WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«№5(2012) (2012) Учредитель, редакция и издатель журнала : ООО «Витпостер» Главный редактор: АВРУТИН Анатолий Юрьевич Редакционная коллегия: Анатолий АНДРЕЕВ Глеб АРТХАНОВ протоиерей Павел БОЯНКОВ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Так бывает: пришёл, скажем, в супермар, взял одно, второе, третье, бежишь, ищешь самую короткую очередь к турникетам, а потом: зачем брал? Большую сумку не взял, а в этой ручки оторвутся, да и не нужно столько, да и кредиток жаль… Так и сейчас: все бумаги приняты, в папочку с красной обложкой подколоты, на компе что-то пропстрикано, жетончик напечатан, на окошечко положен, станДетский кредит 111 дартная улыбка: «Все, теперь возвращайтесь домой, мы вас уведомим письменно при наличии минимум трёх вариантов».

Вышел за дверь – и сразу: а зачем? Зачем потрачена уйма времени? На этот жетон? Шурик достал из кармана разноцветную пластинку. Я занесён в добрый десяток баз – неужели тяжело было обойтись без полуторамесячной беготни?

Полчаса за компьютером – и всё что надо на экране. Ещё двадцать минут – и разосланы новые запросы. Нет, что за жизнь! И что за страна!

Обида и растерянность придавили чуть ли не до слёз. И самое гадкое – что купился, купился как пацан, не понял, что разводят. Если б хотя бы не принял всё всерьёз, тянулся бы через пень-колоду – не так было бы обидно. Нет, ну что за страна!

Сама собой приобрелась бутылка и почти вся потихоньку выпилась вечером за закрытой дверью комнаты. А к кому пойдёшь? И кому нужны чужие обиды?

Назавтра тяжесть не прошла. Шурик не раз и не два ловил себя на том, что его так и тянет рассказать на своём примере, как дурят у нас народ, и на лекции в универе, и даже просто на улице. Да ещё и мутило… На следующий день внутри проснулся какой-то животный слух. Внешне спокойный, Шурик моментально напрягался, когда слышал слова «кредит», «сваха», «справка». Задумчиво и бесцельно слоняясь туда-сюда, он на самом деле вёл поиск того, что могло хоть как-то прояснить ситуацию, смягчить и утишить боль.



Он же не один такой. Значит, кто-то должен знать. Значит, надо слушать. Люди болтливы. Расскажут.

Он слушал – и услышал. Это был разговор по мобиле на остановке тролля.

Говорившая (это была женщина) стояла не на самой площадке, а немного в стороне, за каким-то кустом, рядом со щитом социальной рекламы («Знает каждая семья – экономия нужна»). Уже сгущались сумерки, зажигались фонари, женщина с мобилой не попала в круг света и оставалась для Шурика бестелесным силуэтом.

Силуэт этот, прямо скажем, выглядел впечатляюще, его обладательница весила сильно за девяносто.

Шурику и не надо было рассматривать эту бабу. Главное – слушать, что она говорит. А говорила она громко, настойчиво поучая свою собеседницу, как говорят все бабы, когда появляется возможность научить жизни кого-то.

– Ну и что, что смеются? Ну и что? Ты что – одна такая? Все проходят через это, никто не плачет. Все справки собирали (слово «справки» и заставило Шурика прислушаться). Могли? Не могли! Это специально делается. Ты что, не въезжаешь? Ну и что? Специально всё, говорю! Клиент может отказаться потом, если всё легко – так чтобы не отказывался! И нечего плакать! Расстрадалась! Это крючок такой, чтобы стыдно было потом отказываться! Чтобы шёл и оглядывался: ты что, один такой лох? Все довольны – один ты обижен! Да. Я тебе говорю! Чтобы фирму уважал! А на работу придёшь устраиваться – что, думаешь, не то самое будет?

В первый же день швабру дадут и пол заставят помыть! Всем нужны сотрудники управ-ля-е-мы-е!… И мыла! И улыбалась! И не жалею! Пятнадцать лет уже – и не жалею. Ну, ничего… Нормально всё будет. Ты батон взяла?… Дальше пошёл специфический бабский разговор, внимание Шурика выключилось. Крючок… Увяз коготок – и птичке пропасть… Улыбчивые актёры из рекламы ти-ви… Юрий Клеванец Может, и странно, но Шурик не испытывал никакого сочувствия к той чухе, своей коллеге по несчастью, что жаловалась по мобиле. У него всё встало на свои места, шипы вошли в пазы, и к неведомой жалобщице он теперь относился с превосходством: что, не вытерпела, не хотела без проблем всё узнать? Ну и лошара, а я-то, я – всё-таки умнее оказался!





Однако обида не исчезла совсем, лежала где-то на донце души. Нет, всё-таки как-нибудь надо подумать об отъезде… Как там тогда в коридоре говорили: справедливости нет. Они там что – хотят улучшить демографию путём накручивания людям нервов? Такие простые и незатейливые?

Но время идёт. Ровно через месяц пришло письменное уведомление: прийти ознакомиться с данными подходящих, по мнению свахи, претенденток. Шурик уже перегорел, он только вяло подумал: сколько есть способов передать информацию, кроме бумажной почты – нет, всё обязательно должно быть, как сто лет назад… Волокита!

Вяло сходил, постоял у окошка, расписался, получил пачку бумаг, развернул (всё-таки любопытно – что там мне подсунули). Три чухи. Все студентки. На два года моложе. Рост. Вес. Окружности. Ого, вот эта – грудастая! Всё нормально – не придерёшься. Одна повыше, посуше… Выбор есть… Предпочтения… Увлечения… Ну, путешествия любят все. Медицина. Кровь. Определение цветов… Психоэмоциональные характеристики. Родители. Фотографии. Не знаю. Не знаю.

Столько бумаг – а кому верить? Сложил всё обратно. У родаков головы большие и умные – пусть скажут своё веское слово.

Вечером, когда предки вернулись с работы, прямо на кухне начали изучать претенденток. Отец, не глядя в бумаги, разложил перед собой фотографии, выбрал среднюю, по его мнению, чуху – не самую красивую, но и не самую уродину (между тем, внешность у всех трёх была более или менее на уровне, хоть и разная), остальных отложил. «Некрасивая задолбает ревностью, красивой ты сам верить не будешь. А с этой – живи. Как там насчёт ужина?»

Не то мать. Она забрала себе все бумаги, весь вечер в них вчитывалась, чтото себе выписывала, похоже, всю ночь не спала. Утром положила пакет в сумку, чтобы взять на работу.

Шурик наблюдал за родительскими потугами устроения его, Шурикова, счастья без особого интереса. Ему просто прикольно было следить за тем, насколько различно поведение отца и матери. Утром он с мамкой даже лениво поругался для порядка: «Это ты зачем берёшь на работу? Кто жениться собрался – я или твоё дошкольное образование?» Но мамка умная, в бутылку не полезла: да что, типа, сынок, никто знать не будет, никому не покажу. Просто мне что-то пока ни одна не нравится. Всё это было сказано со взглядом в глаза, низким, слегка дрожащим голосом.

«Врёт, конечно, – без особого зла подумал Шурик, – работы у неё сегодня не будет. Будут консультации. Да и чёрт с ними со всеми. В универ скоро».

Когда он ходил школу, его до остановки всегда – и даже в выпускной класс – провожал кто-то из родителей и ждал потом до подхода школьного автобуса.

Может быть, поэтому Шурик не любил выходить один из дома. Нет, в городе он не боялся и ориентировался хорошо. Всегда в тёмной одежде – как у всех, всегда глядел прямо перед собой – как все. Всегда, даже среди ясного дня, по какойто механической привычке избегал открытых пространств, ходил по людным Детский кредит 113 улицам, среди сотен или даже тысяч таких же тёмных силуэтов. Очень хорошо знал все маршруты транспорта и пользовался этими знаниями с каким-то даже артистизмом, не пользуясь мобильной джипиэской. Он знал, что время от времени конкретные пацаны вычисляют неуверенных прохожих, не знающих дорогу и часто посылающих запросы. Побить такого им за счастье.

А выходить со двора Шурик всё-таки побаивался. Вот пройдена черта определителей «свой-чужой». Вот позади линия, за которую не добивают камеры наблюдения. Сейчас поворот за угол – самое опасное. Никогда не знаешь, что ждёт тебя за поворотом. А с другой стороны – любому видно, что ты вышел из двора повышенной престижности, так или иначе связан с чистой публикой. Уже на остановке все одинаковы, а здесь… Кто его знает, у кого что на уме.

Часто Шурику удавалось подстраиваться к другим людям, выходившим со двора. Но не всегда: у многих были свои машины, и не только электрические, но и с ДВС. Всё-таки народ здесь жил богатый. Спустился в гараж, завёл свою ласточку, вжик – и уже в потоке… А между тем мамка, придя на работу, развела бурную деятельность сразу по трём направлениям. Во-первых, весь персонал садика был опрошен на предмет того, что они думают насчёт представленных трёх особ. Мнения, конечно же, были самые разные и порой прямо противоположные. Короче, общего знаменателя вывести так и не удалось. Тогда центр тяжести был перенесён на другие вопросы – на личную встречу с родителями всех трёх претенденток и на обходной манёвр – то есть на выявление общих знакомых и знакомых знакомых.

Две матери достаточно быстро пошли на контакт, а третья – конкретно та, чья дочь была выше всех и самая тощая, – что-то начала мяться, чем моментально возбудила к своей дочке откровенную неприязнь, отягощённую самыми фантастическими подозрениями.

Впрочем, фронтальное наступление мало что дало. При встрече обе стороны – и потенциального жениха, и потенциальной невесты – не очень-то откровенничали, но зато всеми путями пытались выведать хоть что-нибудь о собеседнице.

Впрочем, всё было вполне корректно. Устав изощрять свой мозг изобретением всё новых вариантов проникновения в тайны чужой жизни, в обоих случаях дамы мило распрощались.

…Большую часть этого дня садиковские детки провели в состоянии упоительного счастья. Можно было всё: сморкаться в юбочки, отрывать ноги куклам, лупить оторванными кукольными ногами друг друга по головам, – персонал был занят более важным делом.

Директриса появилась уже после тихого часа и начала немедленно наводить порядок. Детки хоть и маленькие, а рассказать родителям о празднике непослушания в саду вполне способны. К концу дня дошкольное учреждение вошло в обычный будничный ритм. Родители, пришедшие вечером забирать своих обормотов, похоже, ничего не заметили. Конечно, кто-то из воспитанников может и рассказать дома о бурном сегодняшнем дне. Но надо надеяться, что это будет воспринято как рассказ об обыкновенных детских шалостях.

Весь вечер, пока собравшаяся семья не легла спать, и всё утро, до той поры, когда нужно было расходиться по своим делам, мамка громкогласно, но вроде бы ни к кому не обращаясь, чернила длинных и тощих девок.

Юрий Клеванец Шурик вечером помалкивал: после сегодняшних каких-то особенно скучных лекций он попал под дождь, промок и теперь не очень-то был склонен слушать кого бы то ни было. Тем более не хотелось вступать в дискуссии. После ужина он закрылся в своей комнате, потыкал клавиши ти-ви пульта… Картинки каких-то шоу, реклама… На одной программе шли новости. Ослепительно красивая дикторша внятно, низким голосом выговаривала слова, которых он сперва не понял, потому что вдруг испытал те же ощущения, что и осенью, во время того памятного концерта. Сознание поплыло. Во, ёксель-моксель, индекс В-1 или даже В-0! Кстати, бывает В-0? Себе б такую!

Информация, которую с милой улыбкой преподносила дикторша, дошла не сразу: заключённые в какой-то из тюрем соседней страны наловчились прятать у себя в задних проходах мобилы, а потом поддерживали связь с оставшимися на свободе бригадменами… Серия терактов в Каире. Обычная лабуда. Очарование исчезло. Может быть, выключить звук и просто так полюбоваться? Нет, тоже неинтересно. Пришлось переключиться на игрушки и весь вечер спасать каких-то сисястых островитянок от фиолетовых монстров. Спас. А толку-то?

Назавтра договорился на встречу с тощей и длинной чухой.

Где? В кафушке? Ну, в кафушке. Хотя это надо ещё выбрать: чтобы с защитой, чтобы бригады никакой и шантрапы всякой… Лучше всего – в филармонии. Типа я тут такой театрал-интеллектуал… Сел на квадрацикл и поехал на мюзикл… Нет, не пойдёт. Всё хорошо, но не пойдёт. Кто её знает, какие там у неё фантазии. Может, ей крутой перец нужен, с большими волосатыми лапами, чтобы мял и трепал её белое девичье тело… Может, она не знает, с какой стороны в ту филармонию входят. Может, для неё что интеллектуал, что импотент – всё одинаково… Так что не пойдёт. В спортзал с сауной и со всякими прибабахами – тоже не пойдёт.

Может, усмотреть какой-нибудь грязный намёк. В гипере встретиться? Тоже не то. Не празднично. Остаётся театр. Конечно, на центре. Бригадисты, как и в филармонию, не сильно-то туда полезут, а всякий сброд – не пустят. Надо надеяться – не пустят… Заодно и представление посмотрим. Нормально.

… Как водится, в жизни чухи хуже, чем на фотографиях. Во-первых, сутулится. Во-вторых, несмотря на высокий рост, ноги коротковаты. Да и кривоваты малость. В третьих, зубы чуть торчат вперёд и немного жёлтые. Это уж не годится. Можно было бы и исправить в детстве. Или у родаков денег не было?

Странно. Фэйс дочке поправить – первое дело. А то как же потом женихов ловить с кривыми зубами?

Впрочем, зубы хоть и желтоватые, но чистые и свои. Это – плюс. Задница тощая, бёдра зато широкие. Впечатляют. Ступни крупные. Слегка косолапит. Голос тихий и мягкий. Лицо немного татарское, с широкими скулами, острым подбородком и тёмными, чуть раскосыми глазами. Волосы жидковатые, тоже тёмные.

Зато – некрашеные. Еще один плюс. Ногти короткие – хорошо. Руки в целом вполне ничего. Рожа без прыщей. Эх, сюда бы дикторшу вчерашнюю! Но и в этой, надо признать, что-то есть. Что-то цепляет. Привязать к спине доску – сутулость выправить… С пивом – пойдёт. Сиськи маленькие, на любителя. Но, это, может быть, и к лучшему, не так быстро обвиснут.

Да, что ты там говоришь? Что аэробикой занимаешься? Ну-ну. А почему тогда горбишься? И вообще не представляю, как ты там занимаешься. Ты же нескладДетский кредит 115 ненькая. Но, конечно, что-то есть. Вот говорят: грациозна, как серна (кстати, что такое – серна?). Не знаю. Не видел. Змею когда-то видел в зверинце. Так что, скажем: грациозна, как змея? Ну какая же это змея… Как щенок! Вот! Как щенок-переросток. С толстыми лапами, с тонким хвостом. Прыгает боком, машет ушами… А повзрослеешь – какой будешь? Толстой? Жилистой?

Что-что ты там щебечешь? А, понятно, цену набиваешь… Я такая-растакая… Ну, ясное дело, а как же: баба, пыль в глаза пустить – первое дело… Отличница… А в постели ты тоже отличница? Ну не такая уж ты и длинная. Приладиться можно.

Тонкая душа… Тоже понятно, возражений не вызывает. Все вы тонкие… А это ещё что? Хочешь про остальных выяснить? Ну, так не пойдёт. Меня же твои остальные не интересуют. Честным голосом: «Я с тобой первой встречаюсь, про остальных и не знаю пока, что сказать». «С первой» выделим – оцени… Посмотрела искоса. Похоже – оценила. Вот и хорошо. Только пора сворачиваться. И это ж надо! Весь зал занят молодыми парочками! Тоже, что ли, знакомятся? Тоже умные? Категория 1,5… поправочный коэффициент… Да. Ещё двух сюда вести… Нет, не хочу. Во всяком случае – пока повременю. Запас ещё есть.

Это типа развлечение скучнее работы. Да и потом – надо выбрать новое место для встречи.

А интересно – вот подойти сейчас к угловому столику и сказать тому чухану:

«Давай меняться! Я тебе чёрненькую, а ты мне беленькую!» Интересно, что будет? Беленькая всё-таки сисястая. Ухватить есть за что… Да, а вдруг эта беленькая как раз та, что тебе прислали? Как в гёрловой группе – чёрная, белая, рыжая… Выбирай, а то проиграешь. А харю-то с фотографии я не запомнил. Ну и ладно. Что теперь уж… Эта так эта. («Ой, а где-то я вас уже видела!») По фотографии всё равно мало что поймёшь. Фотографии-то профи делают. Руку сюда, ногу – туда… Чтобы не было видно, что ноги кривые… Ладно. Проводим эту, созвонимся со следующей да день-два отдохнём от таких развлечений. Да, что ты там говоришь? Нет, ты что, плачу я. Да не парься, всё нормально, я тебе не одалживаю, так принято. Выбрось из головы.

Так, теперь проводить до гардероба. Подержать пальто. Вывести на улицу. На такси, такси, какой троллейбус… Да, конечно, ты не содержанка, у меня и мыслей таких не было. Просто так принято.

А до дому она решила не доезжать. Думает, я заранее не поинтересовался, где она живёт. Что ж, её дело. Не хочет вести к себе – не надо… Шурик не знал, что мама одной из претенденток когда-то работала в городском управлении торговли и была немного знакома с его отцом. И не просто знакома, а считала его ценным кадром, который за просто так уплыл к какой-то дуре – прикинь! – с волосатыми ногами. Дуракам вообще везёт! А тут мужик – не тот, дочка – кукла, вся из себя… Сколько сил на неё, сколько нервов, сколько ночей бессонных! Кто знает, кто оценит!

Нет, ну ты подумай! Я! Я четыре года! Одни и те же сапоги! И ничего… Всё для неё! И музыкальная школа! И всё! И хоть бы раз оценила! Шалава!

Я тоже женщина и приодеться хочу!

Но кто ж своему ребёнку зла желает? Эту семью упускать нельзя. Неизвестно, конечно, как там другие, надо проверить. Конечно, если этот сынок в папу – доча образумится, успокоится, ещё руки маме целовать будет за такой расклад… Юрий Клеванец Одним словом, все силы и средства были брошены на поиск ещё двух претенденток на мальчика с площади Бангалор. Это ж только в рекламе говорится, что все сведения абсолютно конфиденциальны, операторы ничего не знают, всё в непрозрачных пакетах… Когда ты работала в торговле – многие двери открываются и нужные знакомые находятся. Короче, одна претендентка была вычислена, и её мамке через четвёртые руки подпущена кое-какая информация про змею с волосатыми ногами.

Оставалось изолировать вторую. Вторая должна быть рыжей. Рыжих мужики сами не любят. Авось и так пролетит.

А если она перекрасится? Эти девки – такие сучки, всего можно ожидать! Нет, ситуацию надо держать на контроле. И в первую очередь – вправить доче мозги.

А эта дура, примитивная воспитутка, оказывается, сама активничает! Ну что ж, встреча так встреча. Всё будет очень мило. Лёгкий светский разговор, и только.

Как можно более искренняя улыбка, немного усталый тон. Дети растут… Надо думать о будущем, сами понимаете… Нет, что вы, никто никого тянуть не собирается… Пусть сами выбирают, а мы смиримся пока. Зато потом будет спокойнее… Вы же понимаете, притирки характеров не избежать, конечно, возможны всякие коллизии... Так что не оказаться бы виноватыми в случае чего... Вы прекрасно выглядите... Надеюсь, всё будет хорошо.

Следующую Шурик вызвонил белую – по контрасту. Белая попросила называть её Светланкой, от кафе сразу отказалась. (Что это за баба такая – от халявы отнекивается? Даже интересно… ) Предложила встретиться в парке на кривом мостике. Такое время – говорит – весна! Солнышко! Запахи весенние!

… Впрочем, на кафе дала себя уговорить, но не сразу…

– Ой, это ты? Здравствуй. Ой, какие прекрасные цветы! Спаси-и-бо… Нет, ты что – я правда хочу прогуляться. Сидишь на лекциях – а в окно солнышко светит.

А в аудитории пылью пахнет. И преп какой-то плешивый гудит что-то скучное… Извини, я не слишком много болтаю? Нет? Честно? Да? А тебя можно взять под руку?

Вот это напор! Если красавица на бок бросается – будь осторожен…

– Послушай, я не навязываюсь, но всё-таки у нас с тобой по полтора, приличные вроде бы люди, нужно соответствовать. Я вправду не навязываюсь!

И ручку не отняла. А ручка-то мягкая и тёплая, даже через пальто и куртку.

А живот-то сам собой подтянулся… Вот что с людями делает любовь!

Живот втянулся, плечи расправились – орёл, а не парень. Не подходи – заклюю! Да, центр и полдень, гопота отдыхает, можно немного и пофраериться.

Да, совсем как родаки. Получим кредит, квартиру, настрогаем детишек… Тазто у неё широкий. Кость крепкая.

Интересно, а как ведёт себя друг с другом первая категория? Тоже ходят под ручку? Такого я, честно говоря, не видел, во всяком случае – у молодых. Обычно мужик держит чуху за пальчики, они не прогуливаются, а быстро-быстро куда-то несутся.

А ведь приятно так ходить, не третья категория с окраины. Светка молчит, смотрит под ноги… Надо что-то сказать, а что? Как в анекдоте: «Хочешь, руку заломаю?» Вот понюхала цветы, они ж тюльпаны – по-моему, вообще без запаха… Тут же без спросу полезло воспоминание. Чуха, которая ему досталась на предпоследнем съёме прошлой осенью, кирнула перед делом, её развезло. Раздевалась Детский кредит 117 и противно хихикала, не отвечая на вопросы, вообще не говоря ни слова. Потом у неё отвалилась челюсть и потекли слюни. Блестящие пузырчатые ниточки качались в такт движениям, смешивались с перекрашенными волосами, свешивались с маленьких, но уже заметно обвисших грудей, спадали на коврик-подстилку… Фу ты чёрт, надо же такое вспомнить. Брысь, брысь из головы! Ты идёшь под ручку с бабой, вот и иди… Думай, что сказать!

– Послушай, Свет, может, я прерываю твои мысли, – но вот ты учишься на экономиста, а тебе что-то нравится в твоей будущей профессии?

– Ты же сам, наверное, знаешь: женщине вообще трудно устроиться в жизни.

Ну вот. Я, в принципе, усидчивая, математика мне в школе неплохо давалась.

Экономисты пока нужны… Стабильная потребность, как говорят. Да и конкурс был небольшой.

– Я, честно сказать, тоже выбирал специальность из тех же соображений. Да и папан у меня всё больше товароведствовал, всё по складам. Семейная традиция.

Как бы приветствуется… Прошлись мимо сиротливых аттракционов, завернули в павильончик, сыграли в «Выбери меня!» (выпало что-то невразумительное, но обнадёживающее), съели по порции мороженого, запили кофе. По небу катились весенние кучевые облака.

Шурик довёл спутницу до входа в метро. Назначили новую встречу. Шурик вернулся к реке и сел на высоковку.

А потом пришли дожди. Целых две недели над городом сочилась водою мокрая вата. Вечерняя морось с туманом превращала нагромождения бетонных коробок с редкими огнями в какие-то нереальные декорации. Извечный непрестанный шум города, гудение и шуршание тысяч машин, сдержанный вой высоковок дрожали в холодной мокряди, распадались на отдельные потусторонние вздохи.

… Третья претендентка капризничала, жаловалась на простуду, шмыгала носом в трубку. Шурик уже серьёзно подумывал о том, чтобы настучать в контору или даже поскандалить: «Кого вы мне тут подсовываете? Ваша клиентка не имеет серьёзных намерений. Вы что, проверить не могли? Жалобную книгу мне, пожалуйста!»

Неожиданно она позвонила сама: «Давай встретимся в буфете оперного. Только каждый платит за себя. Не люблю быть должной. Договорились?» – «Подожди, дай подумать. Я сейчас в тролле еду, на одной руке вишу. (Шурик стоял на самом деле в небольшой очереди в магазине-распределителе). Я тебе сам позвоню. Давай, привет!»

Вышел из магазина, набрал номер. «Таня, Таня, послушай… Послушай. Нетнет, я не против оперного. Но пойми: «каждый платит за себя» мне не подходит.

Надо вести себя как люди. Это всё равно, что заранее настраиваться на «нет».

Таня, не надо так. Ну, подумай. Привет!»

Кто-то, может быть, и воспользовался бы тем, что чуха хочет самостоятельности, но Шурик не такой. Он даже незаметно оглянулся: все видели, что я не такой?

Глупо, конечно.

Нет, ну всё-таки: родаки выделили на встречи восемь тысяч единиц – вот их и надо потратить на встречи. А пива ты ещё напьёшься.

На следующий день пришло сообщение: третья сделала свой выбор, и не в пользу Шурика. Танька рыжая – её ненавижу я. Да и ладно. Небольшой кредит всё равно остался. Можно законно потратить на себя. Остался и выбор между Юрий Клеванец белой и чёрной. Белая вела себя активнее. Но сейчас об этом лучше не думать.

Впереди ещё неделя и две встречи.

Механически прожив день, оказавшись, наконец, один в своей комнате, Шурик врубил на ти-ви ночную передачу. Пил пиво, смотрел стриптиз. Потом познакомился с одной стриптизёршей (телефоны танцовщиц висели на экране), белой и длинной. «Прикольно это у тебя получается!» – «Я рада, что тебе понравилось».

Что ещё сказать? То, что на языке вертится? Так это пошлость, отключится – да и всё.

«А сколько времени ты тренируешься?» – «Три часа в день». – «Я, может быть, не совсем разбираюсь, но зря ты волосы красишь, естественное всегда больше привлекает». – «Это парик. Волосы у меня короткие, чтобы быстрей мылись после тренировки. Могу прислать фотку, где я без парика». – «А-а… Нет, не надо». – «Ну, приветик, пока, мне в душ надо, я вся мокрая… »

Ну что, насладился общением? А звонок-то, конечно, платный. Хорошо ещё, что на фотку не клюнул. Скука. Спать, что ли?

Когда-то, ещё в школе, Шурик пробовал общаться в сетях. Кто-то что-то рассказывал, что прикольно бывает… Ну и попробовал. Скукота. Всё тот же смолток, что и в школе, что и везде. Неохота время тратить, пусть болтаются там те, кому нравится… Назавтра опять те же мысли: белая – чёрная. Выбирай. По всем признакам – белая. И бойчее, и фигуристей. Как ни прикидывай – белая лучше.

А может, ну их? Повторить попытку? А ты думаешь – найдёшь лучше? Не загадывай. Надо эту неделю прожить. Надо с этими разобраться.

Ещё раз: Ольга, будущий эколог (какой, к чёрту, эколог – училка будущая, скорее всего) или Света, будущий экономист? А профессия для бабы разве имеет значение?.. Белая – чёрная, чёрная – белая…

– Как спалось, привет, поняла кто? Как настройчик? Кошмары после нашей встречи не снились?

– А, Саша, привет… Какие кошмары?

– Ну, может быть, я, к примеру, в образе вампира страшного?

– Нормально всё. Ты нормальный.

– Я чего звоню-то? Я в первую встречу смотрел на тебя, смотрел – что-то в тебе не так. Тебе никто ничего не говорил?

– Нет, а что?

– Я вот тоже смотрел-смотрел… Что-то не так, а что – не пойму. Разъехались – тогда дошло. Глаза у тебя лучистые. Как у Киры Джордан. Я сразу не понял, а потом просёк. Вот решил позвонить, сказать.

– Правда? Спасибо. Не думала…

– А мне вот захотелось посмотреть на тебя ещё раз. Удостовериться.

– Да, конечно, надо встретиться…

– Ну так выбирай место и время.

– Я подумаю, к обеду сама тебя наберу. Короче, пока.

Ну и чем она теперь займётся? Побежит к зеркалу, проверять свои зенки на лучистость? Да-а… А настрой у неё ни то ни сё. Отвечает односложно, как по обязанности.

Второй тоже впарил про глаза. Сравнил с Милицей Ризнич. А она: я, типа, сон видела, себя в белом платье. Проверила по маминому соннику – так это к получеДетский кредит 119 нию письма. Представляешь? Письмо – такая редкость. Я письма только от электронной свахи получала… Намекает? Тут запутаешься… Я-то ей про сны просто так, для прикола. Вот и думай… Договорились встретиться в пятницу.

…Звонок настиг его на выходе из универа. «Привет! Да, это я. У меня занятия уже закончились. Да? Это классно. Давай встретимся сегодня. Я подумала… Я подумала – а чего тянуть? Нет, правда!» (Он вставил: «Ты – решительная женщина».) «Да? Нет! Но… не знаю. Давай в сквере у оперного встретимся. Ты когда туда сможешь? Ты вообще сегодня сможешь?» Вот какая умница. Всё просчитала и за него и за себя.

Шёл дождь. Шурик нервно прохаживался под портиком театра, пряча под курткой цветочек. Неподалёку топтались трое-четверо таких же, по виду, горемык. Какие-то люди заходили, какие-то – выходили. Шёл дождь.

Чёрной не было. К тем пацанам тоже, по-видимому, подружки опаздывали.

Подождём ещё.

Грохнул звонок. Кажется, все повернули головы. Фу-ты ну-ты! Шурик даже выскочил под дождь.

– Понимаешь, я в лифте застряла! У нас отключение, наверное…

– Так что – мне ждать? Нет?

– Ну, откуда я знаю? Стою вот в темноте.

– Лифтёру звонила?

– Да.

– Ну и что?

– Сказал: счас буду.

– Потерпи, не переживай. Сказал – значит придёт.

Странно. Во всех нормальных домах должны стоять аварийные генераторы.

– Слушай, а почему у вас аварийка не сработала?

– Откуда я знаю? Стою в темноте, вся на нервах!..

За спиной в это время кто-то тихо, но отчётливо сказал: «Чуха не придёт».

Шурик, продолжая говорить в трубу какие-то утешительные слова, оглянулся.

Четверо пацанов, что только что прятались вместе с ним на крыльце от дождя, теперь сгрудились в кучу и переговаривались. Напряжённый возглас «чуха не придёт» мог прозвучать только оттуда.

Внутри похолодело, ноги стали мягкими и лёгкими, сами понесли хозяина за угол и – дальше, дальше… «Они же вроде ждали своих подруг? Да? Откуда же тогда они друг друга знают? Они тебя ждали с Олькой!»

Сзади прозвучал всё тот же голос: «Зачем? Не надо».

Шурик, гигантскими шагами перескакивая через лужи, нёсся к остановке.

Струи дождя лились прямо в рот и в нос. Как раз подкатывал жёлтый тролль, будто по заказу.

«Гопота! Или это… чистильщики! – Чистильщики же везде свистят, что борются с недостойным поведением! Чистят ряды! А у нас же всё по правилам! – Свистят! Фэйс тебе начистят, ограбят, с чухи серёжки сдёрнут! По правилам!

Может, и по правилам – кости ломать не будут… Дождь, народу мало, брызнули дуриловкой – и в машину! У них рядом где-то машина стоит! – Но откуда они Юрий Клеванец узнали? – А ниоткуда! Охотятся они тут. По правилам – не по правилам… Охотятся!»

Да, здорово я тогда рванул! Как Дитер Маевски! Ещё целый час потом коленки дрожали… Ты давай сейчас смотри по сторонам – а не то здесь нарвешься. По окраинам-то эти чистильщики и пасутся… Что там такое? Это наверху где-то хлопает. Створка балконной рамы, наверное. Вперёд, вперёд, труба зовёт. Труба?

Нет, другая часть организма… А тогда, немного отдышавшись, он набрал Ольку. Её труба была отключена.

Шурик вызывал чёрную на контакт ещё и ещё. Бесполезно. Когда он, плюнув, со следующего утра начал моральную подготовку к встрече с белой, пришло сообщение: Олька сделала выбор не в его пользу. Вот сучка! Сама, наверное, его разыгрывала с этим отключением, а он там чуть не отхватил!

Осталась белая. Белая-смелая. Дебелая. Готовиться к встрече надо с учётом охотников. Будет хорошая погода – будет много парочек. Будет плохая погода или другие причины заставят рассосаться страждущих семейного счастья – можно нарваться. Вот и думай. И повторяться тоже нельзя. На что-на что, а на это у баб всегда хорошая память. Плешь выест воспоминаниями-напоминаниями.

– …Слушай, Свет, никак не могу придумать – где нам встретиться? Вот в театр можно сходить, но ведь все, все кандидаты, так сказать, встречаются в театре.

Сидят, в темноте свои вопросы решают… Может, ты сама хочешь что-нибудь?

– Ну-у, не знаю… Мне кажется, что молодой человек, если доверяет девушке, то может и домой её пригласить. С родителями, типа, познакомить. Конечно, если нет такого доверия, тогда, может быть…

– Хорошо, Свет! Я тебя понял! Правильно! Светик! Светланка!! Я просто думал, тебя надо поразить чем-нибудь.

– Саша, ты такой смешной мальчик!..

Кажется, всё получилось нормально. Даже лучше, чем хотелось. Куда бы ни пригласил – везде сидел бы как на иголках. Пуганый потому что.

Значит, белая? Так сказать, судьба навек? Ну, может, не навек, но на срок до отдачи кредита? Не знаю. С рыжей, между прочим, вообще не встречался. А она, может, лучше. Рыжие темпераментные… Уж как дала бы, поддала… Но она же не захотела! Да и что в той рыжей такого золотого-позолоченного?

Вот признайся: ведь камень с души свалился, когда эта сама в гости напросилась!

Ведь реально: хоть бодигада какого-нибудь нанимай!

А с гадом-то как было бы круто! Бабы клюют на крутизну – успевай только подсекать! А если бы к чёрной явиться с бодигадом – небось, не крутила бы … Не крутила… Дело уже сделано. Дурная привычка – мечтать потом. Да ты же ещё и свободный человек. Не пойман – не френд, как говорится. Тоже можешь сказать: извини, я выбрал рыжую, темпераментную.

… А потом был вечер. «Мам, у нас найдутся тапочки примерно твоего размера?» – «Что-о?» – «Тапочки. К нам завтра вечером придёт Света».

Немая сцена. Гром оваций. Занавес.

Детский кредит 121 … Да-а… Находился по театрам… Интель в натуре.

Чего у Светки не отнять – так это умения подать себя. Нет, серьёзно: был бы мальчиком – влюбился бы.

Явилась. Вся из себя скромность и аккуратность. Минимум косметики. Волосы немного ниже плеч. Вроде бы небрежная чёлочка. Причёску прямо хочется потрогать. Толстоватые щёки прикрыты волосами. Брови, настоящие брови! Господи, и не заметил же до этого! Все чухи истребляют брови как врагов народа… Сняла плащик – ещё лучше. Всё тёмное. Лиловое, красное, чёрное. Но неяркое, не бросается в глаза. Намёк на декольте. Великоватая задница надёжно спрятана.

Никакой блестящей фигни. Сразу же предложила мамке помочь на кухне… Умела себя вести. Умела, ёксель-моксель! Даже возгордился оттого, что это моя чуха… Вот уже сколько раз думал: а если бы это был не я? Другой чувак не повёлся бы? Не знаю… У любого спроси, любой ответит: да ты чего, да я этих баб вдоль и поперёк… Все вдоль и поперёк, а ведь ведутся же… Такая вот жизнь. Вот в тролле ехал – впрыгнули чухи молодые, накрашенные, киснут от смеха, через каждые пять сек повторяют слово «пипец» – и что? Ведь забыл про Надьку? Хоть на полминуты – да забыл… Папан доволен, мамка в восхищении. Чего ещё ждать? Всё стронулось и покатилось. И покатилось… На следующей неделе – приглашение к Светке. Мамаша – та же Светка, только пониже и потолще… Зад толще, а выше ещё ничего. Подкручена, подкрашена, смачные губы, два подбородка. Ходит – все достоинства немного колыхаются.

Наверное, любит высокие каблуки. Этот дуб, как говорится, ещё пошумит… Откровенно рада. Голос ниже, чем у Светки, приятнее. Есть, впрочем, какие-то визгливые тона. Нет, от такой тоже не стал бы отказываться.

Мягко, с весёлой улыбкой вытолкала его с кухни: «В зал, в зал, молодой человек! Там у нас мужская территория!»

Так, понятно, кто в доме хозяин. В зале папан смотрит Ти-Ви. Не вышел встречать, поздоровался здесь. Похоже, тут действительно его территория. Почётная ссылка, так сказать. Лысоват, стрижен коротко, под крутого. Не толст, но несколько расширяется книзу. Мягкая пижамная курточка, общеупотребительные треники. «Я слышал – ты Саша? Ну, садись, посидим, пока они там принесут чегонибудь. Светка у вас объелась, сказала: так всё было вкусно! Да. Потом два дня сидела на яблоках с кофе. Теперь они полдня химичили, так что готовься.

А я, ты знаешь, люблю вот интеллектуальные игры. Ну, футбол-хоккей, конечно… Но и это тоже. Сам был студент, сам мяч гонял в мини-футбол. Но и в брейнринг тоже успевал. Девчонки любят интеллектуалов. Вот и свою я так подцепил.

На курс была моложе. Тогда ещё не было, ты знаешь, всего этого. Ну, электронных свах и прочего. Были объявления в газетах. Ну, в нете ещё. И никто ж не проверял. Ну, значит, и были там одни разведёнки да уголовники. Так что лучше было Юрий Клеванец самим разбираться. Государство, конечно, помогало, но не так. Детского кредита не было. Вам теперь проще с этим».

Говорит медленно, весомо. Правильный весь. Девчонки любят интеллектуалов? Ха, они любят первую категорию и еврокредитки. Говори, правильный, говори. Жить с вами всё равно не буду.

А расслабляться не стоит. Дочки повторяют мамаш. А ну как и из тебя начнут делать такого же интеллектуала?

… А квартира у них хорошая. Средний этаж. Не загромождена мебелью. Это сейчас модно – подчёркивает простор. В доме, конечно, все навороты, защита, резервный генератор. Место относительно тихое, угол центрального проспекта и Кольцевой. Метро, высоковка рядом. Правда, рядом и кладбище. Особенно нервным женщинам может не понравиться, но это – ерунда.

Город когда-то ограничивался Кольцевой. Родаки говорили, что даже и внутри Кольцевой было очень много незастроенного места. Сейчас же город расползся, как чернильная клякса, вдоль всех радиальных дорог.

В «подтёках» этой кляксы с западной стороны тянулись сосновые, а кое-где даже и лиственничные рощи за четырёхметровыми заборами из бетона или стального прутка, запруды с пляжами, сахарно-белые корпуса гостиниц, логистических и досуговых центров. Чистые дороги, побеленные бордюры, аккуратные группки домиков среди тишины, среди запаха хвои.

С подветренной стороны от города всё было вроде бы так, да не так. Внешне тоже красивенько: холмы, сосны, белые постройки. Но Шурик с детства уяснил, что бизнес здесь самый грязный и малобюджетный, жильё – самое дешёвое и обшарпанное, в промежутках между пятнами застройки подходили свалки, а сколько-нибудь прилично одетому человеку не рекомендовалось гулять вечером по здешним кварталам и перелесочкам.

Шурик, конечно, проходил в школе, что большинство населения страны живёт всё-таки вне столицы, но это как-то не укладывалось в голову. Однажды родители возили его на море, и он по дороге с удивлением рассматривал рабочих-путейцев, копающихся неподалёку от полотна и похожих на каких-то несуразных насекомых из-за ярких комбинезонов. Перроны станций, иногда заполненные провожающими-уезжающими-встречающими, он почему-то не принял во внимание, а вот группа этих работяг на пустынном лесном перегоне неожиданно поразила воображение. Ну не возят же их из столицы – до неё же около трёх часов на скором, и уже недалеко граница. Значит, они живут где-то поблизости. И даже может, с семьями, с детьми. Дети должны ходить в школу. Значит, и школы тут есть? Но как здесь можно жить вообще? Тогда он никак не мог это себе представить. Да и теперь, если сказать по правде, не совсем понимал, как можно жить вне привычного мира серых стен, за окружностями кольцевых дорог и насыпей свалок. Нет, правда?

В центре живут приличные люди, на окраинах – похуже, дальше – ещё хуже, на свалках роются всякие лохи от рождения, но как дальше? Кто может жить дальше, за лохами и бомжами? Разве что монстры какие-нибудь двухголовые.

Вот и в новостях постоянно говорят, что какие-то уроды кидают камни в стёкла скорых. Значит, как-то они там живут, чем-то промышляют, что-то едят. Странно.

Всякий раз, вспоминая тех рабочих, он мысленно удивлялся. Надо же, нормальные, вроде, люди, не бомжи, не иностранцы. Значит, правду пишут и говорят, Детский кредит 123 что есть здесь и другие города, другие селения… И всё-таки – там что, тоже есть своя первая категория? В это как-то не верилось.

Вообще-то его предки по матери тоже приехали откуда-то с периферии, значит, там и жили до того, но то был другой век, то была другая жизнь. Сейчас же все эти пространства видятся пустыми и дикими, необходимыми разве что для транспортных коридоров – чтобы транзитные перевозчики платили. Чем длиннее дорога – тем больше плата.

Ну, а дальше… Дальше произошла встреча тет на тет. Как-то даже сама собой.

Шурик, конечно, готовился, продумывал варианты, бутылочку приобрёл и припрятал в хорошем месте, конфетки… Съёмная хата? Механистично, буднично.

Гостиница?..

А тут просто гуляли, как и раньше, по парку, любовались первыми листочками – да и дождик брызнул. «Слушай, давай на высоковку – и ко мне? Чего мокнуть?» – «Ну, давай».

А родаков-то нету – ещё удача! – до конца работы больше двух часов, да приплюсуй время на дорогу… А тут и конфетки, а тут и кофеёк, а тут и бутылочка… И всё получилось как по писаному. Сперва не понимала, потом постеснялась маленько.

Задышала… Заспешила, начала невпопад помогать.

И совершенно неожиданно оказалась девочкой. Вот это да!

Господи, как он был тогда собой доволен! Как он радовался, что всё так хорошо, так удачно сложилось! Как он благодарно слизывал маленькие слёзки со Светкиных щёк и с носа… Ничего никуда не стукнуло. Ничего нигде не ёкнуло.

Родаки вернулись – а сынок с будущей невесткой пьют кофеёк с конфетками.

Чинно-благородно. Дождик пошёл, так зашли, понимаешь, чтобы не мокнуть… Как же его тогда пёрло от собственной предусмотрительности и удачливости!

Со свадьбой решили не тянуть. На переговорах мать невесты была с точки зрения будущей свекрови холодно-вежливой и педантичной (деловая колбаса какая!). Наоборот, мать жениха предстала фантазёркой: предлагала разные планы, разные варианты визуализации на память, разные коллективы организаторов.

Будущий тесть вставлял в разговор женщин свои замечания в той же практичной и вежливой манере, какую демонстрировала мать невесты. Будущий свёкор вёл себя несколько отстранённо, иногда только поддакивал жене.

В общем, хорошо посидели, попили кофейку. Шурикова мать резюмировала:

неплохие люди. Может быть, черствоватые, могли бы быть получше в этом смысле, но неплохие в целом.

Шурика же задело, что кабак для банкета выбрали где-то на окраине. Нет-нет, он не был склонен к понтам, я вас умоляю. Центр привлекал его только с точки зрения большей безопасности. На свадьбе надо расслабиться. Выпить надо. Нет, это конечно, ещё не окраина, не красная зона, но, прямо скажем, жёлтенькая. Патрули, конечно, ходят. И собственная служба безопасности, как сказала Светкина Юрий Клеванец маман, есть. Но… все эти секъюрити на сто процентов не подводят только тогда, когда у них нет дела.

Однако у Светкиной мамки там работала какая-то родственница. И теперь будущая тёщенька активно уговаривала сторону жениха именно на этот кабак. Голос низкий, убедительный, аргументация железная: «Во-первых, это самое дешёвое, а во-вторых, это самое более или менее». Что ж, согласились под её ответственность. Женщины пошли к компу составлять и заказывать меню.

Начало свадьбы запомнилось ощущением одновременно неловкости, взвинченности и непонятной тоски. Сердце учащённо билось, сосало под ложечкой.

Все действие происходило как при замедленной съёмке. Шурик на всякий случай решил не зарываться в процессе пития – мало ли что.

Светка была немного бледноватой, но вполне себя контролировала. Даже тихонько подсказывала что-то ему, Шурику. Наряд безупречен. Казалось бы – ну что тут можно придумать? Белое платье – оно ж и в Африке белое платье. Но Светка и здесь была Светкой. Толстоватый зад подобран. Руки, уже утратившие девичью хрупкость, упрятаны в рукава. Плечи заострены. Приятный, не резкий запах. Минимум косметики. Светка казалась ещё моложе, чем была, – настоящей невестой. Но странно: она воспринималась Шуриком в тот день какой-то партнёршей по танцам – в нужный момент надо не забыть подержаться, потом потереться, поцеловаться, не наступить на ногу, а дальше… Дальше, казалось, можно выдохнуть, оставить партнёршу в покое и расслабиться.

А вокруг… Вокруг коловращение каких-то улыбающихся масок, похожих на оранжевых клоунов из «Макдональдса». Родители, администратор ЗАГСа, свидетели, родня… Все медленно кружились, широко улыбались, говорили хорошие слова, но, похоже, от них даже не было тени. Свою тень он постоянно видел прямо перед собой. Рядом жалась маленькая тень Светки. И всё. Остальные были какими-то бестелесными.

К кабаку подъехали уже во второй половине дня. Удивительно: какая высокая здесь лестница! Наверху суетится распорядительница – переставляет родителей, в руках мелькают хлеб, бутылка с чарками, икона, полотенца… Бабка открывает дверцу. Из-под ковровой дорожки торчат выбитые ступеньки.

Красивые слова. Настойчивый шепот: «Целуйте хлеб!», «Входим по солнышку, по солнышку!» Ансамбль дует что-то душевное. Отодвигают стулья. Да они же связаны! Не заметил – повалил бы, наверное.

Сели.

У всех деловые рожи. Хоть бы кто улыбнулся. В тишине – первый тост, какието детские слюнявые стишата… Горько! Встали.

Первая – пошла.

Нет, ну что же она там декламировала!? Вспоминаются какие-то обрывки.

«… А я хочу сказать о тех, кто дал вам плоть и кровь, Кто, не жалея сам себя, вставал к кроватке вашей...»

И что-то там ещё… «Кормил вас манной кашей…»

Детский кредит 125 Самоотверженно кашей кормили. Вторая пошла. Светка улыбается. Она-то что понимает? Салатику, салатику! Морошки, морошки! Вот опять стишки нараспев.

Любовь-морковь волнует кровь. Мужчины, встаньте! Третья пошла.

Потеплели. Мужчины усердно закусывают. Женщины защебетали. Сидеть, наверное, ещё долго… Обрывки разговора.

– Яблоки были сочные, пустили сок. Всё нормально получилось. За вечер всё съели…

– Все места заняты, а одно свободно. Я такая: «Можно сесть?» – «Нет, занято». – «А почему пусто?» – «Вот, понимаете, на следующей остановке придёт человек, сядет, понимаете?» А я говорю: «Чи-и-во?» Нет, ну я говорю: «Чи-иво-о???»…

– А я считаю, что мужчина должен уметь двигать тазом! Да, я так считаю!

Я считаю: это важный фактор семейной жизни… Светка аккуратно подбирает вилочкой горошины и кукурузины с тарелки, улыбается лукаво. Она что, тоже так считает? Сама мастерица крутить… И откуда только что берётся…

– Ты представляешь, когда хоронят?… Ну, женщину… Ну, с серьгами и всем… Так какие-то придурки раскапывают могилу и серьги срезают!

Ну, пошли уже страшилки. Это на свадьбе!

Танцы. Цветомузыка, дымы, лазерная подсветка, вспышки фотоблицев. Как удобно танцевать со Светкой! Светка с подсветкой… А уже темновато.

Опять целовались. Шурику захотелось сделать как в виденном когда-то фильме: торжественно вытереть губы рукавом, взять Светку за уши, поцеловать с пушечным чмоком. Это, брат, тебя уже развозит. Веди себя прилично.

Наверное, хорошо, что он не позволил себе тогда расслабиться. Хотя что бы это там изменило… Ну нет, не скажи – когда постоянно начеку, всё как-то не так остро воспринимаешь… Всё случилось, когда зажгли «семейный очаг».

… Они стояли в круге из зажжённых свечей, уже были сказаны все слова, уже совершены все манипуляции с богатым смыслом, уже Шурику начало нравиться, уже и стишки, читаемые весь вечер тамадой, перестали казаться ему дурацкими (выпивка всё-таки оказывала своё действие)…

Темнота. Пауза. Долгая пауза. И:

– Света нет!

– Не включается!

Шурик ещё секунду простоял в блаженном состоянии. Зычный мужской голос женщины-тамады: «Где ваш электрик? Дорогие гости, не вставайте, сидите, пожалуйста!»

Шурик бросил мягкую цепляющуюся Светкину ручку, прямо со свечой кинулся к тёще, постарался сделать голос спокойным: «Мамаша, вы хорошо знаете тамаду?» Та, ещё не понимая: «Да». – «А кто ещё её знает?»

– Жених!! Молодой человек! Не бегайте! Вова! Где фонарик? Вова! Вова! Тебе говорю! Где охрана? Кто стоянку охраняет?.. Мужчины, внимание! Я прошу:

внимание! Кто может, кто хочет – подойдите к выходу! Четыре, я прошу: четыре человека!

Пошли. Один со стулом в руке.

Юрий Клеванец

– Встаньте по двое с каждой стороны!

Кажется, командует нормально… Но кто ж её знает? Не верю тёще! Говорили же ей: надо на центре!

Люди очнулись, опять заблистали вспышки. Как ещё одна вспышка – мамкин взгляд на тёщу: «Это плохое предзнаменование!» – Та уже справилась с собой – и бровью не повела, достала пилочку, начала ногти обрабатывать… Во баба даёт!

Охранники, конечно, уже набухались на нижнем этаже, где туалеты. Под властные женские крики их отправили на улицу – на стоянку… Шурик постоянно ждал, что вот сейчас в окно влетит булыжник. Ждал и готовился. Он знал, что в окнах 8-миллиметровое стекло, но это так, на любителя.

Тем, кто с этого живёт, и такое стекло – не помеха. И ещё не верилось, не верилось тамаде.

Светка взяла стульчик, села, ссутулилась. Даже постарела как-то.

На вход притащили два стола и стулья – типа загородились. Загородили и проход на кухню. Администраторша по трубе уламывала электрика – он дома и, как видно, сильно отдохнул. Боится идти. Требует, чтобы спасатели его забрали и привезли (только не милиция!). Администраторша выдумывает отговорки: за вызов придется расплачиваться.

Светка сидит в кругу свечей вся поникшая, нахохолившаяся, как дохлая курица. Из темноты трезвое предложение: давайте потушим свечи, оставим только пять, а то вдруг нам долго ещё сидеть.

Люди уже очнулись, схватились за трубы. Папан звонит спасателям. Ну, всё – там звонок зафиксирован. Теперь если даже тамада со своей джаз-бандой и захотят что-то устроить, то побоятся. Если они не больные на голову, конечно… Папан, не обращая внимание на зырканье и всякие междометья администраторши, требует записать вызов за счёт ресторана – мол, они не подготовились к мероприятию как следует.

А с момента отключения прошло всего три минуты… Шурик встал за стулом Светки, так и простоял ещё минут сорок, пока не приехала машина спасателей с электриком.

Свет включили, но продолжение банкета оказалось скомканным. Все как-то протрезвели, заторопились домой. Расходились недовольные, с фальшивыми улыбками. Тёща и свекровь в порыве чувств наговорили, правда, без крика, много слов администраторше и тамаде, даже потребовали возвращения оплаты. Те в ответ чиновничьими голосами и чиновничьими фразами говорили, что не могут этого сделать, что в первую очередь должны оплатить вызов спасателей. Родительницы в ответ грозили жалобой контролёрам… Остаток ночи прошёл так же, как и банкет, – по-дурацки. Приехали в Шурикову квартиру (родаки на такси отправились ночевать к тёще с тестем). Молча разделись, по очереди сходили в душ, легли в одну постель, устало чмокнулись, почти сразу же уснули. Как будто уже десять лет прожили вместе. Шурику запомнились только понурые Светкины плечи и то, как она косолапо ставит ноги.

Утром проснулись с больными головами.

Жить решили пока у родителей Шурика – у него и комната немного побольше, да и к местам учёбы поближе. Светка каждый вечер вознаграждала мужа за скомканную свадебную ночь. А ещё они по вечерам рассматривали фото со свадьбы.

Детский кредит 127 Отключение уже даже казалось немного забавным. Видео, конечно, получилось не очень качественным, даже после монтажа, но и его смотрели тоже. Вспоминали подробности. Хихикали над гостями. Шурик замечал, что его жена как будто смотрела на события из другого угла: видела тех, кого он не видел, и наоборот, тех, кто по его мнению, сидели или стояли рядом, не замечала.

И радость регулярного здорового секса… В отношениях со свёкром и – особенно – свекровью невестка всегда вела себя корректно и предупредительно, без выпячивания своего «я».

Оформили документы на детский кредит. Через месяц пришёл ответ с просьбой продолжать – возникли какие-то непредвиденные обстоятельства, которые надо уточнить. Пришла и прошла сессия. Началось настоящее лето.

Обзавелись тестами на беременность – типа пока там решаются вопросы, мы уже, может, кого-то и настрогаем. Когда все собирались за столом, обсуждали, какая детская коляска удобнее… Шурик, как человек ответственный, устроился на работу к отцу. Ничего, конечно, только немного сложновато – разъезды по всему городу, а машины нет.

Светка проходила медкомиссию – на воспитательницу в школьном лагере.

В тот день мамка пришла с работы первой – она и получила ответ из кредитного центра. Там сообщалось, что согласно недавно полученной информации Светлана Николаевна П. дважды пользовалась услугами частного медицинского центра «Феммамед» – один раз в связи с проведением операции по искусственному прерыванию беременности, второй раз – в связи с рефлорацией. Первая операция была сопряжена с осложнениями, следствием которых стало снижение репродуктивной способности данной клиентки на 85%. В связи с вышеизложенным открытие кредитной линии для семьи таких-то не представляется возможным.

Мамка дождалась всех, Светку отправила в распред за продуктами, а со своими устроила совещание. Начала, конечно, со слов, что она и раньше всё чувствовала, она и в кабаке всем сказала, что отключение на свадьбе – дурное предзнаменование.

… И хорошо, что решили жить у Шуриковых родителей.

Светка вернулась – ей при камере и при включённом свете зачитали ответ и предложили у-би-рать-ся. А потом камеру выключили и добавили.

И добавили. Правда, потом пришлось уборку делать. Эта сука хлопнула пакет кефира об стенку…

– К сведению стороны истца могу сказать, что проведение операций по восстановлению девственной плевы не ограничено рамками как уголовного, так и административного законодательства и проводится по следующим показаниям: например, если женщина была изнасилована…

– Это издевательство (мамка рвётся в бой)! Как это изнасилована? Она сама распутничала!

– Я вынужден сделать стороне истца замечание и предупредить, что за прерывание выступления оппонентов я потребую удалить вас из зала…

– У меня вопрос к суду. Ваша честь, объясните, почему данное дело разбирается только как бытовой конфликт истца и ответчика? Почему к разбору не привлечены работники медицинского центра, которые делали аборт и восстанавливали девственную плеву ответчице? Ведь они могли совершенно ясно предпоЮрий Клеванец ложить, что данные операции для незамужней женщины могут быть следствием не изнасилования, как любезно пояснил представитель ответчика, а неких деяний, которые квалифицируются нашим правом, как недостойное поведение, что прямо влияет на категорийный статусный индекс данного индивида. А поскольку известно, что предприятия и организации разных форм собственности, обладатели юридического лица или таковым лицом не обладающие, равно как и физические лица, не должны скрывать информацию, влияющую на указанный статусный индекс индивида от соответствующих органов, то я, как представитель истца в данном деле, не могу понять, почему в этом зале не присутствуют представители названного выше медицинского центра в качестве свидетелей или соответчиков, и прошу мне это разъяснить.

Я также не могу понять, почему работники брачных бюро не проявляют, как мы видели на примере данного дела, достаточной настойчивости и тщательности в сборе необходимой информации о своих клиентах? Я тем более не могу понять этого, поскольку брачные бюро прямо связаны с органами, присваивающими категорийный статусный индекс индивида и даже находятся под контролем последних. Я прошу суд дать разъяснения по этому вопросу… Ну что, категорийный индекс снизили автоматически на полпункта, стало 2 с положительным поправочным коэффициентом, а этой сучке дали два с половиной с отрицательным коэффициентом. Шурика то грызла обида, что тварь, которую убить мало, так дёшево отделалась, то наоборот – он начинал со злорадством представлять, как от этой порченой дуры отворачиваются соседи по вполне приличному дому.

Имущество особенно и не делили – не успели разжиться. Шурик даже жест сделал: оставил бывшей жене два полотенца махровых, кофеварку, чайный сервиз на шесть персон, ещё кое-что по мелочи. Всё на родительские кредитки было получено! Да. Всё перечислили, всё запротоколировали… Зато сторона истца потребовала компенсацию морального вреда за сокрытие информации. Дело было выведено в отдельное производство, но ничего, адвокат не подвёл – и ему на хлеб с маслом хватило, и его клиенты расходы на свадьбу отбили, и ещё с привеском. Утритесь, гниды, теперь нашими полотенчиками!

Говорят, человек – скотина, которая ко всему привыкает. Вот и он, Шурик, когда-нибудь привыкнет и смирится с тем, что попал на такую разводку. Будет когда-нибудь вспоминать с ухмылкой: «Светка? Да ну её! Дура дурой». Вот однажды совсем недавно он спокойно думал о той ситуации. Даже сам удивился своему спокойствию.

Был когда-то такой писатель Достоевский. Проходили. И там у него один меланхолик, хороший человек, женился на проститутке. Которая тоже типа хорошая. И этому чухану нравилась.

Допустим, Светка ему тоже нравилась. С ней было хорошо и удобно. Вот он бы и сказал: а видал я вас всех, буду жить со Светкой. И не доставайте меня, достоевские. Я умных книжек начитался, тоже хочу быть благородным.

Детский кредит 129 Ну и что? Детского кредита не видать – раз. Детей, говорят, не будет – два.

Ну, с детьми, наверное, что-нибудь устроить можно – не верю я, что у неё там такое воспаление было сильное или сильно разорвано. Однако ж это расходы, по-любому.

От родаков пришлось бы съехать – три. Тут уж без вариантов. Пусть даже их удастся уломать, так соседи пронюхают. Хай поднимут. На нашем чистом, типа, доме такое грязное пятно. Лучше съехать.

Но самое главное – кредит. Сколько на своё жильё копить? Пятнадцать лет?

Двадцать? Не ешь, не пей, по бабам не ходи, Светку не брюхать. А потом что?

Потом, может, ей действительно никто не поможет. Никакие доктора.

Нет, даже если без обид, благородство не проходит. Не нужно нам благородство. Не по карману. Светка мягкая, тёплая, всегда готовая – сама не выдержит двадцать лет ждать. Сама убежит.

А поэтому нечего раздумывать. Сучка она. Сука, сука, сука!!! И родаки у неё – вурдалаки! А мы идём себе по тропинке. По личному делу.

Нас подло обманули, а мы – ни-ни. Мы хорошие.

Ну, а с конторами, известно, воевать – себе дороже. От Свахи ровно через месяц пришло письмо с извинениями за причинённые неудобства, которые произошли по техническим причинам (конечно-конечно, кто бы сомневался!). Дали ему на выбор без очереди, в порядке компенсации ещё трёх молодых особ со статусным индексом, соответствующим его новому положению (слово «девушка»

в документах ни разу не упоминалось). Шурик сошёлся с Надькой. Ничего, только туповата… И вот последний двор. Всё-таки Надькин дом выделяется на общем фоне. Видно, что здесь живут те, кто на что-то надеется. И света в окнах больше, и фонари все перед подъездами горят, и видеонаблюдение имеется. Господи, как же это хорошо: фонари и наблюдение! Можно расслабиться.

Шурик достал трубу. «Надюша? Это я. Привет, котёнок. Да, я иду, как договаривались. Всё нормально. Бусь-бусь». В ответ от Надьки поплыла шеренга плюшевых медвежат с охапками сердечек. Бусь-бусь!

К крайнему подъезду Надькиного дома неслышно из-за ветра подплыла машина. Из неё вышел мужик в приличном кожаном пальто, уверенной походкой направился к двери. Дас ист фантастиш! На машине, вечером, в этом районе! Всётаки дом неплохой, раз на авто ездят… Тут же заметались мыслишки: а если отключение? Видал тогда дядя свою ласточку! Не забыть бы спросить у Надьки – может, у них и резервный генератор есть? Может, потому тот перец и не боится… Но генератор – это ж вообще… Цивилизация!

Шурик вошёл в круг света и всей кожей ощутил, как на нём сошлись автоматические глаза камер. Дверь. Набор кнопочек. «Надюша? Это я. Открывай».

Всё было хорошо. Всё – хорошо.

ПоэзиЯ Диана КАН Диана Елисеевна Кан родилась в 1964 году в городе Термез Узбекской ССР. Окончила факультет журналистики МГУ и Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А.М. Горького. Автор книг стихов «Високосная весна» (1993), «Согдиана»(1998), «Подданная русских захолустий»

(2003) и других. Лауреат всероссийской литературной премии «Традиция», всероссийской премии «Имперская культура», премии имени Александра Невского. Живёт в городе Новокуйбышевск Самарской области.

–  –  –

Я решил написать тебе, находясь в пути.

Я уже добрался. Прошёл по чужой земле.

Я решил написать тебе. Как-нибудь прочти, Но с чего начать? В завершившемся феврале Заселился в гостиницу. Быстренько в душ. Лады.

Из окна – вид не очень, но шут с ним, в конце концов!

Дал Господь дорогу. Хватает еды, воды, Остальное – капризы не знающих жизнь глупцов.

Посмотрел кино про слугу – сразу двух! – господ.

(Знаю, знаю таких удачливых трюкачей!) Знаю также, что сам мотаюсь который год, Но по-прежнему неприкаянный и ничей.

Вот пишу письмо, но зачем я тебе такой?

Неизвестность выбрал, а ты снова ждёшь одна.

Я тебя научился любовью любить людской.

Я всё золото мира тебе соберу со дна!

Смейся, смейся. Я даже слышу твой чистый смех, Влейся, влейся в мою строку. И при свете дня Я закончу земное дело. Один за всех, Если ты не забудешь – среди этих всех – меня.

Ну и что, что дождь? Из окна неважнецкий вид?

Лунный свет ползёт по наручным моим часам… Я пишу тебе. Лист бумаги тепло хранит.

Я пишу тебе. И с любовью доставлю сам.

Кирилл Козлов

–  –  –

Сергей Главацкий родился в 1983 г. в Одессе. Поэт, драматург, музыкант.

Публиковался в антологии «Украина. Русская поэзия. XX век», журналах «Ренессанс» (Киев), «Российский колокол», «Дон», «Южная Звезда», «Октябрь», «Новая реальность», «День и Ночь» и др. Автор книг стихотворений «Неоновые пожары» (2006) и драматургии – «Апокалипсис улыбки Джоконды» (2008).

Председатель Южнорусского союза писателей, Одесской областной организации Конгресса литераторов Украины, Одесской областной организации Межрегионального союза писателей Украины. Главный редактор литературного интернет-проекта «Авророполис» (2002–2011), выпускающий редактор литературно-художественного журнала «Южное сияние».

–  –  –

НЕДОТРОГА Едва прильнём ко снам, где я был, – Переплавляя, стонет гибель.

К цветкам полей, к клубкам материй, Едва пришли сюда мы оба, Искра посыплется на берег, Пространство разгоняет глобус, Как вирусов вязанка – на пол. При виде нас – топорщась, дыбясь, Едва дотронемся до мира, Как будто от плодов трансгенных, Он, недотрога, вспыхнет – дустом1, Страдает – вегетарианством… И руки мы тотчас опустим, Не-при-ко-са-е-мо – пространство, Как в вакуум – все сувениры. Пространство – не-при-кос-но-вен-но… Пространство – не-при-кос-но-вен-но, Но – протестует, протестует, Не-при-ко-са-е-мо – пространство, Со всех сторон меня толкает, Смешная жертва пуританства И мы – в пространство истекаем, В застенках сотен переменных. Как в космос – кровь, увы – впустую.

И вечность – нощно – вхолостую, Дуст (в криминальном сленге) – самогон.

И денно – выстрел водородом, Крода (старорус.) – погребальный костёр.

А выдох временем – зародыш, Чьи лёгкие всегда – пустуют.

И каста тех, кто заповедны, Следят за тем, как пляшут кроды2… Все фейерверки – в хороводы Умерших снов, сказавших нет – нам,

–  –  –

СИСТЕМА КООРДИНАТ

Всё уже ясно давно: где, когда, с кем… Будущим летом нам стать – одной крови.

Год триумфальный нам дал все подсказки, Карты открыл и летит – к изголовью – В небе – наядами и водяными, Геомагнитным мерцающим пазлом… Будущим летом мы станем родными, Может – скорее, скорее – гораздо, Коль не изменит беда место встречи.

Коль время встречи озноб не изменит, Наше двуликое лунное вече Станет лампадой в небесном дольмене.

Тайные координаты известны… Точка Zero – как форпост единенья – Кличет нас голосом птичьим, чудесным, Ждёт нас давно – от её же рожденья!

В – минимум сопротивленья пространства, В – максимум центростремительной силы… Так – мы вернёмся из ветреных странствий, Там – мы найдём тех, кого мы любили.

СВЯЗЬ

–  –  –

И ЗДЕСЬ, И ТАМ

Джек встретил ее и довольно помахивал хвостом, но, понюхав колбасу, отвернулся. Двора обиделась:

– Что? Невкусно? Смотри, какая привереда! Может, ты к мясу привык?

Колбаска-то свежая, – и пригрозила: – не хочешь, так я сама ее съем с превеликим удовольствием, – и потянулась рукой к куску. Джек недовольно заурчал и, деликатно взяв в зубы колбасу, с достоинством ушел в сад. – Вот так, со мной шутки плохи, я строгая, – вслед собаке крикнула Двора.

Двора вошла в дом и не раздумывая открыла все окна, устроив сквозняк. Она помнила мамино утверждение, что для создания впечатления идеальной чистоты в доме перед приходом гостей надо вымыть пол и хорошо проветрить все комнаты. За тряпку ей совсем не хотелось браться, пол в их комнате мыл Гриша, оберегая руки сестры. Перебьются, – успокоила она себя, уж если и мыть полы, так только после предстоящего нашествия варваров, – и улыбнулась, ей приятно было сознавать, что ее друзья будут с ней рядом в такой торжественный день, а что день именно такой, она не сомневалась, уверенная в своем счастье.

Ей неловко было заглядывать без Янека в буфет и шкафы, но действия диктовались житейской логикой. Раз она стала женой этого человека, то должна стать хозяйкой в доме и разумно вести хозяйство, а для этого необходимо знать, чем ты располагаешь и на что можешь рассчитывать. Этим убеждением она направила себя, посчитав необходимым подготовиться к приему гостей. Настроенная вполне решительно, она достала из сумки подарок для Янека и положила его на тумбочку у кровати. Но вернулась в гостиную рассеянно-удрученной, вспомнив, что сегодня она станет Янеку женой по-настоящему. Как это? Она очень разволновалась и уже не представляла своей жизни здесь. Все предстало не только чужим, а враждебным. Двора не могла бы объяснить, что повлияло на ее чувства и отчего в душе образовалась пустота, то состояние обреченности и безысходности, что не Окончание. Начало в №№ 3–4, 2012 г.

Людмила Артамонова- Луценко находило на нее днем. Та, прежняя ясная Двора, со всеми живыми представлениями о смысле жизни, была предательски растоптана самою же собой.

Она не могла найти оправдания в своих теперешних поступках, а это была не она, с ее рационализмом, взвешенностью и ответственностью. Двора, как птица, выпорхнувшая из клетки, билась о стекло закрытого окна. Разум был отсечен отчаянием. Решимости уйти не было. Она не любила объяснений при поражении, а сейчас ощущала себя поверженной. Безумно стало жаль себя прежнюю... Ту, которая могла переносить свои страдания и готовила себя к одиночеству, с тайной и единственной любовью к Лорду, даже без надежды на взаимность. Как он мог догадаться, что является главным звеном в ее существовании? Идеализируя Лорда, Двора так далеко поставила его от себя, ограждая свою идеальную любовь, что не видела, что скроен он из земного материала, а не из облаков. Не будь она измучена и закомплексована своей бедностью, все было бы по-другому, но ей нравилась идея веры в свои силы и независимость, она убеждена была, что ее хватит, чтоб покорить эту жизнь и чувствовать себя уверенно и надежно, без страха быть раздавленной самыми жуткими обстоятельствами. Домогаться женатого мужчины? Ну уж нет! По совести, она обрекла себя, со своим максимализмом, на личное одиночество, служение музыке, и только ей.

Что толкнуло ее к Янеку? Зачем он ей со своей симпатией, благополучием?

Надо было не поддаваться ощущению размягчающей защищенности до потери выстроенного смысла во всем. Смысла, продуманного до мелочей и осознанного как единственную необходимость.

Странно, глупо, ошибочно, стыдно! Я – предатель себя! Двора опустилась на стул около пианино и неосознанно стала нажимать черные клавиши фортепиано.

Тоска заслонила все. Хотелось умереть. Смерть не казалась страшной, и она видела в ней единственный смысл, вот только как и где? Не придумывалось... Быть бы лучом, заглянувшим в окно, а потом исчезнувшим, проплыть бы облаком, закрывающим этот луч, стать бы томительным звуком, тающим в бесконечности...

Только мысль о смерти была теперь близкой. Слезы лились тихо, переживания заполнили ее всю, и, раскачиваясь из стороны в сторону, она стала осторожно всхлипывать, но, войдя во вкус, запричитала по-старушечьи вголоса, и тьма закрыла ее сознание. Сколько это продолжалось, она не знала, но наступившее опустошение, натолкнуло ее на три вопроса: отчего? зачем? почему? – отчетливо пульсирующие, как тогда, у постели умирающего отца.

Трое суток отец был без сознания. Его хватил инсульт. Он лежал, а из груди вырывались хрипы со свистом, глаза были прикрыты припухшими веками.

Помочь нельзя было ничем, все напряженно ждали конца. Затянувшаяся агония и днем и ночью держала в напряжении всю семью. Силы покидали и родных, и дежурили у постели отца по очереди.

В ночь уже на четвертые сутки дежурила Двора. Отец стал задыхаться, и она приподнимала за плечи тяжелое бесчувственное тело и только молила: папочка, не умирай сейчас, дождись рассвета. Почему она так просила, Двора не знала, но тогда ей было необходимо дотянуть жизнь отца до восхода солнца.

– Посмотри на меня, посмотри, – умоляла Двора отца, – не уходи так, посмотри на меня.

И отец вдруг поднял веки, но зрачки были подернуты белесой пленкой. Свершилось! Посмотрел! Он теперь знает, что уходит не в одиночестве. Он знает, он И здесь, и там 145 понимает, что я рядом и буду всегда с ним, как он со мною. Двора перестала бояться смерти отца. Он уходил из жизни, совершив важный акт прощания.

Тихо ушло дыхание, но через секунду отец вздохнул еще несколько раз с перерывами, затем последовал последний выдох, продолжительный и освобождающий от всего земного.

Двора разбудила родственников, тихо повторяя: папа умер. И когда все собрались у его постели, он вдруг напугал их глубоким вдохом. Лицо страшно перекосилось, дернулось, и в рывке он выпрямился всем телом и застыл. Теперь он уже точно покинул жизнь, не оставив без прощания всех своих близких. В этом прощальном акте он был собой, мужественный и цельный человек, а Двора приняла мир отца с ответственностью за благополучие семьи.

Слезы помогли, они смыли ее отчаянье. Ей открылось вдруг, что Янек бесконечно одинокий человек, – вот это-то и толкнуло меня к нему, мы одно целое, соединив свое одиночество, мы с ним распрощались. Вот и хорошо, что случай помог нам обрести друг друга по наитию, без анализа и доводов мелочного характера.

Дышать стало легко, и Двора поняла, что необходимо подчиниться обстоятельствам. Богатая интуиция направила ее, не понимающую пока суть устройства простых, здоровых, веками проверенных норм бытия: создать семью, родить детей и воспитать их, иметь крышу над головой, находить радость в постоянстве смены дня и ночи и любить все это с полной отдачей, научившись понимать жизнь как музыку.

Мой дорогой Янек скоро заявится с друзьями, а у меня еще ничего не готово!

Мой... – и стало тепло и немножко тревожно. Она внезапно наполнилась энергией, светлой, возбуждающей только стремительные порывы доброго энтузиазма.

И работа закипела.

И всегда она становилась в действиях молниеносной, когда утверждалась в правильности выбранного пути, и многими эта решительность воспринималась как проявление эгоцентризма. Они не знали о той огромной душевной работе, с сомнениями пораженческого характера, с частой ломкой собственных убеждений, но ведущей к чистой правде. Ее побаивались все – муж, дочери, коллеги, друзья и ученики. Она убеждала всех твердой логикой. Если кто и пытался ей противостоять, так это мало знающие ее, и их всегда ожидало позорнейшее фиаско. Самые ничтожные мелочи были продуманы Дворой основательно, и эта осторожность была в ее природе. Она не выносила посредственности ни в чем и верила, что все может быть значительно лучше, стоит только постараться, и грешила настойчивостью дерзкой, волевой, но с искренней верой в успех.

Застилая стол льняной скатертью, она вспомнила, как любила в раннем детстве приходить сюда с мамой. Янек угощал ее конфетами и рассказывал сказки, чтоб она не мешала беседовать родителям. А она, чтоб сказка не закончилась быстро, хитрила, перебивая: – ведь это не конец – всему делу венец, правда? Он гладил ее по головке и успокаивал: нет, нет, до конца еще очень далеко. Он сам сочинял их, но любимой у нее была та, которая начиналась словами: жил-был старик, запряг он свою лошадь и поехал в лес. А в лесу чудес много-премного, и сказка могла тянуться бесконечно, Янеку же не надоедало придумывать для нее все новые и новые чудеса, еще в детстве он был большим выдумщиком и фантазером.

Двора улыбнулась, – руки у него остались красивыми и мягкими, и осталась привычка жестикулировать ими при разговоре. И, конечно, он очень милый, и из Людмила Артамонова- Луценко родного светлого детства, как можно его не любить? Сколько же ему лет сейчас?

Он старше меня на семь или восемь лет? И, не сообразив вот так сразу, в нерешительности заключила: а что я вообще знаю?

Их мамы дружили и даже были чем-то похожи. Обе небольшого роста и изящные, с вьющимися мелким завитком волосами, коротко постриженными, приподнятыми надо лбом гребешком. Только у Стефании Моисеевны гребень был перламутровый, а вот у ее мамочки – костяной.

Все напоминало, что дом этот любим с детства, и совершенно естественно было ей стать здесь хозяйкой.

Мама Янека была до войны знаменитой модисткой. Среди всех портних города она была самой искусной и имела художественный вкус. Может, сказывалось хорошее польское воспитание и природный талант к творчеству. Подход к заказам у нее был особый, но все были согласны на любые условия, лишь бы Стефания Моисеевна не отказала. Она рассматривала принесенную ткань, комкала ее, тянула, выкручивала, словно примеряясь к ее характеру, набрасывала себе на плечи, заглядывая в зеркало, и, подумав потом минуту, начинала рисовать. Она рисовала не фасон, а даму в своем творении, и мадам (так она обращалась ко всем заказчицам) видела себя на рисунке в роскошном платье, и только спрашивала, можно ли потом забрать рисунок с собой? На что Стефания Моисеевна отвечала, что возможно, но никогда не отдавала их, а складывала в нижний ящик трюмо.

В детстве Двора носила удивительное зимнее пальто, сшитое ее руками из хлопчатобумажной замши, с пелериной до локтя, отороченной мехом серого зайца. В капоре и рукавичках серого пуха, она была как Герда из сказки «Снежная королева». И когда она подросла и стала выступать на сцене, то Стефания Моисеевна достала из комода отрез серебристого муара и сшила платье, в котором она познакомилась с Лялеком. Надо будет и вечером его надеть, другого такого торжественного нет, а случай не ординарный. Но потом вспомнила, что чемодан с ее вещами еще у Гриши, и подумала: это судьба. Одно платье ничего не решает.

Бесприданница я, и этим все сказано. Она посмотрела в зеркало и осталась собой довольна. Узкая бостоновая юбка и тонкая шерстяная кофточка василькового цвета сидели на ней ловко, и наряд, хоть и совсем скромный, был Дворе к лицу.

Она продолжала с собой разговаривать: Лялек, Лялек, какой же ты замечательный, мой сказочный принц. Ты не знаешь, что я вышла замуж. Да, подумала она без огорчения, ты всегда был страницей фантастического романа, может, отчасти и существовавшего. Наша близость была идеальна оттого, что ее не было.

Мы жили в своем романе мечтая, без сожалений, боли и бурь, как в раю. Один лишь призрачный сладкий напев. Прощайте. Никогда я вас с Лялей не обниму.

Она любила рассуждать и фантазировать сама с собой и не предполагала, что уже на исходе своей жизни встретит вновь своих милых в Монреале. Но теперь, как и она, они будут зрителями. В Национальном театре балета дочь показала ей на знаменитую пару русских, не догадываясь, что с ними ее связывала далекая юность, мгновение счастья, бумеранг сердечности. Двора не призналась ей в своем знакомстве с ними и не подошла к ним. Ее приостановило огромное желание оставить их в памяти прежними – мечтой, к которой невозможно приблизиться земными желаниями. А особенно трогательно было единение их рук: Ляля в своей руке держала высушенные старостью подагрические пальцы Лялека. Поступь их была нетороплива и царственно-отстраненна, они существовали в отличной И здесь, и там 147 от других атмосфере. Они восхитили Двору, как и тогда, в столетней давности.

Любовь к ним оказалась устойчива во времени.

Старость безжалостно равняет талант и посредственность, – резанула она себя правдивостью. Но была сегодня не права. Каждый талантлив по-своему, но не каждый верит таланту в себе. А зря...

Ожидая прихода гостей и Янека, она вышла во двор поговорить с Джеком, но его не было у порога.

– Джек, ты где? – позвала она собаку, и та явилась тотчас, виляя хвостом, но не подошла близко, а смотрела выжидающе, так что Дворе стало немного не по себе. – Иди ко мне, – позвала она, сама боясь к нему приблизиться, – я хочу с тобой поговорить. У нас сегодня будут гости, ты не напугай их лаем. Я не хочу, чтоб Янек посадил тебя на цепь.

– Вот глупая какая, – подумал Джек. – Мне даже обидно это слушать. Ты разговариваешь со мной, как с дворняжкой. Как тебе это объяснить? – он подошел к Дворе и стал рядом. Конечно, она поняла по-своему, ей показалось, что Джек ищет у нее защиты.

– Я тебя в обиду не дам, не понравятся они тебе, так я их прогоню, ты мне дороже.

Двора пошла в сад срезать побольше тюльпанов, и Джек двинулся, но не следом, а рядом. И она вспомнила команду «к ноге», об этом она где-то читала.

– Так, что-то я поняла, – сказала она вслух, и Джек прижмурил глаза от удовольствия. Двора продолжала говорить, глядя на него: – Ты меня учишь, покажи мне еще что-нибудь. – Джек сел. Двора очень обрадовалась. – Все, все, я вспомнила команды, – и совсем тихо, проверяя себя, произнесла: – лежать. – И Джек лег, подняв кверху морду. Двора присела около него на корточки и спросила: – Можно я тебя поглажу? Джек уткнулся в свои лапы, и Двора поняла, что можно. Теперь у нее не было никаких проблем с приемом гостей.

Первым пришел Янек и был удивлен, что его никто не встречает. Он забеспокоился, но напрасно. Из-за кустов вышли Джек и Двора. Двора держала Джека за ошейник.

– Это взрослая собака? – спросила она Янека.

– Нет, ему около года.

– Можно он будет мой?

– Нет. Немецкая овчарка имеет только одного хозяина. Прости, но это уже я.

Двора нагнулась к Джеку и тихо сказала:

– Прости, иди к хозяину, – и сняла руку с ошейника, но Джек остался стоять с Дворой.

– Я вижу заговор. Что ты с ним сделала?

– Я обещала, что ты не посадишь его на цепь, когда придут гости, и он мне показал, как я должна командовать им.

– Детский сад! Ладно уже, командуй.

– Джек, сидеть! – приказала с радостью от разрешения Янека Двора и, когда пёс сел, бросилась Янеку на шею: – Какой ты добрый! Так теперь Джек мой?

– Нет! – прорычал Янек. – Он общий, моя радость! – и крепко ее поцеловал. – Как ты? Удалось хоть немного отдохнуть?

Людмила Артамонова- Луценко

– Не беспокойся, все нормально, вот только не смогла переодеться. Мое парадное платье еще там, у Гриши. Ты не будешь сердиться? Я пригласила друзей из консерватории, ведь ты сам хотел праздника.

– Очень хорошо, я только рад.

Двора смотрела на него уже глазами своих друзей, ей хотелось, чтоб Янек им понравился, но как ни была критична, пришлось признать – красавец! Очень хорош!

– А чем мы будем гостей угощать? Я вижу, что ты пришел с пустыми руками.

– Не волнуйся, все в машине, моя хорошая.

– Заходите! – крикнул он, и многоголосая бесшабашная компания ввалилась во двор, и Двора обрадовалась, что и ее друзья были здесь.

– Как тебе удалось их разыскать?

– Для разведчика это проще простого. Заехал за тобой в консерваторию и стал искать, но тщетно. Тогда я в вестибюле крикнул: «Двора! Ты опаздываешь на собственную свадьбу!» Твои друзья только того и ждали, и вот они с тобой, моя славная девочка.

– А как вы все уместились в одной машине?

– Да никак, мы чудненько доехали трамваем. Приглашай всех в дом, там и будем знакомиться.

Скатерть на стол она стелила напрасно, все пожелали сидеть в садовой беседке:

на воздухе и ближе к природе. Для Дворы совершенно неожиданным было появление Гоги Лавадзе, бывшего одноклассника Янека, с ведром маринованного мяса. Шашлык еще был для них блюдом экзотическим, и приготовил его кацо мастерски, соорудив из кирпичей подобие мангала.

Однокурсники в подарок принесли керамическое блюдо такого огромного размера, что можно было подумать, что о шашлыке они знали заранее, а уж сухого ординарного вина притащили ящик. Янек достал из подвала соленые огурцы с помидорами и бутыль сидра, литров так на десять. Девчонки быстро резали и раскладывали по тарелкам сыр и колбасу, а Гриша открывал банки с рыбными консервами. Он все же пришел, но не один, а с барышней, о которой Двора даже и не догадывалась.

– Не женись, пока институт не закончишь, – строго предупредила Двора брата.

– Ты меня не спрашивала, – еще с обидой ответил он, но потом от вина оттаял и даже поднял бокал за новобрачных, но от волнения говорил так сумбурно, что Двора смутилась – уж лучше бы молчал.

Было весело, свободно, непринужденно, но ближе к ночи перебрались в дом, в саду стало уже холодно.

– Может, споем? – предложил Янек, – кто сядет к инструменту?

И консерваторцы застеснялись. Песни они не играли и навыка такого не имели.

Какие песни? Им по силам баллады да прелюдии с фугами, а тут задача для них непосильная, так даже и опозориться можно.

Янек сел к пианино, поднял крышку и, извинившись, запел лермонтовское, скромно себе аккомпанируя:

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, И звезда с звездою говорит.

И здесь, и там 149 Музыкальный по природе своей, он не напрягал голос, и песня спокойно лилась с тонкой грустью и сожалением, так показалось Дворе. Вспоминая то исполнение, она каждый раз содрогалась от его интонаций, словно пророчащих тяжелые физические страдания и раннюю смерть.

Он знал чувствами, но не догадывался умом о своей тяжелой и ранней кончине.

Это знание шло свыше – в это она поверила потом, когда его не стало, и никогда Двора не говорила о нем. Янек был только ее. Ее настоящий и любимый супруг и отец ее славных дочек. Не в меня они. Вылитые – отец, но каждая в своем роде – это убеждение делало ее и после смерти Янека защищенной. Он был с ней до конца жизни, ее защитник, в живых образах детей. Она благодарила Бога за Якова, а Якова – за детей.

Только с ним она была осязаемо счастливой и, вспоминая, улыбалась – ну и стерва же я была! Как он только терпел такую! С Янеком она повзрослела, поумнела, многое поняла и избавилась от комплексов своей неокрепшей души. Жизнь с ним рядом была на подъеме.

Было, было, было... Все было, все прошло и быльем поросло.

Гости разошлись под утро, и этого момента Двора не дождалась, она уснула, только на минутку прислонившись к подушке. Сквозь сон она почувствовала, что Янек стаскивает с нее одежду и накрывает одеялом.

– Ты завтра в поход? – спросила она сонным голосом.

– Какой поход?

– Завтра суббота, – напомнила Двора.

– Ты – мой поход, и филармония, и библиотека, спи.

– Я тебе не мешаю?

– Очень мешаешь, – и он так близко к ней прижался, крепко обхватив руками, что она окончательно проснулась.

– Все ушли? Не обиделись на меня?

– Ушли, ушли, – он целовал ее, не давая продолжить беседу. Так что Дворе говорить пришлось руками. В ответ на поцелуи она нежно гладила Янека, успокаивая его и себя одновременно. И в самый ответственный момент она вскочила, вырвавшись из его объятий, и закричала:

– Все, все, все! Завтра, завтра!

– Ну уж нет! – он поймал ее, как охотник добычу. И она сдалась, подчинившись силе победителя.

Они созданы были друг для друга, словно создатель, изваяв совершенство, в страхе разделил его на две половины, а потом, подумав, соединил вновь, радуясь творению и восхищаясь. И действительно, какие походы, раз в доме присутствует всепоглощающая страсть? Ты – мой, ты – моя, и больше никто не нужен. А дети?

Куда ж без детей при такой любви? Это уж только в сказке детей аисты приносят или находят их в капусте.

Дочери, Стелла и Зина, носили имена, данные отцом. Уж такой был уговор, что дочерей назовет он, Яков, а сыновей – она, Двора. Ей не повезло, хотя имена она приготовила, но, видно, не те что надо, вот и поплатилась. И если быть последовательным в объяснении, то Стелла – это музыка, а Зина – поэзия. Янек всему придавал особенный смысл достоверности. Как не назвать первую желанную дочку Стеллой, когда любимая мелодия «Стелла в свете звезд» Виктора Янга – это Людмила Артамонова- Луценко она, его доченька, с глазками точно из восточной сказки и смехом, похожим на сверкание звезд.

А вторая, изящная кроха, – чем не загадочная Гиппиус – немка по отцу и русская по матери, с европейским философским складом ума и притягательно-славянским беспокойством в уникальности натуры. Это, несомненно, его Зинуля, чудо из чудес.

Если Стеллу он убаюкивал мелодией Янга, то укачивая Зиночку, приговаривал на нехитрый мотив строчки из Гиппиус: «Радостные, белые, белые цветы... Сердце наше, Господи, сердце знаешь Ты. В сердце наше бедное, в сердце загляни...

Близких наших, Господи, близких сохрани».

Пел Янек это, бесконечно повторяя, пока Зинуля не затихала, тогда он бережно перекладывал ее в кроватку и шептал:

– Гиппиус сочиняла, Зинуля почивала. Спи, роднуля.

Двора все это считала баловством, но не перечила – пусть тешится, романтик.

Но радости Янека не было предела, когда Зиночка заговорила рано, твердо и осознанно.

На его обычное утреннее приветствие: «зеленолистому цветку привет!» девочка ответила звонко, подняв в призыве ручку кверху:

– «Идем к Зеленому дорогой красною!»

А папочка ее родной целовал любимую в глазки и дочитывал до конца:

– «Но зелен зорь весенних тихий цвет, и мы овеяны надеждой ясною». Двора!

Двора! Зинуля запомнила Гиппиус! Дочурка наша гений!

– Все вы гении, кроме меня, – ворчала Двора и кричала из столовой: – поторапливайтесь, бездельники! Каша стынет!

Вот оно, счастье!

Янек был неисправимым романтиком, человеком с идеалами возвышенными, не вяжущимися порой с непростой реальностью, что приводило трезвую Двору к неподдельному возмущению. С ним невозможно было ничего планировать на будущее. Он полностью соглашался с Дворой, но делал все по-своему, и часто она просто не понимала его, тихо свирепея. Почему тихо? Так бессмысленно было тратить на него запал, он смотрел в такие моменты на нее ласково и через минуту прикрывал ей рот поцелуем, а назавтра приносил ей подарок, и, естественно, непрактичный. У нее уже набралось несколько роскошных коробок с парфюмерными наборами. Сейчас такие и не делают, а в конце пятидесятых они были из тисненого картона, а внутри драпированы атласом, и флаконы одеколона и духов имели причудливую форму, а еще там, в красивой обертке, лежало фигурное мыло. А отрезов на платье был полный чемодан, и не каких-нибудь, а шифона, тафты, муара, гипюра. Ему очень нравилось делать ей подарки, и она привыкла их получать. А теперь пришла очередь баловать дочек. И вдруг Двора обнаружила, что Янек стал очень расчетлив и начал копить деньги. Ей это понравилось, но и насторожило, так это было на него не похоже.

– Что с тобой? Ты стал скуповат. Признавайся, на что копишь деньги? – однажды спросила она.

– Наверно, дом надо расширить, девочки подрастут, им простор нужен.

Ответ ее вполне устроил, пусть будет так.

– Я заметила, что ты прихрамываешь и во сне иногда стонешь, сходи к врачу, – Двора была обеспокоена, что-то в состоянии Янека ее не устраивало.

– Да что врачи? Так пройдет.

И здесь, и там 151 Но она видела, что ему все хуже и хуже, и уже не могла оставить его в покое, пока он не попросил поговорить с ним, предупредив, что разговор будет серьезным. Она молчала после всего, что узнала от Янека. Хромал он не просто так, рентген показал, что у него остеосаркома, он не хотел лишаться ноги, а это был в те годы единственный способ лечения.

– Но ты ведь не умрешь? – Двора никогда не слышала о такой болезни.

– Скоро нет, но жить мне не больше двух лет, и в страданиях от болей. Выдержишь, или мне лучше уехать?

– Янек, это неправда, я сойду с ума без тебя!

– Береги девочек, постарайся дать им образование, денег, что я собрал, на всю жизнь не хватит. Я без твоего разрешения предупредил Гришу. Он будет тебе опорой. Давай больше не говорить об этом, мы можем раньше времени напугать детей.

Саркома буквально сожрала его, не дав насладиться успехом в дочерях, очень им любимых. Яков в муках прожил не больше года. Двора при жизни увидела, что такое ад.

Живите в согласии с миром, и проживете долго, вот только будете ли счастливы? Возможно...

Как много пришлось страдать Дворе после смерти Янека, всего и не расскажешь. Избалованная им, она обезумевала в бытовых сложностях и вернувшейся нехватке денег.

Работая без устали педагогом по фортепиано в лицее и концертмейстером, она берегла свои руки как единственную защиту в жизни.

Помогал брат Гриша, но мужские руки – не женские. От отсутствия элементарного порядка в доме Двора постоянно находилась в отчаянье.

– Лучше бы я умерла, а ты жил, – упрекала она в сердцах Янека, – я ничего не успеваю, у меня нет сил все это переносить, бедные наши крошки! Ты так легко со всем справлялся, и ты добрее меня, а я злая, злая, злая!

Остаться одной с двумя маленькими девочками без надежного плеча Якова было, по ее суждению, совсем не справедливо, и она разражалась проклятиями по поводу любой мелочи, будь то разбитая чашка или порванный носовой платок. Несправедливым было и то, что замужние подруги стали видеть в молодой, привлекательной вдове соперницу. Противно. Пойти в филармонию послушать концерт или посетить театр не позволяло ощущение безысходного одиночества.

Она была еще очень живой женщиной, она не могла справиться с тоской по ласке любимого Янека. И плакала по ночам, в бессильной злобе упрекая: бросил, бросил! Оставил на боль и страдания! На кого? И ей казалось, что за окном скользит его тень, и она тихим стоном звала его: Янек, Янек... И он отзывался, успокаивая...

Завершив конечный путь земной, Тихо растворившись в мирозданье, Мы, родная, встретимся с тобой По другую сторону дыханья.

И услышим снова голоса Тех людей, что мы недолюбили, Вновь гвоздика вспыхнет в волосах Под свеченье яблоневой пыли.

Бренность жизни вечностью поправ, Людмила Артамонова- Луценко Для которой жизнь – не расстоянье, Осознаешь – прав я иль не прав, – По другую сторону дыханья.

И, в своей ненужной правоте, Устыдишься брошенного слова, Если мы, как звезды на воде, В Лету проскользили из былого.

Если всю земную благодать, Дьяволу отдали на закланье...

Но дышать, как хочется дышать По другую сторону дыханья... *

– Как всегда, романтик блаженный, – ворчала она, уже притихнув, наплакавшись, обнимая подушку, как своего любимого Янека. А заглянув поутру в зеркало, вздрагивала от своей улыбки на губах, Янек был еще с ней, и становилось опять невыносимо горько. Но жизнь требовала своего, дети должны быть сыты и присмотрены, и, став опять железобетонной, она устремлялась на борьбу с этой горькой действительностью, времени для себя у нее теперь не было.

Во всем приходилось довольствоваться тем, что осталось от недолгой счастливой, в достатке жизни. Не имея возможности покупать новую одежду, Двора донашивала старую. А это были вещи радостные и яркие, как их с Янеком совместная жизнь.

Одна из подруг намекнула, что надо бы быть поскромнее. На что Двора, с умыслом, ответила, злорадно улыбаясь:

– Я женщина молодая, я жить хочу, мне опора нужна, а детям – отец.

Пусть перемоют мне все косточки, какая я безнравственная, пусть наговорятся всласть, какая я беспутная, – и ухмыльнулась: не с кем было и сравнить ее Янека.

Их мужья? Кошачьи объедки, как говорила их соседка тетя Маша.

И опять вернулся страх. Никто не догадывался, как она глубоко страдала. В ней не было любви к себе, а только постоянное недовольство придуманными несовершенствами. Как она заблуждалась тогда, стало понятно Дворе только в пожилом возрасте. Зачем надо было дочерей воспитывать аскетами, в методичной требовательности совершенства? Надежной защитой в жизни может стать только любовь ко всему, бережное отношение к окружению, снисходительность к чужим слабостям – так думала она по прошествии времени. Как все просто, знать бы раньше, тогда и страдать не пришлось бы так мучительно.

– Мои девочки, какими же вы замечательными выросли вопреки моим промахам в воспитании, простите свою глупую маму, – часто потом повторяла она в укор себе.

Тогда, без Янека, она иногда и сама замечала, удивляясь своей твердости, что смотрит на дочерей с особой требовательностью, без сантиментов, акцентируя их недостатки и требуя совершенства. Глубоко была запрятана ее нежность к ним.

Как ей хотелось приголубить Стеллу и Зину, задушить в своих объятиях этих ангелочков в длинных ночных рубашках, зацеловать, забаловать! Но, заглушив свой порыв, вразумляла себя: будь строже, не расслабляйся, ты только навредишь им своей мягкостью. Воспитывай в них волю, упорство, стремление к успеху и по

<

Стихи Анатолия Аврутина.* Стихи И здесь, и там 153

беде. Они должны уметь больше тебя, им надо осуществить неосуществленные мечты твои. Они будут счастливы! Я так желаю!

Зачем? Чем они обязаны мне, кроме рождения? – сомневалась она впоследствии, прожив сложную жизнь в борьбе с самой собой. Но тогда она понимала смысл жизни лишь в совершенстве успеха, но не мелочного и практически удобного, а грандиозного – на сцене, на кафедре, на подиуме славы. Двора знала по себе, что кроме таланта, который в ее детях очевиден, необходимы жертвенность, колоссальный труд и удача, упустить которую преступно – к ней надо быть готовой во всеоружии.

И она готовила детей к превратностям судьбы, бывая порой несправедливо жесткой, – они не повторят мою судьбу! Пусть я останусь в их памяти дурной, но они будут свободны и счастливы, – так укрепляла она себя в моменты сомнений.

Двора не понимала, до какой степени она беспомощна. Ночи она ждала со страхом. Часто она просыпалась вся в слезах и рыдала с самозабвением до отупения, когда в голове не оставалось ни одной мысли. Она очень устала. Теперь она не задумывалась, есть ли в ней душа, любовь, надежды? Двора жила одним днем, по долгу и с принуждением. Она заставляла себя жить без Янека. Только это была не жизнь. Это была функция долга, и, конечно, долга ложного. Жизнь одна, и в ней всего должно быть много-много, разных цветов и оттенков, акцентов и диссонансов с консонансами, радостным благовестом, естественной скорбью и здоровым аппетитом к жизни со всеми ее животворными прелестями. Вечно нагруженная сумками с нотами и всякой всячиной для детей, она перебегала с работы на работу, не видя вокруг себя никого и ничего.

– Позвольте вам помочь, – и она оперлась на подставленную руку, выходя из трамвая.

– Спасибо, – смотря под ноги, она ответила автоматически.

Но рука перехватила ее тяжелую сумку, и она подняла исстрадавшиеся, потухшие глаза. И они не засверкали радостью от неожиданности встречи.

Вот он, герой моего романа, да уж я не та прежняя, равнодушно отметила она.

Двора и забыла о влюбленности в него. То время было из другой жизни, давно ушедшей.

– Добрый вечер, Двора. Я вас нигде не встречаю, как прежде, и успел соскучиться.

Идиот, подумала она с раздражением, как будто мы раньше были близки.

Но ответила неожиданно для себя откровенно и беспомощно:

– У меня умер муж, растут две дочки, мне тяжело, я нигде не бываю. Мне все стало неинтересно.

– Я знаю об этом. Но горю вашему не год, а много больше. Почему неинтересно? Я новый концерт написал для фортепиано. Хотите послушать? Сочту за честь показать вам.

– Что с того, что времени прошло много? Боль со мною будет всегда. Мне с нею уже привычно.

Как меняет характер смерть близкого человека, думал он, не предполагая, что именно это ее состояние, ее боль вызвали в нем глубокое участие.

Непонятно почему он вдруг вспомнил свое детство, усадьбу на юге России, свою нежную маму, рояль и крестную, что играла по нотам новые произведения Чайковского, и полное счастье.

Людмила Артамонова- Луценко А Двора почему-то позволила ему донести сумку до дома, и это было странным для нее, такой нелюдимки, потерявшей всякую светскость. И уж совсем неожиданно для себя пригласила его войти в дом. Стелла с Зиной обрадовались гостю, они узнали композитора – его детскую сюиту они играли в концерте в музыкальной школе, и он присутствовал на этом концерте и похвалил их исполнение. Им его музыка очень нравилась, она была такой красивой. А еще они обрадовались, что мама с порога не кричала на них – почему не занимаетесь!? – а стала готовить их любимые бутерброды с колбасой и чай. Конечно, они понимали, что все это ради гостя, но какая разница для кого, лишь бы мамочка была спокойна. Неожиданно все ощутили аромат цветущей сирени, как будто до этого момента она не цвела и намека на этот густой запах не было. И девочки воскресли. Их было трое?

Да. Стелла, Зина и Двора. В доме снова звучали смех, хорошая музыка, стоял запах сирени и вкусной еды, в дом вернулась жизнь.

А он, перешагнув свой пятидесятилетний рубеж, не растерял детской импульсивности, и этот дом, это оживленное детское, чистое окружение напомнили ему ту домашнюю непосредственность, растерянную им во времени. И ему почудилось, что Двору он любил всегда, и он сказал ей это при прощании, и состояние его было легким до невесомости.

– Я вас любил всегда, но не мог приблизиться, видя, что вы счастливы в браке, а мой распался, может, и по этой причине, – он знал сейчас определенно, что говорит правду, и не удивлялся внезапности появления этой смелости.

Двора была удивлена. Прожила такую длинную жизнь, а не знала, что возможно быть любимой и с двумя детьми в придачу. Смешная эта Двора! Возможно, факт!

Теперь он к ним приходил часто, встречая Двору у остановки трамвая. Девочкам он непременно приносил конфеты или по шоколадке, а Двора удивлялась – везет мне на блаженных. Неужели не ясно, что мне настоящая помощь нужна?

Слепой какой-то, весь в облаках, злилась она. Желая ей помочь, он занимался с девочками музыкой, и это тоже ее злило – гвоздя не умеет забить, не то что мой Янек.

А дети сразу полюбили его. Он был такой деликатный, с юмором и не бросал ноты на пол, когда они ошибались. Не то что их мамочка, которая вбегала в гостиную и могла стукнуть по спине, а то и схватить за волосы с криком: бездари, уроды, тупицы! Фальшивая нота была для нее страшнее любой напасти. Но еще страшнее было, когда она начинала плакать и не могла остановиться. Они своим детским умом понимали, что виноваты в этом, и становились молчаливыми тенями.

Сейчас стало по-другому. Значительно лучше. Время шло. Всех все устраивало, только не Двору. Девочки скоро станут совсем взрослыми, будут их клевать в обществе, как меня когда-то. Без мужской защиты, пусть даже пассивной, нам не выстоять. И она решилась.

В один из вечеров она прямо сделала предложение:

– Ты одинок, и я свободна, бери меня в жены, – и, улыбнувшись, добавила: – со мной не соскучишься.

– В этом я успел убедиться, но ведь и я не сахар, – ответил он настолько радостно, будто только об этом и мечтал. А кто знает? Возможно, и мечтал, только не знал, как заговорить об этом.

И здесь, и там 155 Двора уже привыкла к нему. Возникшее в юности восхищение его особенной статью, интеллигентностью и, главное, его композиторским светлым даром обрело черты зрелости. И это чувство не могло зачеркнуть жизнь прежнюю, а только добавило смысла в теперешнюю. А что нет радостей и счастья без потерь и страданий, Двора знала давным-давно.

Когда дочки повзрослели, она решилась перейти жить к своему Лорду, которого называла Димочкой. Не склонная к сантиментам, она вдруг потеплела. Стелла уже была на последнем курсе консерватории, а Зина готовилась стать филологом, занимаясь в педагогическом университете. Она была завзятым книгочеем, а к игре на фортепиано относилась с прохладцей, может, и оттого, что здесь уступала сестре. Стелла играла блестяще. В ней присутствовали такой мощный эмоциональный накал, глубина чувств, особый артистический гипнотизм, стройность мышления при хорошей пианистической школе, что Двора была за нее спокойна.

А вот о Зинуле всегда волновалась – она такая хрупкая, тонкая, доверчивая, ей в жизни будет тяжело, – и баловала.

Стелла с Зиной остались в отчем доме, познав свободу выбора между обедами и модной обувью (разумеется, предпочтение отдавалось второму), учебой и премьерами в театрах, концертами в филармонии (опять же, выбиралось второе).

За рамки дозволенного мамочкой дочки особенно не выходили. Однако замуж выскочили, не испросив благословения на брак, поставив ее перед почти свершившимся фактом. Замуж так замуж, подумала она, обожгутся, так на воду дуть будут, вспомнят тогда, как мать не слушать.

А сама Двора в этот период жизни наполнилась истинной женской силой. У нее была личная жизнь, по-настоящему гармоничная, как она себе представляла. То нескрываемое и даже подчеркнутое восхищение Дворой не покидало Дмитрия никогда, и порой она задумывалась: за что ее можно так любить? Вот Дима действительно уникален во всем. Это являлось ее твердым убеждением. Он был хорошего старого воспитания и образования, обладал утонченной внешностью и ровным, покладистым характером – она могла бесконечно находить в нем достоинства.

А уважала в нем светлый композиторский дар и совестливость в творчестве. Изпод его пера выходила лишь музыка сердца, души, благородной мысли, как благодарность за чудо существования. Он далек был от конъюнктуры и сочинял так, как вела его жизнь, с достоинством и честью. Денег, к сожалению, эта музыка много не приносила, но им хватало, ведь Двора работу не оставила и мысли такой не допускала.

Двора любила его очень спокойно, может, даже буднично. Все взлеты и падения недолгой страсти со временем создали климат уравновешенного содружества.

Она позволяла курить ему крепкие папиросы, уважая его фронтовую привычку. Пила с ним ночью под настроение крепчайший кофе, забывая напрочь о гипертонии. За ним, любящим детские шалости, выбегала в грозу на улицу босиком и шлепала по лужам с превеликим удовольствием. Осилила стихи Осипа Мандельштама, которого особо чтил Дима, вспоминая свою работу в драматическом театре Воронежа, где поэт отбывал ссылку. Мандельштам стал для Дворы особенно близким. Своим определением внутреннего образа произведения поэт натолкнул ее на мысль об особенностях творчества. Это определение привело к пониманию своих страданий за инструментом.

Мандельштам вывел формулу:

ни одного слова еще нет, а стихотворение уже звучит. Это звучит внутренний обЛюдмила Артамонова- Луценко раз, это его осязает слух поэта. Как точно и правильно, обрадованно соглашалась Двора, это мог объяснить только тот, кто сам переболел этим. Гений!

Свершилось чудо! Двора стала опять заниматься, как в юности, по многу часов, но уже не для славы, а для своего удовольствия. Ей захотелось выучить все произведения, о которых мечтала раньше, но не могла приблизиться к ним из-за смерти Якова. И она достала из личной библиотеки ми-минорную сонату Листа.

Все произведение звучало в душе стоном, и Двора искала решения этого мучительно навязчивого образа. Как объяснить это натянутое и томящееся внутри, облечь в правильную интонацию, в развертывание стройной архитектоники, в только ей чудящуюся субстанцию, чтоб все стало ясным и простым? Она испытывала боль, и только боль – от своего несовершенства, от капризности пальцев, от провалов в памяти.

В такие дни она становилась ужасной. Будто окруженная врагами и защищаясь, она крушила все вокруг. Знавшие ее хорошо друзья и родственники не только не обижались на ее резкие выпады, но, наоборот, проявляли сочувствие, как к больной.

Да она и не отрицала, что была больна странной болезнью с диагнозом «соната». А Дмитрий был обходителен и ласков и в постели шептал из Мандельштама:

Мандельштама:

Быть может, прежде губ уже родился шепот, И в бездревесности кружилися листы, И те, кому мы посвящаем опыт, До опыта приобрели черты.

Он понимал такие состояния безумия от наитий и посещающую радость от прозрения. И, будучи блестящим пианистом, садился за рояль и, точно тапер, залихватски наяривал, напевая глухим баритоном:

Жил Александр Герцевич, Еврейский музыкант, Он Шуберта наверчивал, Как чистый бриллиант.

И всласть с утра до вечера, Заученную вхруст, Одну сонату вечную Играл он наизусть...

И Двора догадывалась, что терпению его пришел конец и Димочка дуреет от голода и одиночества, и она, с усилием усмиряя себя, начинала подпевать.

Сначала получалось фальшиво задорно, но пелена беспокойства спадала, и они слаженно допевали:

Все, Александр Герцевич, Заверчено давно, Брось, Александр Скерцович, Чего там! Все равно!

Мандельштам и шутя вкладывал глубокий философский смысл: страдай не страдай, а жить хочется. А раз хочется, то и надо!

И здесь, и там 157

– Денег у нас с тобой все равно нет, – она имела в виду крупные сбережения, – пойдем кутить в ресторан?

– Может, дома? – упирался Дмитрий, – картошечки пожарим? – он страсть как любил пожаренную Дворой хрустящую картошку на сливочном масле.

– Ты ее принес? А где масло? В доме пусто!!! – набрасывалась она на смутившегося супруга. А он радовался ее азарту и напористости, болезнь прошла – делал он заключение.

– Дима, ну почему ты не скажешь, что это безумие? Зачем мне столько играть?

Дом пришел в упадок! – нападала она на него, зная, что это лучший прием в защите.

– Мне так нравится, – отвечал он и не кривил душой – разве может быть музыка под ее пальцами неудобной для него?

А в подобном случае с Дмитрием – когда он мучился над очередным опусом, – Двора становилась тихим ангелом. Терпела его тяжелую молчаливость и прощала рассеянность и обнаруживающийся эгоизм с раздражительностью и вспыльчивостью. Вдруг ниоткуда всплывшие дворянские замашки, например: где льняные салфетки, от бумажных теряется вкус еды, или не тот нож, или мешающий свободно дышать одуряющий запах ландышей. Подай то, убери это, принеси то, сам не знаю что? И так далее...

– Ну все! – заходилась криком Двора. – Слуг нет! Барин объявился из своей степи, обойдешься!

Кризис улетучивался, и они устраивали праздник на двоих с цветами, роскошным ужином и шампанским. Двора все ему прощала и баловала тепленькими творожными кексами, которые научилась печь, до этого не только не умеющая печь, но и готовящая без фантазии и по необходимости. Его преклонение перед ней она не могла воспринимать без иронии, в зрелом возрасте ее посетил скептицизм, пришедший на смену трезвости.

И все-таки их союз стал редким случаем судьбы, взаимопроникновением в суть вещей, в стержень основания, в красоту и правильность жизни. Ту правильность, которая не сдерживала естественные порывы души, делая жизнь легкой при самых затруднительных обстоятельствах. Им так было хорошо все эти годы, что не заметили укоренения своих странных привычек, и к старости это был симбиоз, единый организм. И разногласия, ссоры, недовольство друг другом были такими ничтожными, словно слабость другого стала и чертой их общего характера. А разве можно серьезно сердиться на самого себя? Что уж там говорить, к себе мы чрезвычайно снисходительны. Мы любим себя всякого, даже и замечая этого. ОниОни уже поодиночке и не ходили никуда. В некоторой степени старость привлекательна. Время не заполняется стремлением к грандиозным свершениям, а неспешная монотонность освежалась ими посещением филармонии да премьер в театрах.

– Кстати, – заметил Дмитрий после одного из концертов, – тебя ведь не смущает, что некоторые пианисты держат ноты на пульте во время выступления, а дирижер может сидеть перед оркестром на высоком табурете?

– А почему меня это должно смущать? Странный ты какой-то. Мы слушали музыку в великолепном исполнении, и это главное, я даже не заметила эти подробности, – и добавила задумчиво, как будто оберегая в себе впечатление от концерта: – какие же мы с тобой счастливые.

Людмила Артамонова- Луценко

– Я заметил, что ты стала сентиментальной, трогательными тебе кажутся даже старческие немощи, – подзадорил ее Дмитрий.

Дворе не хотелось ему возражать. То, что он увидел наконец, было заложено в ней от рождения, но жизнь не позволяла, в большей своей части, быть слабой, чувствительной, ломкой. А сейчас – да. Можно рядом с Дмитрием позволить себе быть сентиментальной. И, не объясняя причины, рассмеялась. Повернувшись к зеркалу, она увидела крепкую, здоровую, зрелую и уверенную женщину со смелым взглядом строгих глаз.

– Это я-то сентиментальная и томная барышня? Ха-ха! – и в своей манере быть объективной, припечатала: – Скоро и мы с тобой немощными станем, не так далек этот срок. Но, согласись, теперь мы чрезвычайно избирательны и слушаем исключительно больших мастеров.

– А вот это нам не в плюс, – возразил он Дворе, – помнишь концерт лицеистов?

Мы ведь пошли только по настоятельному приглашению. Исполнялись мои произведения. А какие дети! Как играли! Настоящие виртуозы!

– Подумаешь! Мы в их возрасте были не хуже. Но ты прав в другом. В детском исполнении особая прелесть, это как первые подснежники – умиляют до восторга.

Но кроме игры меня восхитил их характер.

– Да, заметила ты верно. Такие маленькие козявки, а инструментами командуют лихо!

– Все теперь для них, – вносила равновесие в беседу Двора, – прекрасные инструменты, филармонический зал, нарядная одежда. И все такие сытые и умытые.

Словом, херувимчики.

– Так это же отлично, а ты брюзжишь.

– Да нет. Я им просто завидую. Мне бы такое детство.

– Каждому свое. На их век тоже напастей достанется, не тех, так иных, – и с грустью добавил: – наше время отлетает в бездну.

– Точнее не скажешь, разумный мой, – и столько нежности сквозило в ее голосе, что он поблагодарил судьбу за то, что нашел свое душевное прибежище рядом с такой особенной женщиной.

В те годы Двора внутренне стала спокойна. Дочки работали, обзаведясь семьями, появились внуки. У Стеллы – сын Ян, а у Зинули – дочка Лизонька. Когда Стелла назвала сына Яном, сердце в Дворе защемило – опять Янек дал о себе знать. Дочь не могла помнить, что так она называла ее отца. Что это? Как объяснить? Но прошлое Двору уже не томило. Грусть была тайной и светлой. Воспоминания о Янеке не приходили, они были постоянными. Сознание не усмирялось действительностью, как бы хороша она ни была.

Стелла и Зина переселились жить в Канаду. Двора не отговаривала их от этого шага, хотя расставание с ними было тяжелым испытанием для нее. У них своя жизнь, личные амбиции, и хватит мне диктовать, они совсем взрослые и в моих советах не нуждаются, успокаивала она себя. Она верила им и знала их цену ответственности перед жизнью. Постоянно в письмах они просили Двору переехать с любимым ими Дмитрием, волнуясь о них. Но Двора не торопилась, придумывая основательные причины отказа, а сама собиралась с силами. Стало вдруг понятно, что их личной жизни с Димой приходит конец. Наступает полоса зависимости от детей, и для ее сильного характера было это страшным испытанием.

И здесь, и там 159 Ей уже давно не грезилась дивная Голландия, но привычка не вставать сразу по пробуждении осталась. Ее пятиминутки стали представлять томительные глухие звуки и шорохи или расплывшуюся мутную акварель. То, что нельзя выразить словами. И это тревожило ее в первой половине дня. Двора чутко прислушивалась к себе, но, кроме тревоги, ощущений не было.

И вдруг, совершенно на пустом месте, без какой-либо видимой причины, с Димой случилось кровоизлияние в мозг. Это было предупреждением, вспомнила она свои наития во сне, а я не поняла. Она корила себя безосновательно, у инсульта множество причин для возникновения, и приходит он варварски внезапно. И теперь она жила в постоянной тревоге, и Дима стал главной ее заботой. Так как он был ветераном войны, орденоносцем и знаменитым композитором, лечением его занимались лучшие профессионалы от невропатологии. И он, благодаря своему жизнелюбию и стараниям Дворы, шел на поправку.

В один из дней уставшая до изнеможения Двора задремала на минутку, присев в кресло. И странное состояние посетило ее, словно жизнь без жизни. Ей казалось, что скользит она в замкнутом пространстве и не может найти опору. Что-то мешало ей сосредоточиться и настроиться на определенную и волнующе важную мысль. Мучительность состояния определялась невозможностью связать разрозненные представления в определенность.

Одним словом – маята. Маята, как спутанный клубок мыслей в очертаниях невыговоренного, но, несомненно, сверхважного и значительного. Эта важность неизвестно чего заставляла страдать. Стараясь выпутаться из этого кошмара, она, наконец, ухватилась за возникший словесный пунктир, пробившийся в сознание, – я жива, я есть, я жива, – как будто кто-то бездушно, монотонно повторял ей это. И, ухватившись за эту линию повторов, она увидела себя со стороны, сквозь пелену и размытость красок, такой беспомощной, с неимоверными усилиями раздвигающей непослушными руками какую-то прилипающую рваную ветошь в мутном потоке. Так не живут, так мучаются и страдают на том свете, определила она. И в этой мысли уже была конкретность. С ощущением легкой тошноты все вдруг померкло, она опять впала в забытье. Возвращение в реальность сопровождалось чудовищной рвотой с криком страха, захлебыванием и страшной болью.

Крик страха и отчаяния усиливал боль физическую, но теперь такую желанную в очевидности жизни, словно наступило облегчение.

Двора в доме была одна. Дмитрий находился еще в больнице.

Тошнотворно-омерзительный запах рвоты, горечь слюны вызвали в ней отвращение к себе и такую жалость, что были подобны приговору с просьбой: убейте меня! Я не выношу этой мерзости – это не я! Убейте! Вот и пришла эта желанная реальность, но такая убийственно противная.

И уже умытая, прибранная, в батистовой с кружевом рубашке, лежала она притихшая, с непониманием, что это было. Это была уже другая Двора.

Именно перерожденной стала она от пришедшего решения проститься со всем и отказаться от всего. От жизни без себя привычной.

Лучше страдать в сумерках небытия, чем быть униженной болью и беспомощностью, думалось ей.

Двора оттягивала, насколько возможно, переезд к детям в Канаду, давая возможность прочно обосноваться им там. Зная, что будут они с Дмитрием, совсем больные, только обузой, все же считала правильным быть рядом с детьми перед Людмила Артамонова- Луценко смертью. Двора уже спокойно думала о своей кончине. Ведь это так естественно в жизни, уверяла она себя.

– Умирать надо рядом с детьми, – убеждала она и Дмитрия, понимая, как от многого им придется отказаться. Из библиотек изымут Димину музыку, придется оставить его ордена. Ей казалось, что это убийственно для него. Но он обнял ее и просил не беспокоиться: время все расставит на свои места, и моя музыка не пропадет, если она чего-то стоит, а ордена в моем сердце и греют только оттого, что я выполнил долг перед Отечеством и не опозорил свою родословную.

Двора была благодарна ему за понимание, – не дай Бог стать беспомощными здесь, – она хорошо знала своих детей – они не оставят нас, они прилетят, бросив все, и будут рядом. Как надолго затянется болезнь? Кто может заранее знать, сколько отпущено времени на прощание с жизнью?

– Нет, нет и нет! – твердила себе Двора, – я не позволю свою уже никчемную жизнь ставить выше их положения. Не позволю разрушить их еще хрупкое благополучие! Они поймут!

Стелле и Зине стали понятны благородство и любовь к ним мамочки, ее жертвенность и мудрость. Потом...

Эгоизмом Двора не страдала и всегда стремилась к справедливости, но сейчас она в своих стремлениях заблуждалась или не хотела видеть из гордости, что дочки ее обожали, и не только как маму. Она для них была и осталась эталоном правдивости. И чем дальше будет отодвигаться время в разлуке, тем более дорогими становились воспоминания о мамочке, тем чаще приходили мысли, почему так редко обнимали ее, целовали, заменяя любовь только заботой, а нежность прикосновения – подарками, которые мало что для Дворы значили.

И только слова прощения, как в детстве, все чаще и чаще приходили на ум.

Радость встречи с детьми и внуками заставила Двору вычеркнуть из головы воспоминание о страшном приступе. Все сосредоточились на обустройстве нового комфортного жилья для Дворы и Дмитрия. И эта суета наполнила Двору силой, и все стало как прежде... Ценные указания, как следует жить, сыпались на детей в изобилии. Стелла с Зиной только успевали уворачиваться от мамочкиных претензий, несовместимых с настоящими обстоятельствами.

Любимый девочками Дмитрий так и не смог поправиться после своего первого инсульта. Восемь лет болезнь медленно прогрессировала, и это было мучительным укором для всех. Он потерял память и все нормальные функции человека. Он не понимал своего положения, а окружающие сознавали, что его нельзя спасти.

Для Дворы его смерть не стала облегчением, она любила его всякого, но в горе ее поддерживала мысль, что в ином мире Дима освободится от земного страдающего тела и душа его опять запоет волшебными по красоте мелодиями. Отмучился, как говорили в старину верующие люди. После погребения Дмитрия Стелле и Зине был от нее наказ: после моей смерти кремируйте меня и захороните к Мите.

Так, по-домашнему, она назвала его впервые.

Двора вспомнила свое познание небытия после скорбного прощания с Митей. Результат был предопределен. У Дворы обнаружился рак. Будто утихнув, ее болезнь затаилась, пока нужны были силы для Мити. Дочкам стало страшно, как теперь потерять маму? Двора мучалась, и дети мучались вдвойне. Страдания от боли стали невыносимыми, даже с сильнейшими препаратами, да и облегчения душе обезболивающие лекарства не приносили.

И здесь, и там 161 К операции ее готовили осторожно, скрывая истинную картину, но напрасно.

Двора давно догадалась о своем диагнозе, не стремилась обмануться и разувериться в нем. Сопротивление бессмысленно, я подошла к порогу вечности, осознавала она.

Пришел день операции. Она была безучастна и отстраненно сосредоточена.

От наркоза все в ней зыбко заколебалось, убаюкивая, как младенца, и она, почти как невесомое перышко, понеслась в потоке, мягком, свежем, любимого ею сиреневого цвета, и аромат вдыхала сирени. Это я! Эта красота – я! И невесомость, и прелесть, конечно, все это я! Какой восторг! Двора умела восхищаться и благодарить. Главное, что отступил страх. В этой легкости было освобождение от мук, от боли, от ответственности за все на свете.

– Неужели все это мне? За что? Что я такого сделала?

– Заслужила любовью и преданностью любви, – был ответ голосом строгим, но участливым, и она, удивляясь, все же поверила, успокоившись.

– Операция прошла успешно, – услышала Двора отдаленный слабый голос, – как вас зовут?

– Двора, – с усилием разжала губы она без желания говорить и уже с раздражением на хирурга, что не дает понежиться.

– Вот и хорошо, можете продолжать спать, – и, словно извиняясь за свою бестактность, доктор приложил прохладную ладонь к ее руке.

Она уже не слышала последующих за этим слов: «Скоро вы сможете забрать маму домой», – потому что провалилась в темное никуда – в пустоту. Это был глубокий, нездоровый послеоперационный сон.

Очнувшись, Двора ужаснулась неизбежной зависимости от лекарств и обреченности стать обузой для детей. Ей, такой самостоятельной всегда, было стыдно своей беспомощности. Жизнь не радовала. И этот стыд она прикрывала излишней капризностью и требовательностью, добиваясь, чтоб дети до последнего не понимали, что дни ее сочтены. Она ведь и на операцию шла с легкостью, имея тайную надежду умереть на операционном столе. Не получилось. Надо освободить детей.

Пора, пора. Словами им этого не объяснишь. Она устала от потерь. Как такое сказать и объяснить дочкам?

Стал мучить сон операционного содержания: ее куда-то везут на каталке, всюду кровь, стоны, крики, она ничего не может понять, вклиниваются ужасы небытия, стремительные провалы в бездну, – так что просыпалась она в ужасе, а засыпала только со снотворным.

Двора с нетерпением ждала развязки, она знала, что скоро умрет, и настойчиво напоминала Стелле и Зине, что и как надо делать без нее. Ощущая себя садисткой, она, тем не менее, вдалбливала в головы дочерей последние наставления и нравоучения. Эти навязчивые напоминания, как вопли при уже случившейся трагедии, притупляли у дочерей страх перед неминуемой смертью мамы. Да, это произойдет когда-нибудь, но что говорить об этом заранее. Они не могли ждать ее смерти, а наоборот, были уверены в ее выздоровлении: раз к мамочке вернулся ее доставучий характер, то будет жить, слава Богу.

Двора не отдавала отчета в своем поведении, заполнена была лишь одной мыслью: я лишняя на этом свете, пора прощаться, я очень устала, очень.

Смирение как желание выпить чашу страдания до конца пришло неожиданно. Сила убежденности в этом окрепла, и грех было жаловаться на сегодняшний Людмила Артамонова- Луценко день. Он пройдет, как и вся жизнь. Дети отмечали ее особенную рассеянность, но считали, что это естественное состояние после операции. Кто только в ней не ошибался? Пожалуй, кроме одного, того славного и единственного, кто завладел всеми ее чувствами, всем существом ее и не отпускал, прося встречи, но уже там – через Лету.

– Иди ко мне, любимая. Я истосковался весь, – молил он, – мне плохо без тебя, невыносимо плохо.

– Подожди еще немного, еще чуть-чуть потерпи. Я приду, уже скоро приду, я слышу тебя, мне тоже без тебя жизнь не нужна, – она слышала Янека и отвечала осознанно, зная, что все скоро закончится для нее на этой земле.

Потух интерес ко всему, мысли витали за пределами жизни. Она подолгу смотрела на свои руки, бесчувственно протянутые поверх покрывала. Двора не любила их форму. Широкая ладонь с раздвинутыми пальцами утратила свою гибкость, и квадратность кисти подчеркивали худоба и обтянутость прозрачной кожей.

Однако не была утеряна подвижность и чуткость пальцев. Неосознанно пробегала она ими в стремительном пассаже, совершенно не замечая этих движений.

Это была идеальная рука пианистки, рабочая рука исполнителя, не украшенная никогда браслетами, которые Двора любила более всех украшений, хотя их не носила, считая свои кисть и запястье лишенными изящества, но в глубине души любила свои руки и оберегала их всю жизнь как единственную силу в самоуважении и источник тайной радости превосходства перед другими исполнителями.

Только кончики пальцев помнили все ее переживания и радости оттого, что через них рояля касалась ее вдохновенная душа, и то, что она чувствовала, она слышала в ответ от инструмента. И сейчас Двора испытывала гордость и счастье от мысли, что руки ее не подводили никогда.

Бойкий лучик проник через щелку в опущенные жалюзи и заметался по палате, успокоившись на ее руке подобно легкому поцелую. Что-то поменялось в Дворе.

Болей не было. Было покойно душе. Отчего-то стало важным, чтобы люди, которых она ценила и которые были на нее похожи, помнили ее долго. В этом она обретет помощь там, где ей пока страшно, но необходимо найти свое успокоение.

– Наша мама умерла, – услышала Люда, осекая радость от голоса Зины в телефонной трубке.

Как ни далека Канада, а мамочкину просьбу дети помнили и выполняли, доверяя ей полностью.

– Вы все выбросите после моей смерти, расфурычите, а Люда совсем не такая.

Она будет помнить меня всегда, – постоянно напоминала дочкам Двора, сознательно коварно обижая, чтоб не расслаблялись и чтили ее главенство.

– Для чего ей твое барахло? – не понимая, возмущалась Стелла. – У нее своего более чем достаточно. И почему ты так много внимания уделяешь этому? – И подумала: ну, полный маразм. И без того хлопот хватает, с ума сойти от нее можно.

Знала бы она, что Люда для нее – воспоминание о самом светлом и безоблачном, это ее Ляля и Лялик вместе взятые.

Это сопоставление возникло случайно. Дети не понимали, что всю жизнь она берегла их, контролировала незаметно и направляла порой самым категоричным образом. Уж что-то очень часто упоминается Люда в разговорах, и все прежние подруги отошли на второй план. И почему такое редкое единодушие между сеИ здесь, и там 163 страми? Пора разузнать самой, твердо решила Двора и план составила оригинальный.

Зная, что Стелла придет на работу на час позже, заранее отпросившись с работы ради консультации у дантиста, Двора к этому часу отправилась в колледж.

Врунья, рассердилась она, услышав из класса сонату Бетховена. Никогда я не слышала этих интонаций глубокого страдания в ее исполнении, может, серьезно больна и от меня скрывает? Не раздумывая, требовательно постучалась и, не ожидая разрешения, решительно распахнула дверь.

За роялем сидела не Стелла. Двора застыла на месте. На нее смотрели, повернувшись на стук в дверь, глаза Ляли, обведенные темными кругами, и в первое мгновение, взгляд был повернут внутрь, как у незрячей. Тоненькая, с длинными темно-русыми волосами, она поднялась из-за инструмента с немым вопросом в огромных, бездонных Лялиных глазах.

– Здравствуйте, я хотела бы видеть Эстеллу Яковлевну, – в замешательстве и оцепенении произнесла Двора. Она видела только эти глаза – они, они, откуда?

– Добрый день. Проходите, пожалуйста. Она будет минут через двадцать. Можете подождать ее здесь, если позволяет время, – она указала на стул возле окна.

Тембр голоса Люды был звонкий, колокольчатый.

Внимательно всматриваясь в лицо Дворы, она спросила:

– Вам не помешает, если я буду играть?

– Нет, нисколько, занимайтесь, пожалуйста, – Двора уже успела все в ней рассмотреть и отметила, что юбка джерси темно-синего костюма коротковата для педагога, но простила ей это за гармоничность облика.

То, что она услышала (а это была вторая часть третьей сонаты Бетховена), заставило забыть, что за роялем не профессиональная пианистка. Звучала музыка в выразительном исполнении, так что Двора заслушалась, но профессия педагога заставляла неосознанно отмечать недостатки: не хватает глубины и тяжести в фортиссимо, слишком детализирует, от того пропадает сквозное развитие, внутренне скованна.

– У кого вы в консерватории занимались по фортепиано? – в паузе спросила Двора Люду.

– У Сульской Софьи Максимовны, – ответила та и добавила с трепетом: – я ее очень любила, просто обожала. Она для меня была самым красивым человеком в консерватории. Софья Максимовна на сцене была настолько музыкальна, что не назвать ее исполнение поэтичным просто невозможно… Что это я так расщебеталась перед незнакомым человеком? – Но уже не могла остановиться и, светло улыбнувшись, продолжила: – Когда я ошибаюсь или беру неверную интонацию, всегда внутренне звучит ее замечание: привет из Кисловодска! С грассирующим эр.

Она могла бы еще много рассказать о Софье Максимовне, но дверь стремительно распахнулась и влетела Стелла, с порога со смехом протягивая Люде пакет.

– Я так торопилась, чтобы не опоздать, но мороженое по пути купила. У нас есть пять минут? А то растает, – и, без остановки: – ой, мама, привет! Как ты здесь оказалась? Что стряслось? Вы познакомились?

– Совсем нет, – милостиво произнесла Двора, – за дверью я подумала, что играет Стелла, но удивила манера, – она повернула к дочери лицо, – все хохочешь да веселишься, вот трагизм тебе и не доступен.

Людмила Артамонова- Луценко

– Уколола все же, что еще не так? – Стелла действительно смеялась, раскусив мамину хитрость со знакомством. Двора и не догадывалась, что для дочек она давно предсказуема. Все теперь для них в ней было шито белыми нитками.

– Ничего и не произошло, – заметила Двора серьезно, – я шла в консерваторию и заглянула на минутку. Что я могу соскучиться, тебе невдомек. А теперь не буду вам мешать. Но уйду только с твоим мороженым. Ты и так пончик, обойдешься, – она достала из пакета вафельный стаканчик с пломбиром и, попрощавшись, ушла.

Двора была в таком приподнято-радостном настроении, что, не справляясь с эмоциями, пройдя несколько шагов, уселась на свою излюбленную скамейку напротив консерватории. И тут же увидела спускающегося по ступенькам своего Митю.

– Эй, сюда! – Двора звала его к себе, махая рукой так энергично, что мороженое выскользнуло из ее руки. И, беспричинно смеясь, они завернули в кафе за углом и заказали себе кофе с мороженым, а потом Двора предложила выпить по бокалу вина.

– Что за праздник? – поинтересовался Дмитрий.

– Да так. С Людой познакомилась.

– Понятно. Значит, понравилась, раз так цветешь. И с первого раза?

– Представь себе. Она играет хорошо, – добавила Двора как аргумент существенный.

Он-то знал, что копать надо глубже, но оставил выяснения на потом.

А Люда объясняла Стелле, что и представить не могла, что эта внушительная дама – ее мама.

– Не знаешь ты нашей мамочки. Она уверена была, что меня не будет. Она на тебя пришла посмотреть, и ты ей понравилась, я уж ее знаю, – успокаивала Стелла подругу.

Позже они с Зинулей пользовались этим. Если маме что-то было не по вкусу в них, они все сваливали на Люду: а Люда одобрила, а Люда посоветовала. И Двора успокаивалась. Авторитет Люды держался на не очень понятной для самой Дворы логике… Люда – это Ляля, а Ляля – это очень хорошо. А любят не за чтонибудь, а потому... Просто так, как душа велит.

Зина для себя решила, что выполнит все, о чем просила мамочка перед смертью, – мама наша и с того света достанет, так уж лучше подчиниться. Зинина тонкая ирония, мягкий юмор украшали ее хрупкую натуру, созданную природой для наслаждения и неги, но воспитанную мамой в умении по-боксерски держать удар до победы.

За этой внешней эфемерностью скрывалась душа волевая и цельная, но не с прямолинейной категоричностью и отвагой, как у мамы и Стеллы, а с папиной тонко-деликатной последовательностью. Может, с толикой прозорливости, но, конечно же, без обидной хитрости.

Зина отчетливо помнила мамины наставления, но следовали им, к сожалению, сестры спустя рукава. Двора предупреждала Зинулю: ты должна много над собой работать и стать лучше всех. Помни своих родителей. Ни на кого не надейся, держи денежки в кулачке, и весь мир тебе улыбнется. Это твоя главная защита.

Правда, что касалось денег, то так учила Двору ее мама, познавшая в войну весь ужас нужды. Но Двора имела дырявые руки, в которых денежки не удерживались, такие же по наследству достались и Зиночке.

И здесь, и там 165 Люда чувствовала и верила, что память о близких людях, ушедших навечно, священна. И, следуя своим убеждениям, пришла на встречу с Зиной со свечами из иерусалимского храма Гроба Господня. А придерживаясь обычая, принесла вино «Кагор» и кое-что из закусок. Пирог она испекла с курицей, как любила Двора.

Помянули мамочку по христианскому обряду, другого Люда не знала. Да и этот был весьма условным, не по канону.

Молитва «Со святыми упокой», произнесенная с любовью и верой, сопровождалась таким живым колебанием пламени свечи, что они ощутили присутствие духа Дворы. Это была любовь.

– Поклянись нашими детьми, что выполнишь мою просьбу, – Зина смотрела на подругу строго и требовательно.

Какой ужас! – пронеслось в сознании Люды. И следом, отрезвляя: но ведь Зинуля такая родная, она не попросит невозможного от меня. Но все равно было страшно произнести: клянусь, – словно прыгнуть в бездну.

Зинуля улыбнулась, засветилась тихой радостью, раскрывая зажатую ладошку:

– Возьми, это от мамы. – На раскрытой ладони светились золотые сережки – маленькие такие цветочки с россыпью бриллиантов. И, видя скованность Люды, мягко добавила: – Прости меня, я знала, что просто так ты не возьмешь, а теперь выполняй обещание. Эти сережки были моим подарком маме, а теперь я рада, что они у тебя.

У обеих лились слезы, словно Двора стояла между ними, объединяя. Это были слезы, смягчающие горе. Скорбь не пройдет, но станет со временем тихой и глубокой, и живое с неживым соединятся и преобразуются в свет очищающий, без боязни за будущее.

Затем Зина развернула серую кружевную мантилью:

– Это Стелла привозила маме в подарок из Испании. А это любимая мамина кофточка, еще из прежней жизни здесь, – она протягивала Люде ажурный свитерок из хлопка такой классики, что модным остается всегда.

Двора имела строго-изысканный вкус, и дети старались дарить подарки в ее стиле. Их мама без ложного шика, а очень просто могла подчеркнуть особенную стать, приобретенную в постоянных ограничениях, и выделялась в обществе своей безупречной репутацией профессионала и, конечно, строгой красотой. Только красотой были наполнены последние мгновения Дворы на этой земле. Это были мысли о счастье жить в детях, в музыке, в любви. В вечную жизнь она вошла со спокойно-просветленным сердцем. Двора всех простила, и дух стал свободным.

И душа ее витала повсюду, и прежняя жизнь светилась эпизодами важными, но теперь такими призрачными, как во сне, где все спуталось и перемешалось. Ей было хорошо, и даже страшное не казалось страшным, и все воспринималось законченной формой, идеальной в своем построении, со светом и без боязни.

Двора не видела своих родных – отца с мамой, Янека, Дмитрия, самых своих теперь желанных, – но ощущала их присутствие чувством, ранее ей не знакомым и необъяснимым. Она вместила их всех в себя, и ей удалось передать им свою любовь.

Двора еще понимала, что земное здесь неуместно, но она пока не могла вникнуть в эту новую жизнь. И странным было слышать Большой вальс из балета «Лебединое озеро» Чайковского, но было присутствие нежнейшего прикосновения абсолютной свободы.

Людмила Артамонова- Луценко

–  –  –

СДРУЖИЛИСЬ ДВА ЖУРНАЛА...

Я рад представить белорусским читателям стихи нижегородских поэтов.

Так получилось, что наши два журнала – минский «Новая Немига литературная» и нижегородский «Вертикаль. ХХI век» – вот уже несколько лет тесно и плодотворно сотрудничают. Хотя я бы наши отношения определил более тёплым словом – дружат. Потому что только добрые друзья приглашают друг друга в гости на страницы изданий или на литературные праздники. И мы рады, что к нам на традиционный, 46-й по счёту Всероссийский Пушкинский праздник поэзии кроме гостей из Алтайского края, Татарстана, Мордовии, Кирова, Оренбурга, Санкт-Петербурга и Москвы приехал и замечательный поэт из Минска Анатолий Аврутин – постоянный автор журнала «Вертикаль. ХХI век». Там-то он и познакомился с нижегородскими поэтами, чьё творчество я сейчас представляю.

Ярослав Кауров, Борис Селезнёв, Галина Таланова, Светлана Леонтьева, Маргарита Шувалова, Наталья Стручкова и, разумеется, патриарх нижегородской поэзии Валерий Шамшурин – всё это самобытные поэтические голоса, которые в полную силу зазвучали в этом тысячелетии, так непросто, трагически начавшемся для нашей страны.

Все поэты разные по своей судьбе.

Ярослав Кауров – доктор медицинских наук, автор многих научных статей, монографии и одного открытия. Он всей душой влюблён в ХIХ век русской поэзии, и отголоски этой любви звучат в его стихах. Оттого в них так много романтики, если угодно – гусарства. Но всё это «покрыто» чистым душевным порывом автора и потому воспринимается не чем-то вторичным, а, напротив, исключительно первозданным, авторским.

Валерий Сдобняков Светлана Леонтьева, напротив, «дитя сегодняшнего века». Она окончила Нижегородский государственный университет и Литературный институт им.

А.М. Горького. Её поэзия импульсивна, энергична, порывиста и в то же время житейски сосредоточенно мудра. Это огромная влюблённость в мир, где есть и воспоминания о родителях, и грусть об ушедшем детстве, и бесконечная преданность любимому человеку, и переживание за будущее собственных детей.

Её стихи – это признание в любви к жизни.

В отличие от Леонтьевой поэтический мир Галины Талановой раздумчивее, спокойнее. Здесь, может быть, сказывается и то, что Галина учёный, кандидат химических наук. К тому же творческое дарование Талановой органично совмещает в себе и поэзию, и прозу: на упомянутом мною Пушкинском празднике поэзии ей вручили диплом лауреата литературной премии за повесть «Голубой океан».

А вот в стихах Бориса Селезнёва много горечи, граничащей с пессимизмом.

Вопиющая социальная несправедливость современной России терзает сердце поэта, которое буквально кровоточит строками. Порой стихи Селезнёва читать невыносимо больно, но в то же время именно они подчас пробуждают в сердцах читателей желание обратиться к вере наших предков, к спасительному Православию.

Маргарита Шувалова и Наталья Стручкова – это поэты уже иного, молодого поколения. Я всегда с большим интересом читаю их новые стихи и радуюсь, что окружающий мир – как внешний, так и духовный, чувственный, – раскрывается перед ними всё полней и красочней. Я думаю, что эти два одарённых поэта ещё только в начале своего творческого пути. Но первоначальная заявка ими сделана очень интересная и многообещающая.



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
Похожие работы:

«NEW DEVICES RAU Scientific Reports. Computer Modeling & New Technologies, 1998, Volume 2,79-82 Riga Aviation University, Lomonosov Str.1, Riga, LV-1019, Latvia ВОЗДУШНЫЙ ЗАЗОР ИНДУКТОРНОГО ВЕТРОГЕНЕРАТОРА Н.Н. ЛЕВИН, А.Д. СЕР...»

«Обрабатывающий центр с ЧПУ Когда конкурентоспособность означает способность ответить на сложные вызовы Made In Biesse Рынок запрашивает изменения в производственных процессах, которые позволили бы принять как можно боль...»

«ПЕРМСКІЯ Выходятъ еженедльно по сре­ Подписка принимается въ ре­ дамъ. Цна за годъ 5 рублей дакціи Епархіальныхъ Вдомо­ съ пересылкою, какъ и безъ стей, при Пермской Духовной пересылки. Консисторіи, въ Перми. 22-го С е н т...»

«П А М Я Т Н И К И Л И Т Е РАТ У Р Ы Андрей ПЛАТОНОВ ЮВЕНИЛЬНОЕ МОРЕ (Море юности) im WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2003 Текст печатается по изданию: © "Im Werden Verlag". Coставление и оформление. 2003 http://www.imwe...»

«Важные правила для полноценного поклонения ] Русский – Russian – [ Абу Ясин Руслан Маликов 2014 1435 " " 5341 4102 Хвала Аллаху, Господу миров! Он сделал совершенной для нас нашу Религию, исполнил свою милость к нам и до...»

«И ЗВЕС ТИЯ К А Р Е Л Ь С К О Г О И К О Л Ь С К О Г О Ф И Л И А Л О В АН СССР №5 1958 В. С. ВОРО НО ВА П О Я В Л Е НИ Е ВСХОДОВ ХВОЙНЫХ П ОР ОД НА ВЫРУБКАХ ПРИ РА З ЛИ ЧН О М СОСТАВЕ НАЗЕМНОГО ПОКРОВА Н еравном ерное и н едруж ное возобновление древесны х пород после вы...»

«Кулинарные фантазии КОПЧЕНИЕ ВЯЛЕНИЕ СОЛЕНИЕ ЗАПЕКАНИЕ Составитель О. В. Бабкова Москва, 2011 УДК 641/642 ББК 36.99 К55 Составитель О. В. Бабкова К55 Копчение, вяление, соление, запекание / [сост. О. В. Бабкова]. — М. : РИПОЛ кла...»

«Международный союз электросвязи Cognitive Radio Systems SATELLITE N VIGATION A Исследовательсские Исследовательские сследователь и сследовательские доовательс ательск е Ra d i oc ommuni c a t i on Sec t or комиссии МСЭ-R IMT ADVANCE...»

«його сильній, прямолінійній натурі. Гайденко, так би мовити, природний Демократ, і селяни, інтуїтивно відчуваючи це, довіряють йому. Інша натура в Раденка. Син дрібного шляхтича, він ніколи не знав послідовної й упертої прац...»

«Владимир Владимирович Сядро Оксана Юрьевна Очкурова Яна Александровна Батий Валентина Марковна Скляренко 100 знаменитых мистических явлений Серия "100 знаменитых" http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=50...»

«33333333333333333 А. П. Беликов Кто оставил страну, будут лишены гражданских прав (OgiS. i. 338. стрк. 27–30): к причинам эмиграции из Пергама в 133 г. до н. э. бычно текст декрета народного собрания Пергама, принятого в 133 г. до н. э., используется только в связи с проблемой завещания Аттала III, но он редко станови...»

«А.Ю. СЕРЕГИНА НЕОСТОИЦИЗМ / ТАЦИТИЗМ И КАТОЛИЧЕСКАЯ ПОЛЕМИКА В АНГЛИИ НАЧАЛА XVII ВЕКА ТОМАС ФИЦГЕРБЕРТ И ЕГО ТРАКТАТ О ПОЛИТИКЕ И РЕЛИГИИ (1606–1610) В статье показано, что в европейской мысли на рубеже XVI– XVII вв. доминировали политические идеи, связанные с такими течениями, как тацитизм и неост...»

«КНИГА ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ ARDU БОРТОВЫЕ ВЕСЫ ДЛЯ ФРОНТАЛЬНЫХ ПОГРУЗЧИКОВ ООО "Мобильные весоизмерительные системы" г.Москва, ул.Братеевская 28/2, +7 (499) 394 04 01 www.ooomvs.com ВНИМАНИЕ! ! Правильная работа си...»

«Виктор Степанычев Пули над сельвой Серия "Викинг", книга 4 Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=152979 Пули над сельвой: Эксмо; М.; 2006 ISBN 5-699-19188-7 Аннотация Не знали террористы, когда захватывали "Боинг", летящий в Парагвай, что на его борту находится полковник Вадим Веклемише...»

«Приложение к свидетельству № 58887 Лист № 1 об утверждении типа средств измерений Всего листов 5 ОПИСАНИЕ ТИПА СРЕДСТВА ИЗМЕРЕНИЙ Расходомеры-счетчики ультразвуковые "ВЗЛЕТ РСЛ" исполнений РСЛ-212, РСЛ-222 Назначение средства измерений Расходомеры-счетчики ультразвуковые "ВЗЛЕТ РСЛ" исполнений РСЛ-212, РСЛ-...»

«УДК 821.161.1-3 ББК 84(2Рос=Рус)6-4 Л68 Лобусова, Ирина. Идеальное убийство. Мыслить как преступник / Ирина Л68 Лобусова. — Москва : Алгоритм, 2015. — 336 с. — (Анатомия преступлений). ISBN 978-5-906789-36-5 В книге речь пойдет о загадочных смертях знаменитых людей, вызвавших широкий общественный резонанс в свое время. Рафаэл...»

«УДК 519.876.5 КОМПЬЮТЕРНОЕ МОДЕЛИРОВАНИЕ СТРУКТУРЫ СЛУЧАЙНОЙ УПАКОВКИ СИСТЕМ СФЕРИЧЕСКИХ ЧАСТИЦ1 Т.П. Бондарева В статье рассматривается обобщённый алгоритм моделирования структуры случайной плотноупакованной системы сферических частиц. Приведены рез...»

«Собеседование: задаем вопросы работодателю И все-таки собеседование — это экзамен не только для соискателя, но и для работодателя. А на экзаменах что делают? Правильно, задают вопросы. При этом очень важно задать правильные вопросы, чт...»

«JHG Home Октябрь 2012 • Тишри–Хешван 5773 Программа H Дорогие члены общины, друзья и покровители ! С праздником Рош хаШана начался для евреев Новый 5773 Год. В воскресенье 16 сентября в 17:30 мы собрались в нашей синагоге. Каждый принес с собой к праздничному столу вегетарианское б...»

«УДК 82-31 ББК 84(7США) М 30 Маршалл Э. М 30 Рагнар – викинг / Эдисон Маршалл. – М. : Алгоритм, 2013. – 320 с. – (Сын Одина). ISBN 978-5-4438-0023-3 В рабство к великому вождю викингов, могучему и жестокому Рагнару, волею судьбы попадает маленький Огиер. Возмужав, он не желает мириться с рабство...»

«АННОТАЦИЯ к рабочей программе дисциплины Б1.Б.11 "Безопасность жизнедеятельности" 2015 год набора Направление подготовки 19.03.03 Продукты питания животного происхождения Профиль "Технология молока и молочных продуктов" Программа подготовки – прикладной бакалавриат Статус дисциплины в учебном плане: отн...»

«BEIJING GYLONGLI SCI. & TECH. CO., LTD. BEIJING GYLONGLI SCI. & TECH. CO., LTD. Высокоскоростной роторный пресс GZPL620 для двухстороннего прессования таблеток РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ И ТЕХОБСЛУЖИВАНИЮ Инструкции по эксплуатации высокоскоростного ро...»

«Алина Викторовна Калинина Консервирование для лентяек http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=658085 Консервирование для лентяек/ Алина Калинина: АСТ, Полиграфиздат; Москва; 2011 ISBN 978-5-17-073906-6, 978-5-4215-2251-5 Аннотация Если вы решились на за...»

«Зовтшня полтика та нащональна безпека ЗОВН1ШНЯ ПОЛ1ТИКА ТА НАЩОНАЛЬНА БЕЗПЕКА УДК 351 Д. Ч. 1МАНБЕРД1СВ КОНЦЕПТУАЛЬШ ОСНОВИ БЕЗПЕРЕРВН01 ПОДГОТОВКИ ДЕРЖАВНИХ СЛУЖБОВЩВ У КАДРОВ1Й ПОЛ1ТИЦ1 КИРГИЗБК01РЕСПУБЛ1КИ Розглянуто концептуальт nidxodu до безперереног тдготоеки державных службоеще як складоеог кадрово'1 полШики сучасного Кыргы...»

«Приложение к свидетельству № 57211 Лист № 1 об утверждении типа средств измерений Всего листов 4 ОПИСАНИЕ ТИПА СРЕДСТВА ИЗМЕРЕНИЙ Твердомеры Роквелла NEXUS 610RS, NEXUS 610RSB Назначение средства измерений Твердомеры Роквелла NEXUS 610RS, NEXUS 610RSB (далее т...»

«Андрей Платонов Одухотворённые люди "ФТМ" Платонов А. П. Одухотворённые люди / А. П. Платонов — "ФТМ", 1942 ISBN 978-5-4467-0392-0 "В дальней уральской деревне пели русские девушки. Одна из них пела выше и задушевнее всех, и слезы текли по ее лицу, но она продолжала петь, чтобы н...»

«Об образовании на территории муниципального района "Красногвардейский район" избирательных участков для проведения выборов Президента Российской Федерации 4 марта 2012 года В соответствии со статьей 19 Федерального закона "Об основных гарантиях избирательны...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.