпочитали свободу.

Гиппократ как основоположник гуманного подхода в медицине говорил не только о необходимости добиться благорасположения пациента, для чего нужно ему рассказать коротко, но правдиво о его состоянии, но и о важности для доктора придерживаться принципов человеколюбия. Ободрение, сочувствие к пациенту – лучшее доказательство того, что врач, как ни долго и трудно его искусство, вполне им овладел.

«Наставления», гл. 9: «Очевидным и великим доказательством существования искусства будет, если кто, устанавливая правильное лечение, не перестанет ободрять больных, чтобы они не слишком волновались духом, стараясь приблизить к себе время выздоровления. Ведь мы руководствуемся всем тем, что нужно для здоровья, и, получая предписания, больной не совершит ошибки. Но сами больные, по причине своего плачевного положения, отчаявшись, заменяют жизнь смертью.

Тот же, кому поручена забота о больном, если покажет все открытия искусства, сохраняя природу, а не изменяя ее, устранит горечь настоящего положения или мгновенное недоверие».

В завершение рассуждения нам опять встретилась мысль о краткости жизни пациента, но уже в новой вариации: если врач будет пренебрегать психологическим состоянием пациента, то может потерять пациента по причине самоубийства последнего. Видимо, бывали и такие случаи.

Автор упомянутого нами не раз трактата «Об искусстве», выдвигая претензии своим слушателям и потенциальным пациентам в невоздержности и расслабленности, напоминает, сколь часто они сами бывают причиной усугубления своих страданий.

[Гиппократ]. Об искусстве: «Больные, не понимая ни того, какою болезнью они страдают, ни по какой причине, ни того, что может произойти из настоящего, ни того, что бывает в подобных случаях, получают предписание, но, мучительно страдая в настоящем, страшась будущего, переполненные болью и лишенные питания, ищут скорее того, что может доставить приятное в болезни, чем того, что полезно для здоровья, – не потому, что хотят умереть, а потому, что не в силах выдержать все это».

Что же, риторика обличения вместо риторики увещевания на крайний случай тоже должна быть в арсенале доктора.

М.А. Солопова. Vita brevis: к толкованию первого афоризма Гиппократа

6. Из истории цитирования первого афоризма Гиппократа Первый афоризм, вернее, его фрагмент, изменив первоначальный смысл, стал латинской поговоркой, и всех случаев его цитирования невозможно учесть. Интересно было бы обратиться к наиболее ранним цитатамрепликам – у Филона Александрийского, Сенеки и Эроциана, а также наиболее ярким из поздних – у Чосера, Парацельса, Мольера и Гёте, чтобы лучше понять доминирующую линию в рецепции высказывания Гиппократа. Изучение источников показывает, что с довольно ранних времен охотнее цитировали именно краткую формулу про жизнь и искусство, хотя бывали и исключения, – но чем короче становился афоризм, ставший чем-то вроде народной мудрости, тем шире становилась его интерпретация.

Сенека. Римский политик и философ-стоик Луций Анней Сенека (сер. I в. н. э.) в начале трактата «О скоротечности жизни» приводит сокращенный афоризм в подтверждение своего начального тезиса: говорят, мол, жизнь человеческая коротка, мы уходим из жизни, «еще не успев к ней как следует подготовиться» (De brevitate vitae I, 1); на краткость жизни сетует не только толпа, но и люди поистине выдающиеся, например, великий врач Гиппократ восклицает: «Жизнь коротка, искусство длинно» (vitam brevem esse, longam artem)17. Очевидно, Сенека понимает эту фразу так, что жизнь врача оказывается коротка, чтобы в совершенстве овладеть своим искусством. К данному месту в русском издании имеется примечание от переводчика: «Это значит не то, что великие произведения искусства надолго или навечно переживают своих создателей, но что всякому ремеслу (искусству) надо долго учиться, а жизнь коротка»18.

Сенека приводит высказывание Гиппократа так, словно в его время оно имело хождение в сокращенном виде. Действительно, так его цитирует не только Сенека, но и современник Сенеки, автор «Лексического словаря к трудам Гиппократа» Эроциан, живший в Риме при имп.

Нероне. Во введении к своему словарю Эроциан тоже цитирует афоризм Гиппократа, притом с перестановкой частей: «искусство долго, а жизнь коротка» (makrn mn tn tcnhn, bracn d tn bon)19. Его цитирование обогатило историю экзегезы афоризма новым контекстом: не без изобретательности Эроциан предлагает понимать под «искусством» не просто искусство Гиппократа, медицину, но свод текстов Гиппократа; тогда на краткость жизни приходится сетовать тому любителю медицины, который книги Гиппократа должен прочитать. И тут на помощь приходит он, комментатор, составитель словаря трудных выражений, предназначенного быть пособием в нелегком деле чтения Гиппократа.

Сатирик Лукиан вспоминает афоризм косского врача в диалоге «Гермотим, или О выборе философии». Устами Гермотима он примеряет истину «Жизнь коротка, а искусство долго» к философии и находит, что это высказывание к ней отлично подходит: философию-то еще сложнее изучать, чем медицину, ее приходится одолевать в долгий срок с «напряженЦитируется по изданию: Луций Анней Сенека. Философские трактаты / Пер. и коммент.

Т.Ю.Бородай. СПб., 2000.

18 Там же. С. 40.

Erotian. ocum Hippocraticum collectio 30, 5 Klein. Это первый известный случай перестановки слов в афоризме, в латинском варианте впоследствии подменивший оригинал.

В современных словарях крылатых выражений, поисковых системах интернета и сетевых словарных проектах выражение Гиппократа чаще всего дается именно в краткой форме с перестановкой, см., напр., http://en.wikipedia.org/wiki/Ars longa, vita brevis.

22 История философии ным непрерывным бдением» (1, 16–21). Указанные цитаты сходны в том отношении, что слова Гиппократа приводятся именно как медицинская мудрость, значение которой позволяет и побуждает расширить ее медицинские границы.

Но всех раньше короткий афоризм привлек Филон Александрийский в сочинении «О созерцательной жизни». Филон цитирует его в подкрепление мысли о том, что время человеческой жизни надо расходовать с умом, не расточая впустую: «Стяжание денег и богатства – потеря времени. А время подобает беречь, ведь и по слову Гиппократа: Жизнь  коротка,  искусство  долго» (De vita contempl. 16,6–17,1). В таком цитировании излишним оказывается само медицинское искусство, о котором здесь заставляет вспомнить только имя Гиппократа. У Филона ведь речь не идет о том, что стяжание денег и богатства есть медицинский диагноз.

Шли века, и мудрая цитата кочевала из одной книги в другую. Появились ее версии на новоевропейских языках.

Как иллюстрацию истины о краткости жизни и долгом пути изучения искусства фрагмент афоризма использует основоположник английской литературы Джеффри Чосер (XI в.) во встуXI плении к поэме «Птичий парламент»:

Столь мало жить, столь многому учиться;

Столь тяжек опыт, столь приносит бед!

(пер. С.А.Александровского) Из новых цитат и несколько видоизмененных интерпретаций важно упомянуть толкование афоризма Гиппократа врачом, алхимиком и естествоиспытателем Парацельсом (XI в.), который стал одним из первых ученых, писавших не на латыни, а на немецком. Известно, что Парацельс воевал с авторитетом Галена, якобы исказившего истинный смысл учения Гиппократа. В своем комментарии на «Афоризмы»20 он призывает понять Гиппократа правильно – как философа-космолога, врача и вместе с тем метафизика. Словами «жизнь коротка, искусство долго» Гиппократ, по мнению Парацельса, хотел указать на сложность изучения медицины, ибо для успешного лечения болезней человека (микрокосмоса) следует знать тайны всей природы, устройство всего мироздания (макрокосмоса), для чего необходимо изучить основания астрологии, алхимии, философии и религии.

Мольер. Замечательно полная цитата имеется у Жана Батиста Мольера в пьесе «Летающий доктор», – эта цитата сама по себе демонстрирует, что годы обучения Жана Батиста Поклена в престижном медицинском колледже не прошли для будущего актера и драматурга даром.

Один из персонажей пьесы (Адвокат) говорит о медицине как синтетическом искусстве искусств, изучать которое сложнее всех прочих:

–  –  –

20 Подробнее см.: Benzenhfer U., Triebs M. Zu Theophrast von Hohenheims Auslegungen der «Aphorismen» des Hippokrates // Parerga Paracelsica: Paracelsus in ergangenheit und Gegenwart / Hrsg. von J.Telle. Stuttg., 1992. S. 27–37; Brunn L.W. von. Hohenheims Kommen-tare zu den «Aphorismen» Hippokrates // Acta Paracelsica III. 1946.

М.А. Солопова. Vita brevis: к толкованию первого афоризма Гиппократа Мольер с удовольствием процитировал афоризм Гиппократа полностью и присоединился к традиционной интерпретации ars longa: искусство длинно, сложно, на доктора учиться долго, учить нужно много. Медицина как «наука наук» – вероятный отголосок модных идей об универсальной медицине, провозглашенных Парацельсом.

Гёте. Продолжение трактовки vita brevis в смысле краткости жизни для овладения искусством мы находим в трагедии Гёте «Фауст».

В одной из сцен доктор Фауст говорит, что хочет испытать все счастье и горе, какое только может выпасть человеку, но в ответ слышит от Мефистофеля, что это невозможно:

Doch nur vor einem ist mir bang – Боюсь я за одно, в одном лишь мой протест Die Zeit ist kurz, die Kunst ist lang. Ars longa, vita brevis est.

(пер. Н.А.Холодковского) В первой сцене первой части с помощью той же «гиппократовской»

цитаты (Ach Gott! Die Kunst ist lang, Und kurz ist unser Leben21) выражается несколько иная идея: искусство понимается как искусство познания, книжная наука – в таком случае все, что может познать человек, заведомо превосходит то, что он в действительности способен познать, и всех книг не прочесть. Напротив, в приведенной первой цитате искусство понимается как способность переживать разнообразные впечатления, искусство жизни. Но даже самая длинная человеческая жизнь не способна вместить всю полноту впечатлений – получается, жизнь всегда проходит напрасно. Как видим, о краткости жизни было уместно вспомнить в обоих случаях.

Генри Лонгфелло (1807–1882) в «Псалме жизни» еще более размывает и сокращает древнее высказывание: «Путь далек, а время мчится, – Не теряй в нем ничего…»22 В переводе И.А.Бунина «путь далек» соответствует art is long («искусство длинно») у Лонгфелло, а «время мчится», очевидно, – «краткости жизни» у Гиппократа. То есть, в конечном итоге, жизнь коротка – помни о смерти.

На этом образце цитирования с эффектом угасающего эха мы остановим наш рассказ об истории восприятия слов Гиппократа о краткости жизни и длительности искусства. Эта история включает в себя превращение самого понятия технэ от значения «медицинское искусство» у Гиппократа к «поэтическому искусству» у Горация (в продолжение ставшего популярным в римской интеллектуальной среде понимания искусства как единственного доступного человеку вида бессмертия) и художественному творчеству вообще, к «искусству жить» у Гёте и Лонгфелло.

Мы видим, что для таких вариаций в толкованиях должны были быть произведены существенные сокращения текста оригинала. Прежде всего, от афоризма была отброшена вторая его часть, известная только из Гиппократа и его комментаторов. Затем постепенно сокращали первую часть, пока цитирование не ограничилось словами «жизнь коротка» или «искусство долго».

В этих двух словах медицины не больше, чем философии, а философии – чем литературы.

–  –  –

И в литературе, и в философии реплики максимы «жизнь коротка» многочисленны и не обязательно связаны с медицинской Гиппократовой формулой. О несоизмеримости эфемерной жизни смертных (людей) и бессмертных (богов) писали классические авторы от Гомера до Еврипида. Но мы обратимся к модной философии середины в. – софистике. Разве софист Протагор (ок. 485–415 до н. э.) еще до Гиппократа не произнес слова, весьма напоминающие начало его первого афоризма? – «О богах я не могу знать ни того, что они есть, ни того, что их нет.

Ибо многое тому знанию препятствует:

и темнота предмета, и жизнь человеческая коротка (ka bracj n boj to nqrpou)» (DK80 B 4). Протагор говорит, что ничего о богах знать не может, даже того, есть сам предмет знания или его нет. То есть он ставит в зависимость возможность познания дел божественных от краткости своей жизни. Гиппократ не может позволить себе подобный скепсис по профессиональным мотивам. Предмет его искусства несомненно существует, в той или иной степени это ясно и врачу, и пациенту, и окружающим. При этом для достижения успеха требуется не только мнение самого врача, но и совместное усилие всех, кто причастен к процессу лечения. Таким образом, мысль о том, что искусство (знание) требует долгого изучения и не хватает жизни, чтобы им овладеть, – раньше прозвучала из уст Протагора, а Гиппократу в этом разговоре оставалось сказать свое слово врача-философа и противопоставить нигилизму софиста позитивную деонтологию.

Случайно или нет, но первые дошедшие цитаты слов Гиппократа «жизнь коротка, путь искусства долог» приходятся на то время, когда в литературе и философии рубежа тысячелетий становятся популярны сентенции о краткости жизни, с разными выводами из начального тезиса. На эту тему высказались Цицерон и Гораций, Сенека, Лукан и Плутарх. Цицерон в трактате «О старости» говорил: «Краток наш век, но он достаточно длинен, чтобы прожить хорошо и достойно» (De senectute XIX, 70); ср.: «Природой нам дана короткая жизнь, но достойно прожитая жизнь в памяти останется навсегда»

(Philippica XI, 32). Автор «Слова утешения к Аполлонию», изданного в корпусе сочинений Плутарха из Херонеи, посвятил свое произведение целиком теме краткости человеческой жизни, в котором приводит много подходящих к случаю высказываний древних в развитие мысли о том, что «даже самая длинная жизнь коротка и подобна точке по сравнению с бесконечностью вечности» (Consolat. ad Apoll.  117E10–11). У племянника Сенеки Лукана в «Фарсалиях» находим свойственный молодости позитив даже в размышлениях о краткости жизни: «Жизнь столь коротка, что некогда думать о смерти»

(Pharsalia I, 478).

Заключим этот беглый обзор предположением, что обозначенный литературный фон также мог способствовать последующему восприятию афоризма Гиппократа в более широком смысле, чем авторский медицинский.

*** На наш взгляд, первые слова афоризма Гиппократа допустимо толковать и в смысле краткости жизни врача, и краткости жизни пациента. Однако второе из толкований не получило до сих пор обсуждения, на что нам хотелось обратить внимание. В конечном итоге, важны выводы. Гален, сторонник М.А. Солопова. Vita brevis: к толкованию первого афоризма Гиппократа первого толкования vita brevis, сделал прекрасный вывод из Гиппократовых слов: раз объем медицинских познаний столь велик, что время его изучения превышает человеческий век, «лучшее, что врач может сделать – все свои знания оставить в книгах для тех, кто придет после него, разъяснив по возможности четко, быстро и понятно предмет своего наставления», и эти записки лучше составить в афористической форме для удобства и быстроты усвоения (In Aphor. 352,14–18). Что и сделал Гиппократ с учениками, написав «Афоризмы», первый из которых стал предметом обсуждения в данной статье.

–  –  –

ФИЛОСОФИЯ ФРАНЦУЗСКАЯ И ФИЛОСОФИЯ

НЕМЕЦКАЯ: ЗАМЕТКИ К ТЕМЕ

Обратиться к этой теме нас заставил доклад Франсуа Везена1. Везен представил историю новоевропейской философии как франко-германский диалог, прерванный сатирической выходкой Вольтера против лейбницевской философии2. По словам французского историка философии, «злобная война», которую Вольтер вел против Лейбница, отбросила Францию в ее философском развитии на целых два столетия назад по сравнению с далеко ушедшей за это время Германией. «Непростительная вина Вольтера, – говорит он, – в том, что, присвоив себе титул философа, он постарался оттеснить Лейбница на второй план, выставить его на посмешище и окончательно убрать из французского интеллектуального пейзажа»3. «“Кандид”, – продолжает Везен, – подорвал на целых два века философский диалог между Францией и Германией»4. Скромно-буржуазная, приземленная концовка «Кандида»5 с гегелевско-хайдеггеровских высот представляется Везену настоящим «историческим и философским бедствием»6.

Франсуа Везен – ученик Жана Бофре, известного у нас хайдеггерианца, благодаря которому некоторые французские философы с воодушевлением устремились по следам автора «Бытия и времени». Кстати, известность Везену принес именно его перевод этого труда немецкого философа. Сразу после окончания Второй мировой войны французские интеллектуалы пришли в тесный контакт с Хайдеггером, местожительство которого волею судеб оказалось во французской зоне оккупации. Бофре был, пожалуй, самым активным из них. Эпоха философского диалога французов с Хайдеггером была пережита Везеном как долгожданный праздник «настоящей философии»7.

Это озарившее его светом истины событие почти все объясняет в его блистательном докладе, под многими тезисами которого я готов подписаться.

Однако несогласие с ним по другим пунктам оказалось не менее сильным.

Его сопоставление французской и немецкой философии нам показалось некорректным, чтобы не сказать тенденциозным.

Действительно, в «поствольтеровской философии» Франции XIX в. Везен находит только две более-менее значительные фигуры – Огюста Конта и Виктора Кузена. Традиция французского спиритуализма, начатая Меном де Бираном, им не упоминается. Если бы она была им принята во внимание, то он не стал бы говорить об устранении Лейбница «из французского интеллектуального пейзажа» и вряд ли бы сформулировал свою концепцию о двухсотлетней «нейтрализации» франко-германского философского диалога.

Везен  Ф. Философия французская и философия немецкая; Федье  Ф. Воображаемое.

Власть / Пер. В.В.Бибихина. М., 2002. С. 5–34.

2 То, что Лейбниц изложил свою философию прекрасным французским слогом, не смогло остановить пересмешника.

Везен Ф. Указ. соч. С. 23. (Перевод модифицирован. – В.В.).

4 Там же. С. 25.

5 «Будем работать без рассуждений, это единственное средство сделать жизнь сносной»

(Вольтер. Философские повести. М., 1985. С. 241).

Везен Ф. Указ. соч. С. 23.

7 Там же. С. 31.

В.П. Визгин. Философия французская и философия немецкая: заметки к теме Основоположник спиритуализма во Франции XIX в. осознавал свою связь с метафизикой автора «Монадологии». В частности, имея в виду выдвинутое им учение о «смутных восприятиях» (perceptions obscures), Мен де Биран говорил, что рассматривает Лейбница как своего предшественника8. Подобная же «избирательность» поражает и в рассказе о парижских лекциях Гуссерля.

В 1929 г. по приглашению Льва Шестова в Париж для чтения лекций приехал Гуссерль, учитель Хайдеггера и потому уже философская величина, в глазах Везена сопоставимая с Гегелем и Ницше. Вот этим моментом Везен фиксирует возобновление франко-германского философского диалога, прерванного сатирой Вольтера.

«Кто в Париже 1929 года, – говорит он, – был способен следить за философскими докладами на немецком языке? Очень опасаюсь, что среди уважаемых парижских коллег Гуссерля… некоторые были просто статистами.

В эти счастливые дни франко-германского философского диалога, возможно, самые значительные со времени пребывания в Париже Лейбница, там было по крайней мере одно ухо, способное уловить то, что приехал сказать Гуссерль»9. Им, считает Везен, был Ян Паточка, молодой чешский феноменолог. Но почему не упомянуты слушавшие Гуссерля французские философы, понимавшие его немецкий язык, равно как и его мысль? Я имею в виду, например, Габриэля Марселя. Он с энтузиазмом слушал лекции немецкого коллеги. Но вскоре они его разочаровали. Вот о нем и о традиции, с ним связанной, Везен умалчивает. Создается впечатление, что в хайдеггерианствующих кругах имя этого французского мыслителя, при том глубокого знатока германской культуры и философии, как бы табуировано, запрещено к упоминанию. Почему? Вот еще один недоуменный вопрос, вызванный этим блестяще написанным докладом. Недоумение наше только возрастет, если вспомнить, что как раз Габриэль Марсель был одним из первых французских философов, встречавшихся с Хайдеггером во Фрайбурге в 1946 г.

Летом 1955 г. во время декады в Серизи-ля-Саль он снова встречается с Хайдеггером и ведет с ним интенсивные беседы10. Почему об этой стороне франко-германского диалога (а ведь именно эта тема – в центре размышлений Везена) автор доклада ничего не говорит?

Столь же симптоматичным является умолчание и о другой известной фигуре в истории франко-германского диалога. Я имею в виду госпожу Жермену де Сталь (1766–1817), которая встречалась с великими людьми Германии как раз тогда, когда все они, кроме Канта и Гердера были в расцвете своей деятельности (она путешествовала по Германии в 1803–1804, а затем в 1807– 1808 гг.). Для раскрытия нашей темы трудно найти более показательный материал, чем содержащийся в ее знаменитой книге «О Германии» (Лондон, 1813). Франция, быть может, впервые основательно познакомилась с немецкой философией благодаря книге мадам де Сталь.

Она сравнивает характеры двух народов на фоне истории и географии их стран. Философская мысль в ее специфике в случае каждой из них, считает она, определяется, мы бы сказали, ментальностями немца и француза. Вот некоторые ее опорные тезисы: «Француз умеет хорошо говорить даже тогда, когда никаких идей у него нет. У немца же в голове «Maine de Biran reconnait qu`il a eu Leibnitz comme prcurseur» (Delbos  V. La philosophie

franaise. P., 1919. P. 314). Различие между Лейбницем и Мен де Бираном, конечно, есть:

Лейбниц строит свою концепцию в стиле интеллектуалистской монадологии, а французский мыслитель развивает философски фундированную психологию человека.

Везен Ф. Указ. соч. С. 29–30.

Визгин В.П. Марсель и Хайдеггер // Вопр. философии. 2007. № 8. С. 135–136.

28 История философии идей всегда больше, чем он может выразить»11. И еще: «Меряться силами с идеями нужно по-немецки, а с людьми – на французском языке»12.

И соответственно: «Во Франции изучают людей, а в Германии штудируют книги»13. Итак, автор «О Германии» подводит нас к такому выводу:

французская мысль социальна и, более того, персоналистична, она исходит от человека и обращена к человеку. Сильная же сторона германского духа – в способности глубокого погружения в движение абстрактных идей, в отвлеченные представления о мире. Иными словами, немец как философ – теоретик par excellence, кабинетный ученый, нацеленный на создание системы. Если философию мы оцениваем по мерке ее теоретичности, то вынуждены будем признать, что немецкая мысль по сути своей более философична, чем мысль французская, для которой теоретический систематизм не является ее сущностным определением. Действительно, у мадам де Сталь мы найдем такого рода суждения: «В Германии философский дух (gnie) далеко опережает все остальные страны», «французский язык более беден и ограничен во всем, что относится к воображению и философии»14. Итак, зафиксируем главное в особенностях философского стиля этих стран, опираясь на сравнительный анализ, проделанный де Сталь: во Франции преобладает моралистическая, социально ориентированная мировоззренческая установка, согласно которой личность и общество образуют центр мироздания. Можно также сказать, что в структуре философского интереса французов преобладает проблематика практического разума, в то время как в Германии доминирует теоретическое отношение к миру, нацеленное на системное представление космического единства, на постижение скрытых начал всего сущего.

Следующий важный момент сопоставительного анализа культур этих стран, согласно Жермене де Сталь, касается сферы художественного вкуса, который, считает она, несомненно, выше у французов, чем у германских народов. Вкус, чувство меры, уместного и изящного во всем присущи латинскому Западу в большей степени, чем странам Реформации. Француз ориентирован прежде всего социальной реальностью с ее нормами, диктующими ему в качестве первостепенной заботу о форме выражения своих мыслей.

Немец же озабочен скорее содержанием мысли, собственным ходом ее развития, чем условностями подачи и передачи другим. Поэтому форма выражения мысли у немцев неизбежно страдает. Мысли у них могут быть глубокими и оригинальными, т. к. сила внимания и способность к абстракциям высока, тяготение к чистоте теории огромно, но озабоченность формой представления результатов мышления при этом незначительна: «Талант высказываться методически и ясно достаточно редко встречается в Германии»15. Грубо говоря, схема де Сталь такова: немцы – прирожденные «романтики», а французы – «классицисты». Мы можем даже сказать, что они остаются классицистами, будучи романтиками16. Руссо, Бернарден де Сен-Пьер, Шатобриан, все те, кого называют предтечами или основоположниками французского романтического движения, «бессознательно, – говорит де Сталь, – принадлежат к Stal de. De l`Allemagne / Nouvelle dition avec une prface par M.X.Marmier. Paris, 1844. P. 63.

12 Ibid. P. 78.

13 Ibid. P. 81.

14 Ibid. P. 97–98, 76.

15 Ibid. P. 486.

16 Например, это можно сказать о Шатобриане, человеке круга госпожи де Сталь, которого она дружески называла «my Francis».

В.П. Визгин. Философия французская и философия немецкая: заметки к теме германской школе»17. При том не важно, что Шатобриан не знал немецкого языка и в «Гении христианства» даже не упоминает Канта, на что не без досады на своих соотечественников указывает Франсуа Везен18.

Хайдеггер однажды заметил, что философии не до красоты выражения, т. к. она стремится развить содержание трудной и глубокой мысли, что в его шкале ценностей, безусловно, несравненно выше достоинств формы ее выражения19. Для человека французской культуры такая иерархия ценностей неприемлема. Для него красота, изящество, совершенство формы абсолютно неотделимы от ценности содержания: если мысль выражена небрежно, хаотически, недостаточно ясно, путаным языком, то ее глубина и значительность не могут не восприниматься представителем французской культурной традиции как нечто в высшей степени сомнительное. Но и здесь достоинство легко превращается в недостаток. Вкус и требовательность к изяществу формы без труда оборачиваются склонностью к пустой, но внешне блестящей фразе, а безудержная погоня за глубоким и оригинальным содержанием мышления грозит превратиться в нечто нечленораздельное при невнимании к его артикуляции и трансляции.

Картина германской культуры, в том числе ее философии, данная мадам де Сталь два столетия назад, продолжает радовать нас изяществом формы и продуманностью содержания. Как мыслитель и писатель она органическим образом сочетала «французскость» стиля с восприимчивостью к германской культуре. Собственная философия мадам де Сталь – это философия возвышенного чувства, ясная и четкая по своему словесному рисунку. «Чувство, – говорит де Сталь, – вот истинная жемчужина (beaut) существования»20, «только чувство раскрывает нам бесконечное, не объясняя его нам»21. «Вселенная, – продолжает развивать свой сентиментальный идеализм госпожа де Сталь, – больше напоминает поэму, чем машину»22.

Ум, склонный к абстракциям, видит во вселенной, напротив, машину. Но для подобной сенсуалистически окрашенной онтологии мир скорее уподобляется поэме, постигаемой на волне энтузиазма. Вот это слово – ключевое в философском лексиконе мадам де Сталь. Материализм, утилитаризм, атеизм, механицизм ею решительно не приемлются. Как и представители германской философской культуры, де Сталь – теоретик, увлеченный общими идеями и понятиями, а не художественными образами. Но теоретизирует мадам де Сталь во французской манере, будучи искусным наблюдателем культурной и общественной жизни, озабоченным, прежде всего, тем, чтобы влиять на мнения людей, которые, в конце концов, способны менять мир к лучшему. Назначение человека, согласно такой позиции, не счастье и служение личной пользе, а совершенствование. Книга «О Германии» – лучшее ее произведение и сегодня могущее служить проводником, вводящим в культуру Германии, в ее философию и литературу.

«Потребовалось много, страшно много времени, – пишет Везен, – чтобы французы оценили их важность (речь идет о трех “Критиках” Канта. – В.В.), восприняли их плодотворный импульс. Лишь в 1849 г. Жюль Барни делает Stal de. De l`Allemagne. P. 122.

Везен Ф. Указ. соч. С. 19.

19 «Наука вообще не должна быть изящной, и видимо, философия – тем более» (Хайдеггер М.

Пролегомены к истории понятия времени. Томск, 1998. С. 158). Это суждение сделано в контексте различения между рассуждением о сущем и философствованием о бытии.

Stal de. De l`Allemagne. P. 475.

21 Ibid. P. 479.

22 Ibid. P. 503.

30 История философии первый французский перевод “Критики чистого разума”»23. Да, перевод действительно сильно запоздал. Но понимание новаторского значения философии Канта во Франции было, пусть и у немногих интеллектуалов, но все же было и возникло оно довольно скоро. Кем же именно был по достоинству оценен Кант во Франции? Да, прежде всего как раз упомянутой госпожой де Сталь, о чем Везен вряд ли не знает. Кант повлиял и на ее собственную мысль, утвердив в философии морального долга, понимание которого основано у нее на принципе автономии разума с его универсалистскими требованиями24.

Естественно возникает вопрос, почему Везен не упоминает Жермену де Сталь, книга которой стимулировала сопоставительные исследования франко-германской темы от Генриха Гейне до Марины Цветаевой? Напрашивается такое объяснение. Если бы Везен рассказал об этой странице франкогерманского диалога, то выдвинутая им концепция о конце его вследствие вольтеровской сатиры просто не смогла бы удержаться. То, что Везен, повидимому, читал книгу де Сталь, подсказывает его почти дословное ее цитирование в одном ключевом месте. Задолго до французского переводчика Хайдеггера Жермене де Сталь было ясно, что Вольтер написал своего «Кандида», чтобы опровергнуть Лейбница25. И сделал он это в своей книге, говорит она, пронизанной поистине «инфернальной насмешливостью» (ouvrage d`une gaiet infernale)26. Везен же называет вольтеровского «Кандида» «памфлетом дьявольски остроумным»27.

Еще одна некорректность доклада в том, что значение диалога именно с германской философской традицией в нем преувеличено. Везен считает его основным источником и гарантом подлинности философской мысли. Но ведь на самом деле французскую философию питали также и контакты с другими культурами, прежде всего это относится к английской мысли. Франкогерманский диалог, безусловно, был очень важным, но все же не единственно значимым. Кроме того, на наш взгляд, этот диалог практически не прерывался, хотя «адское остроумие» Вольтера, видимо, действительно не осталось без негативных для французской философии последствий. Но тем не менее Жермена де Сталь не попала под его воздействие и не только она одна.

И вряд ли можно согласиться с тем, что вплоть до встречи французских интеллектуалов с Хайдеггером в философии Франции была пустыня. Однако на языке Везена выражение «поствольтеровская философия» означает отсутствие настоящей философии. Для него существует лишь один неоспоримый эталон философии, заданный немецким идеализмом от Канта к Шеллингу.

И еще об одном моменте нам бы хотелось сказать. Немецкая традиция, принимаемая Везеном за безусловный образец для философии вообще, относилась к самой философии как к своего рода божеству. По Гегелю, спекулятивная философия – высочайшая форма самосознающего духа, более высокая, чем искусство или даже религия. Сам мир стремится стать философией, в которой он находит свое подлинное и совершенное завершение.

Везен Ф. Указ. соч. С. 19.

24 Рассмотрению философии Канта у Ж. де Сталь посвящена глава ее книги. Моральное учение Канта произвело на нее неизгладимое впечатление, и она находит нужные слова, чтобы познакомить с ним французского читателя, который привык считать, полагаясь на своих философов и моралистов, что себялюбие является единственной пружиной действий человека.

25 «Вольтер так ясно осознавал влияние метафизических систем на общее направление умов, что именно для того, чтобы опровергнуть Лейбница сочинил “Кандида”(c`est pour combatc`est `est est tre Leibnitz qu`il a compos Candide)» (de Stal. De l`Allemagne. Paris, 1844. P. 441).

26 Ibid.

Везен Ф. Указ. соч. С. 23.

В.П. Визгин. Философия французская и философия немецкая: заметки к теме Это отношение к философии, которое можно назвать философофилией, или филофилософией, характеризует и Гуссерля и, быть может, еще ярче Хайдеггера, этих опорных вех и эталонов мировой философии, как считает автор доклада. Но французской традиции такое непомерное превознесение философии чуждо. Подобного философоцентризма в ней нет28. Французская традиция более литературна и персоналистична, будучи ориентирована скорее на историю и общественную жизнь в ее метаморфозах, чем на космическое целое абсолютного разума.

Тезис Везена о длительном «отставании» французской философии от германской, вызванном насмешкой Вольтера над Лейбницем, нам представляется методологически некорректным. Философская мысль не спорт, и поэтому для ее оценки количественный подход не подходит. Национальные традиции, в рамках которых она развивается, дополняют и обогащают друг друга. Как мы уже сказали, пагубность «адской насмешливости» фернейского мудреца первой отметила де Сталь. Но она не построила на этом теории о губительном прерывании франко-германского диалога, ибо сама была его живым воплощением. Внутренняя связность всех направлений культурного творчества была для нее очевидной. Учась у немцев, манией философического высокомерия она не заразилась.

Жермена де Сталь близка к кругу предшественников французских романтиков. К нему принадлежали и упоминаемые Везеном Шатобриан и более ранний его представитель Бернарден де Сен-Пьер (1737–1814), на которого Везен с особым рвением изливает свой сарказм. Поэтому обратим на него внимание.

В 1790 г. выходит в свет «Критика способности суждения» Канта, его третья «Критика». «Знаете ли вы, – вопрошает Везен, – что это был за “философский” – приходится брать в кавычки – труд, которым французская публика вдохновлялась в 1790 г.? “Этюды о природе” Бернардена де Сен-Пьера.

И спустя десять лет в такой знаменательной исторической книге, как «Гений христианства» Шатобриана, опять нет ничего о Канте. Подобная философская слепота нам сегодня кажется чем-то ошеломляющим. Есть от чего встать в тупик. В какую же летаргию, в какой догматический сон была погружена французская философия? И это в исторический момент, когда Франция, культурная страна, намеревалась указать путь всему миру. Если у нас некого противопоставить Канту, кроме Бернардена де Сен-Пьера, то с французской философией покончено, можно даже смело говорить, что ее с тех пор просто нет»29.

Антифранцузский пассаж написан по-французски лихо, но сказанное в нем слишком горячо и пристрастно, чтобы быть справедливым. Почему? Да потому, что культуры развиваются не так, как бегут, соревнуясь, спортсмены на стадионе. Ведь сама де Сталь и ее учителя – Руссо и Бернарден де Сен-Пьер – как и ее друг Шатобриан, послужили мощному развитию французской литературы в XIX в. Литература же во Франции никогда не была отделена от философии. Ее вклад в философию, правда, оценить непросто, быть может, не в последнюю очередь именно в силу их внутренней близости и тесной взаимосвязи. В частности, книга де Сталь «О Германии» стала настоящей библией французского романтизма. Путь для восприятия немецкой философии во Франции был теперь широко открыт. Молодые писатели, истоВместо него ей скорее угрожает социоцентрическая ориентация мировоззрения, не менее опасная для персоналистической установки мышления, чем космизм и спекулятивный систематизм немецкого идеализма.

Везен Ф. Указ. соч. С. 19–20.

32 История философии рики, философы, в том числе упоминаемый Везеном Виктор Кузен, пойдут по нему. Качественно разные национально локализуемые культурные волны, интерференция и синергия которых рано или поздно приносят свои плоды, не следует противопоставлять друг другу30. Каждая из них делала свое дело и обогащала мировую культурную «копилку». Да, взлета в философии, подобного немецкому идеализму от Канта к Шеллингу, Франция в этот период не знала. Но ведь и в Германии, пожалуй, не было такого расцвета литературы, как во Франции этого времени. Французской культурной традиции, как и русской, несвойственно непомерно превозносить философию, пренебрегая литературой. Да, мадам де Сталь – литератор, публицист, писатель, но она и теоретик, у нее есть свое продуманное миропонимание. Она знает и любит философию, в том числе и даже, быть может, прежде всего, как раз немецкую. И если мы не хотим замыкаться в философском специализме, противопоставляя философию остальной культуре, то нам нельзя обойти вниманием книгу Жермены де Сталь.

Однако вернемся к Бернардену де Сен-Пьеру. Сравнивая его с Кантом, Франсуа Везен, как ему представляется, наносит coup de grce всей «поce ce ствольтеровской» французской философии, низводя ее, как сейчас бы сказали, «ниже плинтуса». Но такие приемы некорректны. Действительно, о какой французской публике, вдохновлявшейся его «Этюдами», идет речь в процитированном пассаже? Но сначала скажем несколько слов о самом Бернардине де Сен-Пьере, о котором современный русский читатель мало что знает.

Этот писатель, с трудным, можно сказать, неуживчивым характером, повидал много стран, в том числе и Россию. Бернарден де Сен-Пьер был последователем Руссо, настоящего гения, кстати, повлиявшего и на Канта. Подобной гениальностью он не обладал. Однако свой особый талант у него был. В век быстро растущего престижа научного знания Бернарден де Сен-Пьер выглядел ретроградом, говорящим явные благоглупости в глазах ученого. Например, он защищал тезис о вращении Солнца вокруг Земли, вульгаризировал представления Руссо о предопределении и т. п. Для научно ориентированной публики он, конечно, мог казаться смешным простаком, повторяющим наивности прежних «мифов». Но такого уровня публики было в те годы не так уж много по всей Европе. И не она им восторгалась. Его читали, и не без воодушевления, широкие литературно образованные круги, идущие по пути, намеченному Руссо. Популяризатор руссоизма? Да, но не только. Его заслуга перед французской литературой в том, что он был живописцем в прозе. Те же столь хулимые Везеном на кантовском фоне «Этюды о природе» (1784) замечательны именно живописностью непосредственно пережитых их автором встреч с явлениями природы. Он далек от научного естествознания, на которое с такой последовательностью и строгостью ориентировался кенигсбергский философ. Но французский писатель, назначенный Людовиком XI управляющим парижского Ботанического сада (Jardin des plantes), имел богатый опыт наблюдателя и путешественника, которого, к слову сказать, 30 Гёте проницательно заметил, что быть хорошими писателями немцам мешает их философия: «Немцам в общем мешают философские умозрения, которые придают их стилю отвлеченный, нереальный, расплывчатый и напыщенный характер. Чем теснее связаны они с известными философскими школами, тем хуже они пишут» (Эккерман И.П. Разговоры с Гёте. М.–Л., 1934. С. 232–233). Хорошая литература тоже может быть помехой для философии, по крайней мере, определенного типа. Так что полной идиллии и безусловной взаимной поддержки безотносительно к конкретным видам философии и литературы и к условиям времени и культуры между ними нет. На наш взгляд, однако, в целом их положительная взаимосвязь своим масштабом превосходит связь отрицательную.

В.П. Визгин. Философия французская и философия немецкая: заметки к теме был лишен кенигсбергский кабинетный ученый. Поэтому Бернарден де СенПьер мог так выразительно передать в слове колористическую музыку природы, как до того мало кому удавалось. Он обогатил лексикон французской литературы, смело вводя в него новые слова, чего классицистская эстетика не позволяла делать. Если мы заглянем в оглавление его «Этюдов», то увидим те же темы, которые с такой силой и оригинальностью разовьет затем Шатобриан («Plaisir du mystre», «Du sentiment de la mlancholie», «Plaisir de la ruine», «Plaisir de la solitude» etc.)31. Путь от Руссо к Шатобриану проложил именно Бернарден де Сен-Пьер.

Читающая французская публика в конце ХIII в. не была однородной.

Сентиментальный предромантический руссоизм действительно был популярен перед Революцией. Литература во Франции многим амбициозным молодым людям казалась самым прямым путем к славе, к чему склонны, конечно, не одни только французы, но они, быть может, особенно страстны в этом отношении. Настоящей философией, к создателям которой Бернардена де Сен-Пьера действительно нельзя отнести, интересовались в тогдашней Франции немногие. Но ведь были там и крупные мыслители. Назовем несколько имен: Кондильяк (1714–1780), Мен де Биран (1766–1824), К.А. де Сен-Симон (1760–1825), не говоря уже о Вольтере, Дидро, Руссо, принадлежавших более ранней эпохе. Кстати, если уж искать «французского Канта» в начале XIX в., то следует вспомнить, что этот титул не без основания давался Мену де Бирану32.

На каком уровне имеет смысл говорить о национальном в философии? «Не существует никакой специально русской философии, – пишет Б.П.Вышеславцев, – но существует русский подход к мировым проблемам, русский способ их переживания и обсуждения»33. Мы с этим согласны: точнее говорить о национально окрашенном стиле философствования, чем о «немецкой», «французской» или «русской» философии. И хотя наши заметки нацелены на прояснение как раз характерных стилистик философской мысли Германии и Франции, однако избежать устоявшейся терминологии мы не можем и говорим о «немецкой» и «французской» философиях. Такое сопоставление, намеченное пусть в предварительном своем наброске, несомненно, будет способствовать и прояснению нашего собственного философского самосознания.

Нашей философской культуре требуется школа мысли – и неважно, идет ли при этом речь о философии науки или же об экзистенциальной философии. Кажется, всем уже давным-давно ясно, что как нет особых поэтических слов, одно употребление которых гарантирует поэтический статус текста, точно так же нет и магических «философских слов», говорение с использованием которых наверняка обеспечивает ему философскую значимость. Однако наше образованное общество трудно считать свободным от этой иллюзии.

В мысли выражающие ее слова не просто слова, а «вещие» слова, а значит – и «вещные», т. е. с самими вещами связанные, ими напитанные, если так можно сказать. Il ne faut prendre la paille des mots pour le grain des choses34, 31 «Удовольствие от таинственного», «О чувстве меланхолического», «Удовольствие от руин», «Удовольствие от одиночества» и т. д. См.: Bernardin de Saint-Pierre. Etudes de la nature. Paris,

1784. О нем см.: Lasson G. Histoire de la littrature franaise. Paris, 1902. P. 815–822.

Knig E. Maine de Biran, der franzsische Kant // Philosophische Monatshefte. Bd. 25. 1889.

О соотношении Мен де Бирана и Канта см.: Кротов А.А. Философия Мен де Бирана. М.,

2000. С. 39–40.

Вышеславцев Б.П. Этика преображенного Эроса. М., 1994. С. 154.

34 «Не надо солому слов принимать за зерно самих вещей» (фр.).

34 История философии говорил Лейбниц. В этом смысле слова настоящей метафизики – это раскрытые «окна» в монады самой реальности. Опережающая мысль вербальная артикуляция девальвирует слова, отрывая их от вещей, ирреализуя, как любил говорить Башляр, их первоначальный реализм. А какое время более речисто, чем наш век смешения всего со всем, когда нам ничего не стоит, сидя у себя дома, познакомиться с бирманской кухней или с искусством японских барабанщиков, болтая, не задумываясь, но самоуверенно, обо всем на свете!

Однако всякое действие рождает адекватное ему противодействие. Поэтому так сильна тяга современного человека к реальности. Но, даже сознательно стремясь к самим вещам, zu den Sachen selbst, рискуют потеряться в словах – потерять исходный опыт и источаемое им познавательное вдохновение.

Философствование, не порывающее с ними, и оказывается таким искусством познания, благодаря которому мы проникаем в метафизические глубины раскрывающей себя реальности.

Русская мысль всегда с напряженным вниманием вглядывалась в философию Франции и Германии. При всей нашей оригинальности мы долгое время были учениками Запада, и оставаться ими нам еще предстоит. Но плодотворно учиться можно, лишь осмеливаясь на собственное творчество. Метафизическая смелость, считал Бердяев, больше присуща немцам, чем французам его времени. Но как раз к метафизической смелости призывал француз Габриэль Марсель, подававший тому пример своим философским делом35.

Мы этой смелости учимся не только у западных учителей, но и у нашей собственной традиции от Ивана Киреевского до философов Серебряного века, не забывая при этом о русской литературе, метафизическая смелость которой так поразила Европу во второй половине XIX столетия.

Новая русская культура начинается с Пушкина. Французский язык был первым языком поэта. Недостаточно сказать, что на Пушкина французская культура повлияла, или даже сильно повлияла. Он вырос в ней, его невозможно отделить от нее. Поэтому направление, заданное им нашей словесности, включая и философскую литературу, определялось французской культурной парадигмой, будучи при этом, однако, вполне автохтонным. Но с 1840-х гг.

нарастает влияние немецкой культуры, особенно философской и научной.

И весь XIX век, а потом и ХХ – это период преобладания германской парадигмы в русском культурном сознании.

Маршруты французской философской мысли и немецкого философского духа сквозь историческое время, традиции и менталитеты соседних народов существенно отличались. Одно и то же европейской значимости событие воспринималось по-разному и стимулировало разные направления философского поиска. Например, в Германии Реформация победила и культурно и политически. А потому воздействовала на философское движение изнутри, в глубине своим, можно сказать, мистическим духом. Действительно, благодаря Реформации оформились влиятельные религиозные течения мистической тональности и они-то и влияли на философию (Я.Бёме один из ярких тому примеров). Во Франции же Реформация политически потерпела поражение. И поэтому стимулировала, напротив, исследования общественных отношений, социальной мысли, условий гражданских свобод и независимости личности, ускорив развитие тех направлений, которые можно называть цивилизационным измерением философской мысли. В Германии же внимание

Marcel  G. De l`audace en mtaphysique // Marcel  G. Perces vers un ailleurs. Thatre:

L`Iconoclaste. L`Horizon. Paris, 1973. P. 407–421. Перевод этой статьи подготовлен нами к изданию.

В.П. Визгин. Философия французская и философия немецкая: заметки к теме было обращено больше не на цивилизацию и ее продвижение, а на основы духовной культуры. Именно они задавали мысли ее настрой. Можно сказать, что во Франции мистические традиции и их влияние были слабее, чем в Германии. Но зато во Франции активно действовали факторы, пробуждающие интерес к цивилизационным проблемам человека и общества.

Еще один момент. Во Франции всегда была сильна память о римском культурном наследии. Отсюда влияние таких школ моральной мысли, как стоицизм и эпикуреизм. В Германии же в первой половине ХIII в. происхоIII дит поворот к Греции, который оказался глубоким и плодотворным. От Винкельмана до Гёте и романтиков он играл роль первостепенной культурной ориентации. Гегель и его друзья по Тюбингену были эллинистами.

Сопоставление различных национальных менталитетов, в том числе и философских, дело тонкое и трудное. Поясню этот очевидный тезис одним примером. Кардинал Ришелье считал, что «французами трудно править, потому что у них “больше сердца, чем рассудка”»36. Но вот противоположное свидетельство человека немецкой культуры, глубоко проникшего в культуру

Франции, в которой он прожил четверть века:

Nur der erstand, so kalt und trocken, Herrscht in dem witzigen Paris…37 Прямолинейному сравнению гуманитарные оценки не поддаются. Ментальный облик народа не столь стабилен, как константы в мире вещества.

Кроме того, этот облик скорее улавливается поэтически и интуитивно, чем рассудком, о котором действительно трудно сказать, кто им обладает в большей степени – немцы или французы. Кардинал Ришелье, произнося свое суждение, имел в виду совсем другую ситуацию, чем немецкий поэт, находящийся в добровольном изгнании в Париже и охваченный ностальгией.

Немецкая мысль стала отождествляться, и не только у нас, как это видно по докладу Везена, с философией как таковой, единственной и настоящей.

Она сама считала себя наукой об абсолютном, выявляемом рациональным конструированием всеохватывающей системы понятий. Это была школа опосредствования (ermittelung), т. е. логического связывания единства с множественностью знаний, позволяющего представить истинное как целое. Привитое ею высокомерное отношение к непосредственному и чувственному опыту вместе с чрезмерной валоризацией рациональной системности стало восприниматься как неотъемлемо присущий самой философской установке мышления атрибут. «Но интуиция, – говорил Анри Бергсон, – если она возможна, есть простой акт»38. Это другая школа мысли, чем у Гуссерля или Хайдеггера, невысоко ставившего философию Бергсона. По мнению Хайдеггера, существуют только две подлинные традиции философии – греческая и германская. Но XII столетие проходит под преобладающим воздействием на европейскую мысль французской философской традиции, восходящей к Декарту. Лейбниц не случайно в 1672 г. едет в Париж, считая его столицей философии и новой науки. В Германии, пишет Владимир Герье, «под французским влиянием пробуждается сильный философский интерес, но он Герье В. Лейбниц и его век. СПб., 2008. С. 232. В кавычках внутри цитаты из Герье слова самого кардинала.

Heine  H. Anno 1839 // Heine. Ein Lesebuch fr unsere Zeit. Weimar, 1956. S. 85. Перевод М.Лозинского см.: Гейне Г. Собр. соч.: В 10 т. Т. 2. С. 79. Буквальный перевод: «Один лишь рассудок, такой холодный и сухой, // Царит в остроумном Париже…»

Bergson H. La pense et le mouvant. Paris, 1938. P. 181. Курсив наш. – В.В.

36 История философии мирится с глубокой религиозностью, и последняя еще не уступает легкомысленному и дешевому скептицизму, которым отличается эпоха Вольтера»39. Но времена меняются. Французские импульсы, попав на благоприятную почву, вызвали в Германии культурный подъем, на гребне которого возникает поразительное философское движение, продолжающее и одновременно преобразующее европейскую метафизическую традицию. В это же время Вольтер и просветители уводят основное русло мысли Франции от традиции Лейбница и тем самым от корней европейского философского древа, начавшего свой рост с метафизики древней Греции. В результате французская мысль переносит центр своего внимания на проблемы социально-политического переустройства жизни, становясь формой идеологического сознания и утрачивая при этом метафизическую глубину40.

Не-любитель фернейского мудреца, Габриэль Марсель, сказал об эпохе Вольтера, что она triste et hargneuse – «унылая и озлобленная». Но критического отношения к Вольтеру оказалось маловато для того, чтобы повысить философский рейтинг французов в глазах германофильского жюри. Казалось бы, вслед за Бергсоном именно в лице Марселя совершилось «искупление»

французами «зубоскальского»41 антилейбницевского выпада Вольтера. Его философская мысль знаменует собой продолжение начатого Бергсоном поворота от просветительского материализма, позитивизма и неокантианства к метафизическим высотам и глубинам. Но широкого европейского признания марселевская мысль все же, можно сказать, не получила. Почему? Мы рискуем предложить гипотезу, могущую в какой-то мере дать ответ на этот вопрос.

Можно предположить, что своеобразным аналогом «шутливой»42 выходки Вольтера по отношению к автору «Теодицеи» послужила галльская вольность Марселя, а именно его сатирическая пьеса «Измерение Флорестан»43, в которой он комически представил хайдеггеровскую манеру обращения с языком. В результате не только сам задетый философ, но и все его поклонники по обоим берегам Рейна, включая Россию, постарались превратить сделавшего faux pas «шутника» в персону нон-грата в мире философии. Вот одна из возможных причин замалчивания в философских кругах этого оригинального мыслителя. До определенного времени, кстати, подобное замалчивание имело место и у нас. Удивительно, но даже такой франкофил, как Мамардашвили, в лекциях о современной философии обронил такие слова о Габриэле Марселе: «От Марселя, – сказал он, – при всей его добродетельности иногда исходит какая-то смертельная скука»44. Сам Мамардашвили не объяснил свое суждение, ограничившись словами: «Был бы, может (Габриэль Марсель. – В.В.), другим человеком, было бы иначе». В чем причина такого, мягко говоГерье В. Лейбниц и его век. СПб., 2008. С. 470.

40 Такова преобладающая тенденция. Даже в самые неблагоприятные времена религиозная мысль Франции продолжала питать интерес к метафизическим проблемам.

41 Рersiflage, по слову г-жи де Сталь.

42 По слову А.С.Пушкина, философия у Вольтера «говорила общепонятным и шутливым языком». Можно уточнить: в «Кандиде» метафизика высмеивается из-за ее несоответствия реальности человеческой жизни, как она в ее рассудочной общепонятности понимается Вольтером. В марселевской же пьесе, о которой мы здесь вспоминаем, насмешкой окрашена прежде всего претендующая на глубину и оригинальность «заумь» философского языка, особенно выпукло воспринимаемая именно во французском ее звучании (la chose chose etc., т. е. буквально: «вещь веществует», что, конечно, не может не отсылать к известным выражениям Хайдеггера).

Marcel  G. La dimension Florestan. Paris, 1958. См.: Визгин  В.П. Философия Габриэля Марселя: Темы и вариации. СПб., 2008. С. 406–425.

Мамардашвили М. Очерк современной европейской философии. М., 2010. С. 494.

В.П. Визгин. Философия французская и философия немецкая: заметки к теме ря, странного суждения в устах знатока и ценителя французской философской традиции? Как один из вероятных ответов на этот вопрос приходится принять во внимание, что, согласно хорошо знавшему Мамардашвили Жоэлю Буэссе, Марселя он читал, увы, по-немецки45. В немецком же переводе этот мастер французской философии, конечно, много теряет. Возможно еще и такое объяснение его слов: Мамардашвили, видимо, связывает добродетель со скукой, варьируя известное соотношение (порок – привлекателен, добродетель – скучна). Но ведь это банальная сентенция ставит под сомнение его глубокое проникновение в мысль французского философа, что нам трудно допустить, хотя и такое возможно.

Греческий мир – родина всей европейской философии. Но германская мысль извлекает из этого мощного корня по преимуществу его языческие соки. Однако соединение эллинской основы с христианским духовным светом возможно, и без него нельзя себе представить традицию европейской философской мысли. История культуры подтверждает плодотворность такого союза. Как можно сочетать тонкую технику стремящейся к системности мысли, в развитие которой такой внушительный вклад был внесен как раз немецкими мыслителями, с христианскими горизонтами опыта личности, показала русская религиозная философия, особенно ярко С.Л.Франк. Поиному, с меньшей, условно говоря, долей платонизма и с меньшей зависимостью от традиции системно-немецкого стиля философии это демонстрирует нам Габриэль Марсель.

Франсуа Везен, побудивший нас взяться за перо, в начале своего доклада говорит, что надеется «привнести в этот предмет свое личное свидетельство»46. Интерес к нему, вызванный его докладом, во многом обусловлен именно этой его особенностью. В завершение инициированных им заметок скажем о нашем собственном опыте проживания данной темы.

В 50–60 гг. ХХ столетия47 мы все жили в атмосфере германской философской мысли, преимущественно марксистско-гегельянской, независимо от того, как к ней относились, как складывались в разное время отношения с ней.

Об этом напоминают нам имена Э.В.Ильенкова, Г.С.Батищева, В.С.Библера, Ю.Н.Давыдова, М.Б.Туровского, да и других известных и влиятельных тогда философов, со многими из которых я и мои друзья были знакомы, лекции которых мы слушали и участвовали в их семинарах. Философское небо над этими философами и над нами всеми в те годы было усеяно сплошь германскими звездами – Кант, Фихте, Гегель, Маркс, Гуссерль, неокантианцы, позднее Хайдеггер. Кое-какие имена оказались в этом списке пропущенными, и это симптоматично. Нет здесь Шеллинга, Шопенгауэра, Ницше, т. е.

немецких мыслителей с художественным складом личности, глубоко усвоивших, кстати, французскую культуру и стиль мысли. То, о чем я собираюсь написать ниже, является попыткой позднего осмысления этого опыта, не претендующего на бесспорность суждений.

Германская философская воля, а значит, и мысль стремится раскрыть присутствие сверхчеловеческого в самой сердцевине сущего. Последнее слово германской традиции высказал Фридрих Ницше в своей мифологеме о сверхчеловеке. Интуиция сверхчеловеческого начала у всех у нас есть: это, Визгин  В.П. Мы все его так любили: вспоминая Мераба Мамарадшвили // Мераб Константинович Мамардашвили. М., 2009. С. 29.

Везен Ф. Указ. соч. С. 5.

47 В 1970-е гг. интеллектуальный пейзаж философских интересов расширяется, и указанная тенденция ослабевает, но еще долго сохраняется.

38 История философии прежде всего, воплощенная нехристианская духовность. В отличие от древней народной религиозности германцев христианство, считает Гейне, не имело «корней в их национальном характере». И поэтому «в эпоху Реформации вера в католические легенды исчезла очень быстро, но не вера в колдовство и ведовство»48. Германия всегда оставалась страной с живой народной верой в духов – в гномов, троллей, кобольдов, эльфов и т. п. Откройте, например, страницы книги Гейне «О Германии» (в полемических целях повторившего название шедевра Ж. де Сталь), на которых он вводит своего французского читателя в духовную традицию Германии прежде, чем перейти к изображению ее философии. Мадам де Сталь говорила о присущем немцам спиритуализме особого типа, раскрытом Гёте в таких словах:

В мир духов нам доступен путь, Но дух твой спит, изнемогая, О, ученик, восстань, купая, В лучах зари земную грудь!49 Мир наполнен духами («даймонами», как у Фалеса), изначально одухотворен. Человек в лучшем случае – только ученик в школе духа50. Значит, в духовном в своей основе мире человек призван к ученичеству для того, чтобы проникнуть в него и овладеть секретом его могущества (Macht). Культ науки и учения ради достижения безусловной силы – в этом фаустовский миф, автохтонный миф германства. Если к языческой народной мифологии и мистической традиции прибавить событие Реформации, то мы получим основные необходимые данные для определения характера философской мысли Германии. Выразить этот тип сознания, в лоне которого сложилась немецкая философская традиция, в кратких словах нелегко. На уме вертятся такие выражения, как «темный рационализм», «мистический рационализм», которые, конечно, далеки от строгости и точности. Этот мир, безусловно, завораживает, околдовывает. И околдовывает он, в конце концов, больше всего соединением кричащих противоположностей – языческого спиритуализма и реформационного христианства. Если русалки, ведьмы и другие подобные создания в культурном наследии французов своим изяществом напоминают нам парижских модниц, то германские их аналоги грубы и страшны – чудовищны (ungeheuer)51. «Ваши русалки, – говорит французам Гейне, – например, Мелузина, отличаются от наших, как принцесса от прачки»52.

Германский дух стремится преодолеть свойственное ему тяготение к пугающей безмерности сверхчеловеческого с помощью классической меры античной Греции.

Поэтому такой страстностью исполнено тяготение германцев к солнечному Средиземноморью с их светлыми гуманомерными богами:

«Dahin, dahin…»53. А латинские народы и их краса – французы – волею судьбы живут в круге средиземноморского мира. В оформлении образов древнегерманских богов, считает немецкий поэт, «не принимало участие никакое особое художественное чутье»54, и поэтому эти боги, ставшие с приходом христианства демонами, так мрачны, угрюмы и ужасны.

Гейне Г. Собр. соч.: В 10 т. Т. 6. М., 1958. С. 35.

Гёте И. Фауст. Первая и вторая части / Пер. Н.А.Холодковского. М., 1962. С. 59.

50 Здесь вспоминаются «Ученики в Саисе» Новалиса и «Годы учения» гетевского Вильгельма Мейстера.

51 Это важное слово для характеристики духов народной религии германцев.

Гейне Г. Указ. соч. С. 29.

53 «Туда, туда…» – песенка Миньоны из «Вильгельма Мейстера» Гёте.

Гейне Г. Собр. соч.: В 10 т. Т. 6. С. 29.

В.П. Визгин. Философия французская и философия немецкая: заметки к теме Бердяев, воспитанный на немецкой философии, но наделенный французскими генами и глубоко пропитанный латинской католической культурой, остро чувствовал различие германского и французского стиля мысли.

«В Гейдеггере, – писал он, – чувствуется что-то роковое, в Бергсоне нет ничего рокового»55. Роковое, судьбоносное, эсхатологическое мировосприятие германских мистиков и философов питало и его собственное творчество56.

Но его персонализм, эссеистская манера письма, внимание к антропологической проблеме указывает на его русские культурные корни и на близость к французской стилистике мысли.

Вот мы и пришли к осознанию культурно-исторической подосновы немецкого и французского стилей философствования. Если французская традиция существенным образом гуманистична, антропоцентрична и неотделима от художественного начала, если, иными словами, фокусом ее выступает человек, личность, то немецкая традиция столь же изначально сверхчеловечна («Письмо о гуманизме» Хайдеггера здесь показательно). Мир нечеловеческих духов, страшно сильных и сильно страшных – вот ее основа. Философская мысль дает этому миру интеллектуальные, как бы смягчающие их нечеловекомерный характер эквиваленты в виде категорий, всеохватывающая система которых выступает высшим воплощением сверхчеловеческого и сверхличного духа. Это дух, наделенный мощными импульсами самодвижения, служит источником движения всего, властвуя надо всем сущим.

Но с латинской культурой Франции мы прочно вступаем как раз на почву гуманизма и персонализма, художественного вкуса и чувства меры. Пересекая Рейн с востока на запад, мы совершаем своего рода антропологический поворот в философской ориентации. И в этом смысле датчанин и пастор по образованию и духу (т. е. настоящий германец) Кьеркегор, хотя и говорит языком гегелевской диалектики, но выступает тем не менее онтологическим анти-германцем (анти-гегельянцем). Итак, имея в виду проделанное сопоставление немецкой и французской традиций философской мысли, можно сформулировать такую альтернативу: всеединство  вечного  сверхчеловеческого  духа  или  неискоренимое  различие  человеческих  лиц,  действующих  в  историческом времени.

Бердяев  Н.А. Опыт эсхатологической метафизики // Бердяев  Н. Дух и реальность. М.,

2006. С. 407.

56 Бердяев высоко ценил и мысль Канта: «что-то от Канта осталось у меня на всю жизнь и теперь я это чувствую более, чем когда-либо» (Бердяев Н. Самопознание. М., 1990. С. 88).

Но это отдельная тема.

ФИЛОСОФИЯ И НАУЧНОЕ ПОЗНАНИЕ

–  –  –

ФИЛОСОФИЯ ПЕРЕВОДА И ПЕРЕВОД ФИЛОСОФИИ*

Заголовок этой статьи отдает дань моде: зеркальные названия завораживают, в них скрыта какая-то загадка. С другой стороны, такой стиль имеет прямое отношение к содержанию статьи: теоретическое разыскание, которым мы займемся в первой части, будет непосредственно связано с разговором о том, как можно было бы организовать перевод философских текстов в свете найденных теоретических положений.

Почему речь о переводе?

Дело вот в чем: перевод как таковой ставит нас лицом к лицу с той областью, которую мы можем не замечать, когда работаем в обычном режиме, в обычном ключе, т. е. когда оформляем свое мышление в языковых формах. А мы практически всегда это делаем, если общаемся с другими, если пишем тексты, которые предназначены для других, или даже если разговариваем сами с собой как с неким собеседником. Тогда мы имеем право не замечать того, что стоит за данной языковой формой, или же просто от этого отвлекаться.

Но что происходит, если нам надо перевести с одного языка на другой?

Давайте набросаем простую схемку. У нас есть некоторое выражение, предположим, на испанском языке, и нам надо получить другое языковое выражение – скажем, на русском языке, переведя некую испанскую фразу на русский язык. Обозначим языковое выражение на испанском языке через ЯИ и будем считать его исходным языковым выражением, а фразу на русском языке – через ЯР, и будем считать его результирующим языковым выражением. Тогда перевод обозначим как : стрелка переводит ЯИ в ЯР.

Схема 1

ЯИ ЯР Мой вопрос касается стрелки : что здесь? Что стоит за ней; что она выражает? Понятно, что слева у нас одна языковая форма: ЯИ, – справа другая языковая форма: ЯР. Но что такое стрелка, которая их соединяет?

Вопрос в том, отражает ли эта стрелка «просто» некую операцию, которую мы проводим над языковым выражением Яи для кого, чтобы получить выражение Яр, или же за ней стоит какая-то самостоятельная область?

Если мы припишем областям ЯИ и ЯР некую онтологию, то должны ли мы приписать независимую онтологию также и области ; и какого рода будет такая онтология? Иначе говоря, включает ли эта схема два или три онтологических элемента? Попадаем ли мы в особую онтологическую область, стоящую за, или же перевод осуществляется таким образом, что позвоСтатья подготовлена при поддержке гранта РГНФ 11-03-00033а.

А.В. Смирнов. Философия перевода и перевод философии ляет нам остаться в области ЯИ, проводя над ним некие манипуляции ради превращения в ЯР, причем такие манипуляции не требуют выхода в другую онтологическую сферу?

Часть I. Обойти, чтобы объяснить: можно ли понять перевод без признания его собственного онтологического статуса?

Сам факт перевода безусловен – тот факт, что мы можем переводить и что перевод осуществляется. Я думаю, все это знают, особенно профессиональные переводчики. Можно сказать, что перевод – это факт нашей повседневной жизни. Да, он осуществляется. Но благодаря чему он осуществляется?

Есть много книг, в названии которых фигурирует выражение «теория перевода» или что-нибудь близкое к этому. Но они не о том, о чем я бы хотел поставить вопрос. А этот вопрос звучит так: благодаря чему возможен перевод?

Не «как осуществляется перевод», а именно «благодаря чему он возможен», т. е. с какой стати он вообще происходит.

А вот этот вопрос, как мне кажется, по-настоящему не исследован. Его как-то оставляют в тени, считая ответ на него то ли невозможным, то ли само собой разумеющимся. Ведь перевод есть, это факт; давайте же исследовать этот факт, – так, мне кажется, в основном думают те, кто занимается проблемами перевода, от лингвистов до философов.

Постановка вопроса: что такое стрелка ?

На тему о том, как осуществляется перевод, какие виды перевода бывают и т. п., написано много хороших книг. Сошлюсь только на один пример – великолепная работа Н.С.Автономовой1 о том, как делать перевод философских текстов, что такое язык философии и о многом другом. Но это ведь тоже книга о том, как делать перевод и какие трудности встречаются на этом пути.

А мой вопрос немного другой: благодаря чему перевод вообще возможен; и только потом, я думаю, мы можем говорить, насколько он бывает удачен и что можно сделать, чтобы его улучшить.

В чем тут, собственно говоря, проблема? А проблема, мне кажется, абсолютно ясна. Она вытекает из схемы 1 и формулируется как вопрос: благодаря чему возможна стрелка, которая переводит одни языковые конструкции в другие?

Меня, таким образом, интересует не то, как правильно построить фразу на испанском, английском, арабском или русском языке, когда мы переводим с какого-то другого языка, и какие бывают трудности, когда мы строим такую фразу. Меня интересует, почему вообще стрелочка может быть. Что дает ей право на существование – вот какой вопрос я хочу проблематизировать.

Почему это вопрос, почему это проблема? Потому что, как мне кажется, даже из такого простого рисунка, каким является схема 1, очевидно, что то, что служит посредником между двумя языковыми формами, должно носить неязыковой характер. Ведь если бы то, благодаря чему мы переводим с одного языка на другой, в свою очередь носило языковой характер, то тогда и относительно этого можно было бы поставить вопрос: а как мы переводим с исходного языка на некий язык-посредник, а с этого языка-посредника – на результирующий язык? В таком случае вопрос о том, благодаря  чему возАвтономова Н.С. Познание и перевод. Опыт философии языка. М., 2008.

42 Философия и научное познание можен перевод (а не как он осуществляется), не получает никакого ответа:

вместо этого мы отправляемся в дурную бесконечность поиска оснований перевода на язык-посредник, – первый, затем второй, и так без конца.

Прячась от этой бесконечности в раковине вопроса «как осуществляется перевод», мы имеем право оставаться в пределах схемы 1 и не подвергать ее оправданность вопрошанию; но мы не можем себе этого позволить, если спрашиваем о том, благодаря чему возможен перевод.

Ответы, которые мы знаем

Если этот вопрос и не стал до сих пор предметом специального вопрошания, это не значит, что такой вопрос вообще никогда не задавали. Конечно, задавали – и давали на него ответы. Это делалось в ходе других исследований, для которых наш вопрос, возможно, и не был основным, но все же вставал в ряду прочих.

Такие ответы распадаются на две большие группы.

В обход, через объективный мир

Первая представлена материалистическим, или редукционистским типом ответов. В таких объяснениях или в такого рода теориях то, что стоит между двумя языками, сводится к чему-то, что имеет отношение к внешнему миру, к некоторой ситуации в нем. Нам говорят: по сути здесь нет никакой проблемы. Ведь межъязыковое взаимопонимание осуществляется реально, и все мы этому свидетели. Например, человек попадает в иноязыковую среду; некоторые даже испытывали это на собственном опыте. Мы оказываемся среди людей, говорящих на языке, которого мы вообще не знаем, – мы постепенно его выучиваем, и вот, уже говорим на нем. Как это может быть? Дело в том, что есть внешний, объективный и общий для нас всех мир, есть ситуации в этом мире, к которым равно отсылает и тот и другой язык. Этот общий мир, точнее, каждая конкретная ситуация в нем и служит «посредником» между языками, их общим знаменателем и мерилом, позволяющим приравнять высказывание на одном языке к высказыванию на другом. Вот почему мы можем понять и выучить незнакомый язык, а потом и переводить с одного языка на другой.

Этот тип объяснений может быть схематично отображен следующим образом.

–  –  –

2 Нас здесь не интересуют нюансы вроде фрегевского разведения значения и смысла и, следовательно, того факта, что такое объяснение годится для перевода значений, но в принципе не пригодно для передачи смыслов. Важно, что перевод состоялся, поскольку ad hoc мы всегда можем ограничить задачу переводом значений, а не смыслов.

А.В. Смирнов. Философия перевода и перевод философии С одной стороны, такое объяснение представляется убедительным, а с  другой, оно довольно наивно, поскольку напрямую перескакивает от несомненного и многажды повторенного опыта ситуативного овладения незнакомым языком – к простому объяснению перевода через тождество ситуации-в-мире для носителей двух языков. Вспомним хотя бы предостережение Куайна – его рассуждение о кардинальном переводе. Пусть я стою рядом с туземцем и мы видим некое бегущее животное, причем туземец, показывая на него пальцем (т. е. как будто ясно и однозначно отсылая к ситуации во внешнем мире), произносит: гавагай. Я в таком случае не знаю, на что он указывает: на целое ли животное, на его голову, на лапу или вообще на тот факт, что оно бежит.

Даже на таком простом примере видно, что отсылка к внешнему миру не может быть убедительной. Схема 2 представляется работающей только в том случае, если мы уже обладаем и правой, и левой ее частями, если у нас как будто имеются в голове оба языковых выражения, и дело лишь за тем, чтобы их приравнять, – а это совсем не то же самое, что перевод, когда мы должны произвести ЯР, изначально им не обладая.

Правда, даже в этом, упрощенном случае нам придется столкнуться с неприятным вопросом: а почему переход ЯИСМ и ЯРСМ возможен? Как такие совершенно разные субстраты, как внешний мир, данный нам в ощущениях, и языковое выражение, данное в неких формах языка, – как они могут быть приравнены? Что в них равного?

Думаю, что единственный ответ на такой вопрос заключается в том, что они имеют один и тот же смысл. Что это за «смысл» и как можно его «иметь» – вопрос, который я пока отложу, чтобы поговорить о нем позже. Сейчас же стоит отметить, что отсылка к внешнему миру вовсе не отвечает на вопрос о том, благодаря  чему возможен перевод. Заменив стрелку двумя стрелочками ЯИСМ и ЯРСМ, мы по сути ничего не добились: нам все равно надо объяснить, благодаря чему возможен перевод языкового выражения в некую ситуацию внешнего мира, – такую, какой она дана нам в нашем сознании.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
Похожие работы:

«"Марш Победы" рис. Тамонис Оли, 6 класс Дорогие ветераны! Великая Победа, завованная вами в 1945-ом году, спасла Россию, страны Западной Европы от порабощения, и вс это мы должны помнить всегда. 70 лет достигнутая Победа сохраняет мир на планете. Для вас,...»

«Вероятность. Что это? Теория вероятностей, как следует из названия, имеет дело с вероятностями. Нас окружают множество вещей и явлений, о которых, как бы ни была развита наука, нельзя сделать точных прогнозов. Мы не знаем, какую карту вытянем из колоды наугад или сколько...»

«КОМПЬЮТЕРНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ И МОДЕЛИРОВАНИЕ 2011 Т. 3 № 4 С. 413420 АНАЛИЗ И МОДЕЛИРОВАНИЕ СЛОЖНЫХ ЖИВЫХ СИСТЕМ УДК: 539.3 Метод моделирования структуры компактной костной ткани Т. В. Колмакова Томский государственный университет, Россия, 634050, г. Томск, пр. Ленина, д. 36 E-mail: kolmakova@ftf.tsu.ru Получено 21 сен...»

«ПИСЬМА Н. И. КРИВЦОВА КЪ ЕГО МАТЕРИ. Изъ.ДЦукинекаго сборника“, тома Ш-го, стр. 273, гд означено: „Мтн письма подарены мн полковником!, Яковомъ Николаевичем!, Обуховымъ“. Т1. И. ІЦукннъ пе­ чатает!. собранный имъ бумаги съ сохраненіемъ иравонпсанія по...»

«Виктор Астафьев Пионер – всем пример "Эксмо" Астафьев В. П. Пионер – всем пример / В. П. Астафьев — "Эксмо", 2000 ISBN 978-5-457-10129-6 "Свой первый червонец Антон Антонович Дроздов получил, как он сам выражался по этому поводу, за пререкания с партией. Служ...»

«Дмитрий Федорович Лоза Танкист на "иномарке" Текст предоставлен изд-вом http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=147553 Танкист на "иномарке": Эксмо, Яуза; Москва; 2007 ISBN 978-5-699-41890-9 Аннотация "В год...»

«Л.А. Шарикова Кемеровский государственный университет Гетерогенность образа-символа дракона в германском мифомире Аннотация: Мифосознание и архаичное восприятие мира отличаются целостностью и единством его составных частей. Германский (как и любой другой) мир мифов нас...»

«Американские родители считают, что их детям необходим о хорош о сбалансированное сочетание дисциплины и поощрения. Родители сотрудничаю т с детьми, чтобы определить н смягчить труд­ ности, с которыми те столкнутся в жизни, но они не навязчивы в своих ре­ комендациях, не стремятся к прогнози...»

«10 Синтез ИВО, 18-19 июля 2015, Иерархии ИДИВО 191 Изначальности, Санкт-Петербург Мать, Родина, Мать Планеты. А вы любите Мать Планеты? Мало любить Мать: вы-то любите, а она вас не обязательно. Нет, конечно, высокое существо отвечает любовью –...»

«ВОСПИТАНИЕ: БРОШЕННАЯ ТЕРРИТОРИЯ июньским небом. Не грибные – свинцо вые дожди поливают землю. "Не потому ли я живу, II. – Первым в ночь на 22 июня что умерли они?" встретил врага небольшой гарнизон Брестской крепости. На репродукции Литературно музыкальная композиция картины П. Кривоногов...»

«RU Регистрация Мой аккаунт В корзине: 0 | 0,00 € (+34) 954 564 292 Условия покупки Главная Служба Поддержки Клиентов Условия Покупки Служба Поддержки Клиентов Часто задаваемые вопросы Условия покупки Условия доставки Статус моего заказа Обратная...»

«Христианская Церковь Дом Божий Церковь Дом Божий Христианская Церковь Дом Божий Христианская Церковь Дом Божий © 2015 – 2017 Оsnovy.org. Церковь Дом Божий Любое копирование и использование матер...»

«Курительные смеси в Коми: что убивает молодежь, употребляющую новый вид наркотиков Минздрав республики информирует о том, как определить человека "под "спайсом" Республика Коми вошла в число ре...»

«Чин Святой Мессы Чин Святой Мессы (русский язык) Начальные обряды Все встают, священник подходит к алтарю и целует его. Затем все осеняют себя крестным знамением, при этом священник обращается к народу со словами.Священник: Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.Все: Аминь.Священник: Благодать Господа нашего Иисуса Христа, любовь Бога Отца, и общен...»

«АПОСТОЛ, 111 ЗАЧАЛО (КОММ. НА РИМ. 13:1-10) СУББОТЫ 8 НЕДЕЛИ 13:1-10 ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКИЙ ТЕКСТ (13:1-11) СИНОДАЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД ИОАНН ЗЛАТОУСТ БЕСЕДА 23 (римл. 13:1-10) (Стихи 13:1-2) (Стихи 13:3-5) (Стихи 13:6-7) (Стихи 13:8-10) (Бог хотел возбудить в Каине любовь хотя бы к умершему) (Любящий не наказывает, а только исправляе...»

«НАУЧНЫ Е ВЕДО М ОСТИ С е р и я М е д и ц и н а. Ф а р м а ц и я. 2 0 1 3. № 18 (1 61 ). В ы п у с к 23 УДК: 617.557-001:796.071 НАШ ВЗГЛЯД НА КЛАССИФИКАЦИЮ ТРАВМ ПАХОВОЙ ОБЛАСТИ У СПОРТСМЕНОВ А.А. КОСТРУБ,1Р.И. БЛОНСКИЙ1...»

«Сценарий театрализованного концерта "ПАРАД ПОБЕДЫ" позывной музыкальный фон выход ведущих ОТКРЫТИЕ Добрый день, дорогие ветераны великой Отечественной войны! Ведущая Здравствуйте уважаемые рамонцы и гости поселка! Ведущий 70 лет назад, в мае 45-года над всем миром прогремело та...»

«160-річчю від дня заснування Київського університету та 190-річчю від дня народження його першого ректора професора М.ОМаксимовича присвячується 1 кожному своя доля! І моя, якою б в а ж кою не була інколи, т а незрівняно вища і кращ а ба­ гатьох інших. М.М аксимович й о г о найбільшим подвигом, я к і подви­ гом передреволюційног...»

«ВЕРХОВНЫЙ СУД РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ОПРЕДЕЛЕНИЕ от 13 апреля 2010 г. N 20-В10-1 Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации в составе: председательствующего Кнышева В.П., судей Пчелинцевой Л.М., Гетман Е.С. рассмотрела в открытом судебном з...»

«АПОСТОЛ, 227 ЗАЧАЛО (КОММ. НА ЕФ. 4:25-32) ПОНЕДЕЛЬНИКА 18 НЕДЕЛИ 4:25-32 ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКИЙ ТЕКСТ (4:25-32) СИНОДАЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД ИОАНН ЗЛАТОУСТ БЕСЕДА 14 (ф. 4:25-30) (Стихи 4:25-27) (Стихи 4:28-30) (Называешь Бога Отцом и оскорбляешь ближнего?) БЕСЕДА 15 (Еф. 4:31) (Стих 4:31. Желчь заставляет всех бежать от себя) (***...»

«Шмуэль Иосеф Агнон Теила http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=154925 Теила: Содержание Теила 3 Конец ознакомительного фрагмента. 15 Шмуэль Агнон Теила Была в Иерусалиме старушк...»

«Том 8 № 1 Российская академия наук Институт философии ФИЛОСОФСКИЙ журнал Москва Научно-теоретический журнал Учрежден Институтом философии РАН в 2008 г. Выходит 4 раза в год ISSN 2072-0726 Главный редактор А.В.Смирнов (Москва) Редакционная коллегия: Р.Г. Апресян (Москва), В.В. Васильев (Москва),...»

«1 СОДЕРЖАНИЕ Паспорт Программы развития. Стр. 3 Пояснительная записка. Стр. 8 Информационная справка о МАДОУ "Детский сад I общеразвивающего вида №14 г.Шебекино Белгородской Стр. 10 области". Проблемно-аналитическое обоснование Про...»

«Направление 1. Формирование и эволюция Солнечной системы Координаторы: акад. М.Я. Маров (ГЕОХИ), д.ф.-м.н.А.В. Колесниченко (ИПМ) Проект 1.1. Происхождение и эволюция Солнечной системы, модельная реконструкция. Рук. : акад. М.Я. Маров, проф. А.В. Колесниченко 1. Построена в приближении турбулентной МГД модель тонкого, но оптич...»

«Парадоксы инновационной образовательной практики:вызовы и выводы для теории непрерывного образования М.В. Кларин Инновационное образование, непрерывное образование, образование взрослых, последипломное профессиональное образование, организационные изменения, развитие лидерства, коучинг, парадокс, концептуальные вызовы,...»

«Миф о шести миллионах Дэвид Хогган Миф о шести миллионах Дэвид Хогган (c) David Hoggan. The Myth of the Six Million. The Noontide Press, 1969. (c) Перевод с английского Питер Хедрук, 2005 г. Содержание Об авторе Отношение Адольфа Гитлера и национал-социалистов к евреям 1. Ограничения в правах, наложенные на евреев национал-соци...»

«АПОСТОЛ, 243 ЗАЧАЛО (КОММ. НА ФИЛ. 2:25-30) СРЕДЫ 20 НЕДЕЛИ 2:24-30 ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКИЙ ТЕКСТ (2:24-30) СИНОДАЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД ИОАНН ЗЛАТОУСТ (Стихи 2:25-27) (Стихи 2:28-30) (Должно служить святым) (Или умереть ему с голоду?) (Уверенность...»

«Ей в приданое дано было зеркальце одно, Свойство зеркальце имело: говорить оно умело. / А.С. Пушкин/ Елену вывело из себя даже не то, что он изменил ей в их общей постели, а произнесенная при этом фраза: "Это не...»

«УДК 821.161.1-312.4 ББК 84(2Рос=Рус)6-44 Б90 Бузин, Максим Леонидович. Б90 Парашютисты-диверсанты Сталина. Прорыв разведчиков / Максим Бузин. — Москва : Эксмо : Яуза, 2016. — 352 с. — (Война. Штрафбат. Они сражались за Родину). ISBN 978-5-699-91923-9 Август 1941 года. В глубокий немецкий тыл заброшена раз...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.